Текст книги "Хрущевская «оттепель» и общественные настроения в СССР в 1953-1964 гг."

Автор книги: Юрий Аксютин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 44 страниц)

В письме в ЦК КПСС из Норильского лагеря В. Крамаренко предложил созвать внеочередной партийный съезд и осудить на нем преступления Сталина, поставить репрессивные органы под контроль и ограничить их власть, немедленно приступив к пересмотру дел, осужденных по статье 58-й уголовного кодекса и ограничив цензуру^{99}. «О радость и торжество! – описывал позже тогдашние свои чувства ссыльный О.В. Волков. – Наконец-то рассеется долгая ночь над Россией. Только – Боже оборони! обнаружить свои чувства: кто знает, как еще обернется? Ссыльные, встречаясь, не смеют высказывать свои надежды, но уже не таят повеселевшего взгляда. Трижды ура!»^{100}. «Ожидание перемен к лучшему», – так определял состояние своей души дипломат А. Ковалев, находившийся тогда в Берлине^{101}. Физик ядерщик А.Д. Сахаров из КБ-11 в засекреченном Кремлеве (бывшем Сарове) Арзамасской области в ответ на вопрос «что же будет после смерти Сталина?» скептически отвечал:

– А ничего, все пойдет по-старому, сложная система подчиняется своим внутренним законам и сама себя поддерживает^{102}.

Однако, повторяем, таких мнений, тем более высказанных вслух, было ничтожное количество. Народ, в подавляющем большинстве, встретил смерть вождя как личное горе, как трагедию. У миллионов людей на уме была только одна тревожная мысль: «Как же мы теперь без него?»

Но эти миллионы по-разному, а порой и не без недоумения встретили известие, что во главе правительства теперь будет Маленков.

В упоминавшемся уже опросе, проводимом студентами факультета истории, политологии и права МПУ (ныне МГОУ), свидетелям и очевидцам событий тех времен задавался и такой вопрос: «Кто, по вашему мнению, обладал наибольшими способностями и наибольшим правом руководить страной? Если вы отдавали кому-нибудь предпочтение, то почему?».

В пользу Маленкова высказалось 39-40% опрошенных.

«Большинство было за Маленкова», – была уверена работница рыбоперерабатывающего комбината в Поронайске на Сахалине Т.С. Зайцева. Еще более категоричен был водитель Артиллерийской академии С.П. Воблов: «Вопрос о руководителе партии и правительства после смерти Сталина не стоял, все были единогласны: Маленков», так как «на протяжении многих лет он был рядом со Сталиным, особенно после его 70-летия». «Его портрет был помещен на первой газетной полосе», – сразу же после похорон Сталина рассуждала школьница Г.Н. Щербакова из деревни Бехово в Заокском районе Тульской области. К тому же он ей «нравился и чисто внешне». За человека, близкого к Ленину, принимала его работница дорожно-эксплуатационного участка в Балашихе А.И. Яковлева. «Большим правом руководить страной обладал Маленков, как ближайший сторонник Сталина», по мнению студента Ленинградского горного института М.И. Тухтина. «Маленков работал под рукой Сталина, который мог ею и прихлопнуть», – рассуждал работник таможни в аэропорту Внуково Ю.Н. Шубников. «Ведь он был очень близок к Сталину и достаточно образован», – также считала колхозница Е.А. Грибкова из деревни Городенки в Малоярославецком районе. «Наибольшим правом руководить после смерти Сталина обладал Маленков», – полагала техник Красногорского оптико-механического завода Р.И. Бакина, ибо он «ближе был к Сталину» и «хотел поднимать легкую промышленность». Наибольшими способностями обладал Маленков, считала шлифовщица с завода «Фрезер» в Москве Н.В. Подколзина, потому, что был образован и, как ей казалось, «ближе к народу». «Самым честным и образованным из них» видела Маленкова лаборантка завода «Электросталь» Л.И. Есипова. «Умный человек!» – говорил о нем шофер Ю.И. Чумаров из деревни Аксеново в Раменском районе. «Порядочным человеком» считал его рабочий санатория ВМФ под Солнечногорском Б.С. Егоров. Он казался более спокойным домохозяйке из Алма-Аты Н.В. Кузьменко, «не пугал» ее. За него было большинство родственников и знакомых уборщицы Т.Я. Филатовой, работавшей в Лаборатории измерительных приборов Академии наук (ЛИПАНе, позже ставшей Институтом атомной энергии им. Курчатова). Больше нравился Маленков и колхознице А.А. Комаровой из деревни Захарово в Малоярославецком районе: «Я думала, что он лучше понимает нужды народа». «Ему как-то больше верили», – объясняла рабочая Ногинского завода топливной аппаратуры М.В. Есина. «Ему все доверяли, доверяла и я», – объясняла колхозница М.И. Бирюкова из деревни Перешапово в Можайском районе. Всегда доверял выбору и решениям власти рабочий Кузнецкого металлургического комбината С.Ф. Пономарев^{103}.

