Текст книги "Хрущевская «оттепель» и общественные настроения в СССР в 1953-1964 гг."
Автор книги: Юрий Аксютин
Жанр:
История
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 44 страниц)
Следующий оратор, главный редактор газеты «Правда» Д.Т. Шепилов, опровергая утверждения Молотова, «будто во всех документах ЦК и в речи на аэродроме, а также в докладе товарища Хрущева вместо анализа ошибок СКЮ в 1945 году, вместо выяснения того факта, что имели место отступления от ленинизма, везде выдвинута единственная причина – происки шайки Берии и Абакумова», призвал членов ЦК взглянуть на те документы, которые им были розданы, начиная с резолюции Коминформа 1948 г., и кончая «красной книжечкой», в которой также «указаны ошибки и отступления югославских коммунистов, сказано о роли государства, о классовой борьбе в переходный период и т. д.»{526}
Секретарь ЦК КПСС М.А. Суслов начал свою речь с теоретического обоснования такой внешней политики и тактики, которой «учил Ленин» и которая должна состоять в том, чтобы «дать максимум для того, чтобы, с одной стороны, наращивать и сплачивать миролюбивые антиимпериалистические и социалистические силы, использовать в своей борьбе всех и всяких возможных союзников (хотя бы и временно), а с другой стороны, – ослабить и разъединить силы несоциалистического лагеря, использовать противоречия внутри этого лагеря, изолировать и ослабить его главную силу – американский империализм, откалывать и удалять от империалистического лагеря неустойчивые или колеблющиеся силы или, по крайней мере, нейтральные из них, – те, которые не удалось ему привлечь на свою сторону»{527}.
Он тоже полагал, что Молотов «явно односторонне ворошил югославские выпады против Советского Союза и совершенно умалчивал о еще более крепких выпадах с нашей стороны»{528}.
По мнению Суслова, КПСС получила важный инструмент для воздействия и воспитания югославских коммунистов.
– А поставить вопрос так – что может служить альтернативой той политике, которую проводит наш Президиум сейчас по воздействию на югославских коммунистов? Только одно – нелегальная работа с перспективой вооруженной борьбы против нынешнего руководства. Этот расчет, товарищ Молотов, был у вас на вооружении. Он не оправдался. Да он и не мог оправдаться{529}.
Постоянные напоминания Молотова об осторожности и бдительности сами по себе имели бы известную ценность, полагал Суслов, если бы кроме них он развивал положительную платформу по улучшению отношений с Югославией, по улучшению и расширению возможности коммунистического влияния на СКЮ. Ведь и Президиум ЦК КПСС в своих решениях и письмах братским партиям тоже неоднократно напоминал о бдительности, о возможности рецидива оппортунизма и антисоветизма. – В чем же различие? Различие в том, что товарищ Молотов не имеет никакой положительной программы по данному вопросу и занимает позицию перестраховки и только перестраховки, позицию пассивности, глубоко чуждую марксизму-ленинизму, – сложил руки и сиди, жди неизвестно чего, поглядывая в разные стороны, как бы чего не вышло, бдительность проявляя{530}.
На вечернем заседании 11 июля первым выступил член Президиума ЦК КПСС, первый заместитель председателя Совета министров СССР и председатель Комитета по труду и заработной плате Л.М. Каганович. Он начал с того, что поставил вопрос:
– Отступаем ли мы от принципиальных позиций марксизма– ленинизма во имя каких-либо, хотя и частичных, выгод для интересов нашего государства?{531}
По его мнению, внимательное изучение доклада Хрущева, а также речей Булганина, Микояна и других показывает, что «мы не только не отступаем от принципов марксизма-ленинизма, а, наоборот,., опираясь на эти принципы.., укрепили позиции социализма и ослабили позиции империализма». Вместе с тем, он выразил сожаление по поводу того, что Молотов придал этому обсуждению некоторую неприятную, горькую приправу.
– Лучше было бы, если бы этого не было. Но, с другой стороны, для более глубокого понимания и этот спор сослужит хорошую пользу. Как говорится, нет худа без добра. Люди глубже, серьезнее поймут сущность этого вопроса и неправильных позиций товарища Молотова по этому вопросу, именно принципиальных позиций{532}. Теперь все видят и все признают, что мы одержали победу. Поддерживать старое очень легко, ума большого не требуется идти самотеком, потоком, конвейером. А вот повернуть конвейер и сказать, что он идет не туда, куда нужно, что это неправильно и вредно для государства, – вот эти политики признаются как крупные политики. В данном случае – это заслуга товарища Хрущева, заслуга ЦК, – под аплодисменты заявил Каганович{533}.
– Это выигрышное дело, – с деланной скромностью поправил его Хрущев.
– Безусловно, – согласился с ним Каганович. – Для этого стоило огород городить, стоило… ездить в Белград, стоило пережить некоторые неприятные моменты и даже стоило поссориться с Вячеславом Михайловичем Молотовым на этой принципиальной базе, чтобы добиться этих успехов{534}.
Касаясь причин разрыва с Югославией, Каганович не отрицал, что здесь много ошибок и преувеличений и что «ничего подобного не должно было случиться, чтобы был такой разрыв». И жаль, что, когда не удалось заставить Тито и Карделя признать свои ошибки, «когда добром не вышло,., тогда показали зубы и в зубы дали»{535}. В то же время он выразил глубокое убеждение, что, если бы Сталин был жив, то он, увидя, что не вышла смена руководства, а эти люди остались верны обобществлению средств производства и капиталистов к себе не пустили, «одобрил бы наше решение по вопросу об изменении отношений с Югославией»{536}.
Какой же вывод призвал сделать Каганович из обсуждения деятельности Министерства иностранных дел и его главы?
– Активизировать наш МИД, сделать его более глубоким в разработке вопросов, дать может быть новых людей{537}.
А лично Молотову он посоветовал не считать себя монопольно владеющим истиной при решении международных вопросов. По какому праву он совершает нападки на членов Президиума ЦК, особенно на Хрущева?{538}
Бурные, продолжительные аплодисменты прервали его вдохновенную речь, когда старый льстец с пафосом заявил:
– Приятнее всего то, что товарищ Хрущев вместе с нами растет и овладевает руководством нашим сложным государством и партийным организмом. Задачи у нас колоссальные… Мы имеем много начатых и неоконченных дел. Мы обещали народу, что дадим вдоволь обилие продуктов… Но сразу всего не решишь, для этого надо работать и работать и удовлетворять народ. Наконец, и ЦК, и Совет Министров, и все мы должны упорно работать над тем, чтобы поднять нашу оборону{539}.
Следующий оратор, член Президиума ЦК КПСС, заместитель председателя Совета министров СССР и министр электростанций Г.М. Маленков также полностью солидаризовался со всеми положениями («глубоко принципиальными и обстоятельными») доклада Хрущева и с той критикой, которая была высказана здесь, на пленуме, в связи с выступлением Молотова{540}. Он сказал:
– После всего, что стало известно членам Президиума ЦК о поведении товарища Молотова, мы вправе потребовать от него настоящего объяснения и вправе ожидать заявления об обязательстве исправить свое поведение, безусловно, отказаться от своих ошибочных взглядов{541}.
Член Президиума ЦК КПСС, первый заместитель председателя Совета министров СССР и председатель Госэкономкомиссии М. 3. Сабуров прямо заявил, что в основе расхождений Молотова с Президиумом ЦК по ряду вопросов лежат его отношения с Хрущевым:
– Я лично считаю, что для товарища Молотова товарищ Хрущев – неподходящая фигура. Это мое мнение{542}.
И посчитал возможным сделать такой вывод, что «товарищ Молотов не прочь, если бы Хрущев не пользовался таким доверием и той поддержкой, которую ему все оказывают»{543}.
На утреннем заседании 12 июля выступило 9 из записавшихся накануне 14 человек.
Член Президиума ЦК и председатель Президиума Верховного Совета СССР К.Е. Ворошилов признал, что, хотя «было много допущено нехороших вещей со стороны югославов», но «мы делали больше, мы делали очень много неправильных, грубых, я бы сказал, провоцирующих вещей»{544}.
– Товарищ Сталин за время войны поистрепал значительно нервы и воспринимал некоторые вещи болезненно. А нас информировали неправильно, подло лгали и настраивали всех нас против югославов. Если бы сейчас, дорогие товарищи, собрать все речи о югославах, которые мы произносили, все эпитеты, на которые мы не скупились, и прочитать все это, нам самим стало бы стыдно и немножко жутко{545}.