«Добрый, сделал для рабочего класса много блага», – таким видела его 3. И. Громова, работница ювелирного завода в Бронницах^{104}. «Он сумел дать колхозам подняться после войны», – думал И.Ф. Пыков, офицер из военного гарнизона Кубинка-1 в Подмосковье^{105}. Больше всех он нравился выпускнице Архангельской сельской средней школы в Куринском районе Орловской области М.М. Луниной, «да и сразу налоги отвалились, остался только за землю»^{106}. Студенту 1-го Московского медицинского института Е.П. Лукину казалось, что Маленков человек недеспотичный и реформатор: «Так думали, глядя на его первые шаги»^{107}. По словам офицерской жены В.В. Филипповой из Брянска, его считали ближе всех к народу: «Ходили слухи, что он ходил по рынку и спрашивал, как живется»^{108}. Племянником Ленина, близким к простым людям и знакомым с жизнью колхозников считала его М.А. Ширикина из села Щербатовка в Касимовском районе Рязанской области^{109}.

Но вот что настораживает: ровно половина мотивированных ответов в пользу Маленкова дает основание считать, что отвечающие говорят не о своем выборе марта 1953 г., а о своей оценке его деятельности в более позднее время, во всяком случае не раньше августа 1953 г. Другими словами, свой тогдашний выбор они путают с последующей сугубо положительной оценкой действий Маленкова на посту главы правительства^{110}.

Молотов пользовался симпатиями около 12-14% опрошенных. «Многие тогда так считали» среди знакомых Ю.Ф. Морозова, слесаря Болоцкой МТС во Владимирской области. «Все потихоньку говорили, – признавалась жена офицера МВД из Свердловска-45 Н.Н. Сныткова, – что, если Сталин умрет, будет Молотов». Молотова знали больше других, – утверждал студент МАИ А.В. Анисимов. Молотов больше других был известен народу, соглашается с ним 3. А. Змитрук, студентка Коломенского педагогического института. Его часто слышали по радио во время войны, – объясняли уборщица Воронежского отделения Гипрокаучука и слесарь Воронежской ГРЭС В.А. и И.Н. Комовы. Молотов «долгое время в руководстве, соратник Ленина и Сталина, наркомом был», – объяснял рабочий МТС из Хмельницкого на Украине Н.А. Бондарук. «Его лучше знали люди», он был «более известен, чем Маленков», – говорил колхозник Н.А. Куликов из деревни Кулиши в Орловской области. «Он всегда был при Сталине и помогал ему во всем», – считала сотрудница НИИ искусственного волокна А.И. Коншина. Вторым после Сталина человеком считала его мастер Трехгорной мануфактуры Н.Т. Неверова. Ведь он до войны 10 лет возглавлял правительство, – указывал главный инженер автобазы и/я 367 в подмосковном поселке Северный А.Е. Козин. Во время войны и после он был министром иностранных дел и лучше знал международную обстановку, – добавляла домохозяйка из Николаева 3. К. Умницкая. И к тому же побывал во многих странах, – напоминал ее муж военнослужащий В.И. Умницкий. Наиболее образованным (знал 8 иностранных языков) считал его военнослужащий из Поркалла-Удд А.Н. Степанов^{111}.

Берии отдали свое предпочтение 2-3% опрошенных. Его ценили и уважали в силовых структурах, признавался офицер госбезопасности А.И. Носков из группы советских войск в Германии^{112}. Единственным кандидатом считал его А.П. Козюхов, чекист из Плавска в Тульской области^{113}. Наибольшим правом он пользовался, по мнению В.И. Никифорова и его сослуживцев по 2-й отдельной дивизии особого назначения^{114}. «Властность как у Сталина» разглядел в нем О.Г. Филин, электрик из подмосковной деревни «Красное пламя»^{115}. Верил в его «твердую политическую руку» А.И. Горячев, сменный мастер на железнодорожной станции Дмитров^{116}. «Все думали, что Берия, как ближайшее лицо к Сталину», – был уверен учитель Н.И. Ануфриев из Дмитрова^{117}.

Еще от 3 до 6% опрошенных предпочли бы кого-нибудь другого, в том числе Булганина – чуть более 1% опрошенных. «У него была большая практика управления страной», – считала воспитательница детского сада в подмосковном Люблино 3. И. Андрианова^{118}. За Хрущева высказался также 1% опрошенных. Полагая, что все наследники Сталина кроме Берии «были толковые, грамотные люди», работник Московского трамвайного депо им. Баумана В.А. Васильев все же выделял среди них Хрущева, который лично ему, «по-человечески, всегда нравился». В окружении В.П. Тороповой, учительницы из Тюменской области, «не восхищались Маленковым, говорили, что он слабый руководитель, хотели видеть на этом посту знающего, опытного человека и возлагали надежды на Хрущева»^{119}.