Упомянув о своих собственных сомнениях в вопросе, ехать или не ехать в Белград, Ворошилов высказал мнение, что Молотов в качестве главы советской дипломатии «должен был бы видеть все это раньше других и знать больше других эти специфические вопросы взаимоотношений с иностранными государствами»{546}.
– Я считаю, что Вячеслав Михайлович в этом вопросе глубоко заблудился. Обладая хорошими качествами, – твердостью и большевистской уверенностью в себе, – он в этом вопросе, в котором восемь лет… сами себя воспитывали на понимании, что мы имеем дело с врагами… и т. д. и т. п., – ему теперь нужно от всего этого отказаться… Он теперь, бедняга, никак не может оторваться от этой мысли, от этого представления{547}.
В связи с этим Ворошилов выразил желание, чтобы Молотов, «который на протяжении многих десятилетий шагал в ногу с нами (здесь, конечно, всякое бывает, ногу можно потерять, но потом выправиться и опять левую дать) – опять пошел с нами в ногу»{548}.
Общий же вывод первого красного маршала был таков:
– Мы должны быть терпеливыми и умелыми и не сметь, прямо нужно сказать, не сметь ставить каждое лыко в строку той или иной стране{549}.
Украинский драматург, член Всемирного совета мира А.Е. Корнейчук сказал, как больно было ему слушать ту часть речи Булганина, в которой говорилось о нападках Молотова на Хрущева и, сорвав аплодисменты, произнес настоящий панегирик последнему:
– Товарища Хрущева много лет знает наша партия, наш народ и воздают ему должное за его большевистскую настойчивость, непримиримость к врагам, за его широту взглядов, светлый творческий ум, огромный опыт строителя коммунизма, которого уважал, ценил и всегда советовался с ним по важнейшим вопросам гениальный товарищ Сталин{550}.
Восемнадцатым и последним оратором был первый заместитель министра иностранных дел А.А. Громыко. Он признал, что Министерство иностранных дел в югославском вопросе наделало очень много ошибок, что оно «являлось, как сейчас это совершенно ясно, грузом, который тянул назад»{551}. В аппарате МИДа, по его словам, рассуждали примерно так:
– Вероятно, этот вопрос обсуждается или обсуждался в ЦК. Возглавляет Министерство иностранных дел товарищ Молотов – уважаемый и авторитетный государственный деятель. И… раз эти вопросы не ставятся, значит их, вероятно, несвоевременно ставить. И для нас (по крайней мере, для некоторых руководящих работников МИДа) положение стало ясным тогда, когда мы случайно более или менее очутились на том заседании Президиума ЦК, где возник вопрос о посылке делегации в Белград. Тогда для нас стало ясно, что существуют серьезные расхождения между Президиумом ЦК, с одной стороны, и товарищем Молотовым, с другой стороны{552}.
И «со всей решимостью, на какую только способен», Громыко заявил, что позиция его шефа в югославском вопросе «является неправильной, глубоко ошибочной и несоответствующей интересам нашего государства»{553}.
Проиллюстрировав доклад Хрущева и выступление Булганина некоторыми фактами, имевшими место в 1945-1950 гг., он закончил свое выступление следующими словами:
– Министерство иностранных дел только тогда будет настоящим партийным Министерством иностранных дел, когда оно будет следовать линии Центрального Комитета нашей партии{554}.
Вслед за этим повторное слово было дано Молотову. На этот раз он начал с заявления о том, что, несмотря на свое сомнение в югославском вопросе, которое им высказалось на Президиуме ЦК и здесь, на Пленуме, он считал и считает «Президиум Центрального Комитета (и всегда так было) марксистским, ленинским центром нашей партии», и что допускавшиеся им «в отдельных случаях в пылу полемики» выражения вроде того, что «не соответствует ленинской линии» и т. п. следует рассматривать как «неправильные и недопустимые аргументы».
– Конечно, это была ошибка, неправильность. И об этом я говорил на Президиуме Центрального Комитета. Об этом я считаю своей обязанностью сказать перед Пленумом ЦК{555}.
Молотов заявил также, что у него не было никакого сомнения, нужно ли решать австрийский вопрос.