Предпочтение не отдали никому 26% опрошенных. Ждал развития ситуации рабочий одного из номерных заводов в Москве С.С. Глазунов. «Особенно не вникали, считали, что «наверху» сами разберутся», – вспоминала А.П. Смирнова, жена офицера из в/ч 12122 в подмосковном поселке Заря. «Полагалась на руководство страны» инженер Мосгорпроекта Л.А. Любешкина. «Мы думали, что «там» сами разберутся», – говорила заведующая отделом кадров строительного треста в Ефремове Тульской области Р.П. Пономарева. Поскольку жила в деревне, ничего о коллективном руководстве не знала счетовод из Марийской АССР Р.С. Савенцева. Считала Маленкова слишком мягким руководителем маляр автокранового завода в Балашихе К.М. Селиванова. Никто не нравился работнице домоуправления в Лыткарино М.С. Ширкуловой. Всех терпеть не мог бывший дворянин С.Н. Гук. Никому не доверял хирург Каунасской городской больницы П. Паулацкис^{120}.

Никому не доверяли, полагая, что никто не может руководить страной после Сталина, 6% опрошенных в 1998 г. и 2,5% опрошенных в 1999 г. «Никого не могли принять так, как Сталина», – говорил

A. Д. Аврачев, живший в селе Покровское, а работавший на предприятии п/я 1 в Подольске. «После сильной личности Сталина никто не мог заменить его», – была уверена продавец О.Г. Михайлова из Нерчинска. «После смерти Сталина не видели подходящей фигуры для руководства страны», – говорила учительница из Косино Г.К. Пятикрестовская^{121}.

Не задумывались, не вникали, не было своего мнения, было все равно для 14 и 9% опрошенных. «Не думали вообще, кто будет, – вспоминал рабочий Красногорского оптико-механического завода

B. Д. Бакин. – Через 3 дня назначили Маленкова, и все. Им виднее». Этим никогда не интересовалась воспитательница одного из московских детсадов, жившая в Немчиновке, С.И. Алексеева. Ей совершенно было все равно: «Все друг друга стоили». «Какая разница?» – вопросом на вопрос отвечала работница столичной швейной мастерской № 23 Л.В. Гурьева. Не отдавал никому предпочтения техник трамвайного депо им. Баумана в Москве А.И. Харитонов: «Все они одного поля ягоды». Не интересовались политикой врач одной из московских поликлиник А.Ф. Данилова, медсестра городской поликлиники в Люберцах Е.А. Кузнецова и восьмиклассник из Тулы М.М. Панкратов^{122}.

Затруднились с ответом еще почти 9% опрошенных, в т.ч. потому, что не помнят, чтобы перед ними стоял тогда такой выбор предпочтении, 3% опрошенных. По утверждению студентки Московского областного педагогического института им. Крупской В.С. Безбородовой, «особой политизированности в то время не было, больше интересовались музыкой, театром, чтением»^{123}.

Ссыльный поэт Н. Коржавин, вчерашний сталинист, на многое теперь смотревший по-иному, подмечал: «Моя страна! Неужто бестолково ушла, пропала вся твоя борьба? В тяжелом, мутном взгляде Маленкова неужто вся твоя судьба? А может ты поймешь сквозь муки ада, сквозь все свои кровавые пути, что слепо верить никому не надо и к правде ложь не может привести?»^{124}. И, тем не менее, страна продолжала «слепо верить». Но уже не так безоглядно, как прежде. И это прежде всего относилось к новым руководителям. Им еще предстояло создавать себе авторитет, искать доверия у различных слоев населения.

Итак, без особых проблем, без явных возражений Маленков вдруг оказался во главе нового, коллективного руководства, на вершине властной пирамиды. В качестве председателя Совета Министров он должен был председательствовать на заседаниях Президиума ЦК КПСС, определять их повестку дня, давать аппарату ЦК в лице его секретаря Хрущева поручения вести проработку соответствующих вопросов и готовить по ним решения, наконец, руководить ходом обсуждения этих вопросов и подводить итоги, формулируя окончательный текст постановлений.