– Возможно, – говорил он, – что Министерство иностранных дел на несколько месяцев запоздало. И нас поторапливали и тогда критиковали за то, что мы медленно поворачиваемся в этом деле. Мы возражали, что нет, мы работаем вовремя и пр. Конечно, с нашей стороны было запоздание, недостаточно торопились. Если же были возражения какие-то по отдельным пунктам, по срокам, то это не было существенным возражением против решения этого вопроса{556}.
Но какие-то другие вопросы, по которым он возражал или считал недопустимым их принятие, у него в памяти не остались.
– Верно, мы не все правильно предлагали. И Президиум Центрального Комитета и по австрийскому вопросу, и по другим поправлял нас, требовал более четкого исправления проектов, которые сдавали. Но это в практической работе бывает. Без того, чтобы Президиум Центрального Комитета не поправлял в практической работе, без этого, конечно, не обходится{557}.
Признал Молотов и большие недостатки в подборе кадров, необходимость значительного обновления и усиления МИДа.
– Эта задача нами решается, по-моему, пока плохо. Мы должны поставить ее более серьезно{558}.
В заключение же Молотов посчитал нужным «по всем этим частным вопросам» сделать одно общее замечание:
– Верно, товарищи, было так в практической работе, что по отдельным вопросам возражаем и предложения вносим (и неправильные в том числе предложения). Но я заявлял и заявляю: у меня нет никаких особых мнений по принятым решениям. Поэтому, будь то по целинным землям.., будь то по другим вопросам, у меня нет таких вопросов, по которым бы я считал нужным отстаивать какое-то свое мнение перед Пленумом ЦК или Президиумом ЦК или в Совете Министров. У меня нет никаких сомнений, нет неуверенности в том, что партия и ее ЦК и Президиум ЦК проводят правильную ленинскую линию. Я также признаю правильным признание ошибочности той линии, которую я занимал в югославском вопросе. Я из этого буду исходить и активно работать в этом направлении{559}.
Итоги прений подвел Хрущев. Для начала он зачитал шифровку советского посла в Белграде о беседе с Тито, состоявшейся 29 июня, в ходе которой тот сказал, что рад будет посетить СССР в следующем году, а вот американцам придется долго ждать от него выражения пожелания посетить США и вряд ли они вообще дождутся его; что с удовольствием поедет в Египет и надеется на очень интересные переговоры с Насером, которому необходима поддержка; что Джи-лас ведет себя сейчас довольно спокойно, ибо хорошо понимает, что в противном случае ему грозит каторга{560}.
– Вот беседа с нашим послом товарища Тито. Я думаю, что после восстановления наших взаимоотношений мы не можем похвастать хотя бы половиной такой беседы, проведенной МИДом с послом Югославии, который сидит в Москве.
Констатировав, что все выступавшие согласны с положениями, выдвинутыми в докладе об итогах советско-югославских переговоров, Хрущев заявил далее:
– Один только товарищ Молотов выступил со своими взглядами… Он в своем последнем слове также подтвердил, что остается на старых позициях. Только заявил о том, что будет выполнять решения Президиума ЦК, как подобает это каждому члену партии. Я его так понял.
– Я сказал: признаю и несу ответственность за ошибочность моей позиции, – уточнил Молотов{561}.
Высказав мнение, что нет необходимости и дальше разбирать «неправильное выступление товарища Молотова», так как выступившие уже обстоятельно сделали это, а высказанное ими мнение было «поддержано всеми членами ЦК», и ограничившись общим замечанием, что линия, которую отстаивал Молотов в югославском вопросе, «вредная для партии, неленинская и сектантская линия», Хрущев, тем не менее, посчитал нужным рассказать о его «неправильной позиции» по ряду других вопросов, «чтобы члены ЦК лучше знали и имели более полное представление о товарище Молотове»{562}.
– Я не рад конфликту, который произошел, – сказал он. – И думаю, что никто в партии не рад этому. Но я не боюсь конфликтов{563}.
Когда Молотов, по словам Хрущева, обычно разговаривает с другими членами Президиума ЦК, «то вроде бы мы равные». Но вот когда его «занесет», когда он «вырвется», то говорит, что 34 года сидит в Политбюро!
– И 34 и 36 лет можно просидеть… Товарищем Молотовым много просижено. Так что же теперь, ему за каждый год поклон отвешивать?{564}
Вслед за этим и в связи с этим Хрущев высказал мнение, что «пора и давно пора Пленуму Центрального Комитета занять свое настоящее положение, свое место как хозяина в партии, как руководителя партии, как руководителя страной, и отвечать!{565}
Продолжая иметь в виду принцип коллективности руководства, Хрущев сделал некоторое отступление к Сталину, оговорившись, что «все мы уважаем и будем уважать, всегда с уважением будем говорить и вспоминать» о нем, ибо он «после Ленина возглавил нашу партию и привел ее к величайшим завоеваниям».
Переждав аплодисменты, Хрущев продолжил:
– Другое мне было бы говорить стыдно. Я – человек, непосредственно которого поднял Сталин… Он поднял, он ухаживал, он растил, он учил… Он учил и растил на большом деле, наделе руководства партией, на деле руководства страной, на деле построения социалистического общества{566}.
Но в последние годы Сталин «был на большом ущербе», и «у нас было много горечи». Сколько было потеряно честных людей! И если бы Сталин еще прожил, выражал свое твердое убеждение Хрущев, то сегодня не обсуждались бы ошибки Молотова. Ибо участь его, также как и Микояна, уже во многом была определена в выступлении Сталина на Пленуме ЦК, состоявшемся сразу же после XIX партийного съезда…
– И что, это было правильное выступление? Нет, неправильное… И сейчас, после конфликта и такого непонимания, которое проявил Молотов, я говорю, что это было совершенно неправильно, не соответствовало ни характеристике Молотова, ни характеристике Микояна{567}.
И продолжил:
– Мы отвечаем перед страной за политику, за претворение в жизнь учения Маркса и Ленина! Мы, партия отвечает! А партией руководит Центральный Комитет. Ни, Молотов, ни Хрущев, ни пятый, ни десятый, а Центральный Комитет. Это надо знать Молотову, хотя он, как сам говорит, 34 года в Политбюро… И на 50-й год никто не позволит глупости делать. А если кто себе позволит, можно сказать: «Пойди на пенсию. Мы дадим тебе хороший харч, хорошее обеспечение, будем тебя уважать, но не мешай другим работать»{568}.
Через два дня после окончания пленума, 14 июля 1955 г. Президиум ЦК признал необходимым выпустить его стенограмму, а также издать доклад Хрущева об итогах советско-югославских переговоров и постановление Пленума ЦК КПСС по этому вопросу отдельной брошюрой и разослать ее партийным организациям{569}. И вскоре члены ЦК стали знакомить с этими документами партийный актив на местах.
20 июля собрался Московский областной партийный актив в числе 2500 человек. Для участия в прениях записалось 52 человека. Слово дали только 18. Как информировал первый секретарь МК КПСС И.В. Капитонов, все они осудили ошибочную позицию Молотова по югославскому вопросу. «Содержательными» были выступления секретаря Союза советских писателей А.А. Фадеева, ректора Академии общественных наук при ЦК КПСС Ф.В. Константинова и министра транспортного машиностроения С.А. Степанова. В то же время «собрание актива не удовлетворило выступление в прениях члена коллегии Министерства иностранных дел товарища Зимянина, который выступил несамокритично и не дал должной оценки недостатков в работе МИДа и ошибочной позиции тов. Молотова по югославскому вопросу»{570}.
Чем же остался недоволен актив, а вернее руководитель Московской области? Ведь Зимянин признал «огромное принципиальное значение» критики ошибок своего шефа. И самокритика присутствовала в его выступлении:
– У нас не хватило ни прозорливости, ни необходимой смелости для того, чтобы пересмотреть неправильную установку, которой руководствовалось Министерство иностранных дел в работе по югославскому вопросу… Коммунисты, партийная организация МИДа и товарищи, работающие в области отношений с Югославией, полностью принимают критику нашей партии, критику недостатков и ошибок в работе Министерства иностранных дел и приложат все силы, чтобы их исправить{571}.
Но «конкретики», как видим, не было. Не было того, что способствовало бы еще большей дискредитации Молотова как потенциального лидера в глазах партии.
– Мне кажется, – говорил Капитонов в своем заключительном слове, – что участники собрания партийного актива ожидали от товарища Зимянина другого выступления, с глубоким анализом и оценкой вопроса о советско-югославских отношениях{572}.
Эту цель, – получить от руководящих работников советской дипломатии если и не «глубокий анализ», то нужную «оценку», – поставили перед партийным собранием МИДа, состоявшемся 2-3 августа 1955 г. На нем присутствовало 650 коммунистов. Более чем часовой доклад для них сделал сам Молотов. Признавая ошибочность своей позиции по югославскому вопросу, он заявил, что недооценил как революционные события и изменения, происшедшие в Югославии, так и возможности влияния КПСС на СКЮ. Но не стал касаться причин, породивших эту недооценку. Мало было им сказано и о недостатках в работе министерства. И ни слова – об особой позиции по австрийскому вопросу, освоении целины и разделении Госплана{573}.
Для выступления в прениях записалось 24 человека, выступить удалось 15, в том числе всем заместителям министра и двум членам коллегии. Все они одобряли решения пленума ЦК об итогах советско-югославских переговоров и критиковали своего министра. Но тоже только по отношению к этим переговорам. «Несамокритично» и на сей раз выступил заведующий 4-м Европейским отделом М.В. Зимянин. Было «слабо подготовлено» выступление Ильичева. «Недостаточно самокритичным» оказалось и выступление А.А. Громыко. Выразив сожаление, что в югославском и некоторых других вопросах министерство «вело себя недопустимо пассивно» и фактически «являлось на протяжении последних нескольких месяцев грузом, который портил, путал дела, вместо того чтобы оказывать помощь Центральному Комитету», он затем занялся своего рода самооправданием:
– Мы все рассуждали так: товарищ Молотов – член Президиума ЦК, авторитетнейший государственный деятель, и нам, аппарату (это относится и к заместителям, как первым и не первым, и к заведующим отделами, и к другим работникам), тут дела мало, все решается наверху.
Теперь же ему ясно, что «эта точка зрения и практика являются насквозь неправильными, порочными»{574}.
Заведующий 3-м Европейским отделом С.Г. Лапин сетовал на то, что работа коллегии фактически подменена «так называемым рассмотрением вопросов на замах», а те, между прочим, избегают брать на себя ответственность даже за решение мелких вопросов и «нередко пользуются формальными предлогами, чтобы повернуть бумагу в обратном направлении». Не называя, кого конкретно он имеет в виду, министра или его заместителей, Лапин обращал внимание на нервозность обстановки, на то, что высказывая начальству свое мнение, рискуешь «вызвать обидные реплики в свой адрес»{575}.
– За внешней деловитостью, чрезмерной занятостью и вызванной вероятно этими причинами раздражительностью у наших руководителей очень часто скрывается нежелание вникнуть в существо вопроса, помочь исполнителям быстро и правильно подготовить документ. При этом часто не проявляется самого элементарного уважения к работникам{576}.
Заместитель министра В.В. Кузнецов указал на такой недостаток, как стремление посольств в капиталистических странах доказать в своих отчетах падение производства и уменьшение торговли в этих странах, увеличение безработицы, снижение зарплаты и т. д.
– Если же цифры говорят другое, то посольство часто действует по принципу: тем хуже для цифр{577}.
Другой заместитель, В.С. Семенов, развивая эту тему, обращал внимание на распространенные в донесениях ряда посольств «примитивные оценки национально-освободительного движения, например, в Индии, Иране, Египте»{578}.
В заключительном слове Молотов признал перед своими подчиненными, что им были допущены ошибки по ряду вопросов (правда, без их разъяснения), и обещал «приложить все силы для проведения в жизнь линии ленинского Центрального Комитета»{579}. Собрание же в единогласно принятом решении заявило, что «полностью разделяет данную пленумом ЦК оценку ошибочной позиции тов. Молотова В.М. по югославскому вопросу»{580}.
Итак, полоскание разногласий Молотова с членами Президиума ЦК, особенно с Хрущевым, происходившее в течение трех дней на пленуме ЦК КПСС, позволило еще более снизить его авторитет в глазах партийной элиты, а последовавшее затем двухдневное обсуждение итогов пленума в МИДе – добиться того же в его собственном аппарате.