Качественно новые моменты содержались уже в траурной речи Маленкова на похоронах вождя 9 марта 1953 г. В том ее разделе, где говорилось о внешнеполитических проблемах, в ряду ставших уже традиционными призывов бороться за сохранение мира и углублять сотрудничество со всеми странами, была выражена новаторская для того времени мысль о характере взаимодействия сложившихся в мире двух противостоящих друг другу лагерей. В сфере международных отношений, отмечал новый глава правительства, Советский Союз будет проводить политику, «исходящую из ленинско-сталинского положения о возможности длительного сосуществования и мирного соревнования двух различных систем – капиталистической и социалистической»^{125}. Ссылка на авторитет Ленина и Сталина имела здесь явно тактический характер.

Во внутренней политике главная задача виделась Маленкову в том, чтобы «неуклонно добиваться дальнейшего улучшения материального благосостояния рабочих, колхозников, интеллигенции, всех советских людей»^{126}. Такого рода благие пожелания нередко звучали в устах как самого Сталина, так и его соратников. Отвечая чаяниям и надеждам простого человека, они находили положительный отклик в народе, вызывали даже энтузиазм. Но проходило время, и обещания забывались. Мало того, сама власть порой рассматривала напоминания о них как проявление нелояльности. Сколько тысяч человек было обвинено в антисоветской пропаганде и репрессировано только за то, что в порыве досады и раздражения цитировали слова вождя о том, что «жить стало лучше, товарищи, жить стало веселей»! Наверно поэтому мало кто придал тогда особое значение и заверению, что «обязанность неослабно заботиться о благе народа, о максимальном удовлетворении его материальных и культурных потребностей» является «законом для нашей партии и правительства»^{127}. Дальнейшие события показали, что это были не просто ритуальные слова. Другое дело, что Маленков уже с первых шагов своей деятельности в качестве главы правительства выступал больше как глашатай идей, вынашиваемых Берией.

1.1.2. Реформаторские инициативы министра-силовика и настороженный консерватизм аппарата

На том же траурном митинге 9 марта 1953 г. Берия говорил:

– Кто не слеп, тот видит, что в эти скорбные дни все народы Советского Союза в братском единении с великим русским народом еще теснее сплотились вокруг Советского правительства и ЦК партии.

Казалось бы, какие новации можно найти в этой пафосной фразе? И, тем не менее, внимательный читатель мог обратить внимание на то, что впервые за всю историю большевистской словесной эквилибристики сталинской эпохи «правительство» поставлено перед «ЦК партии». Но это цветочки. За ними последовали ягодки. Рабочим, колхозникам, крестьянству (именно так, а не колхозному крестьянству, как привыкло слышать ухо советского человека), а также интеллигенции было обещано, что они могут работать спокойно и уверенно, «зная, что Советское правительство будет заботливо и неустанно охранять их права, записанные в Сталинской Конституции»^{128}.

Итак, с высокой трибуны Мавзолея были произнесены слова о конституционных правах человека. Однако мало ли что говорят политические и государственные деятели, обращаясь к народу. Особенно в переломные моменты истории. И стоит ли обращать на них внимание? Во всяком случае, навряд ли будет преувеличением утверждение, что подавляющее большинство внимавших Берии и на Красной площади, и у радиорепродукторов во всей стране никак на них не реагировало. Но вот для стоявшего на той же трибуне А.И. Микояна эти слова не остались незамеченными, и он не преминул указать Берии:

– В твоей речи есть место о гарантировании каждому гражданину дарованных ему Конституцией прав личности. В речи другого деятеля это было бы только политической декларацией, а в речи министра внутренних дел – это программа действий. Ты должен будешь выполнять ее.

– Я и выполню ее, – последовал ответ^{129}.

Перед своим старым товарищем по бакинскому подполью Берия позволял себе быть откровенным. И когда тот как-то спросил его, зачем ему МВД, поделился своими замыслами:

– Надо восстанавливать законность, нельзя терпеть такое положение в стране. У нас много арестованных. Их надо освободить и зря людей не посылать в лагеря. НКВД надо сократить, у нас не охрана, а надзор за нами^{130}.

Микояна, судя по его дальнейшему поведению, это обещание не удивило. Он воспринял его тогда спокойно. Но были и другие люди в коллективном руководстве, которым уже первые шаги Берии пришлись не по душе. Даже тогда, когда тот пытался их облагодетельствовать каким-либо образом, как, например, Молотова, которого он сразу же после похорон вождя привез на Лубянку и в собственном кабинете вручил ему срочно привезенную из ссылки жену. Особенно неуютно почувствовали они себя, когда до них стало доходить (а это произошло очень скоро, уже в первые дни марта), что Берия «под видом того, что нам нужно жить по-новому», начал, по словам Л.М. Кагановича, «свергать мертвого Сталина»^{131}.

Система, где главной скрепляющей силой являлся сам Сталин, без него не могла уже оставаться неизменной. Тема культа личности возникла сразу же после смерти «вождя всех времен и народов». Как отмечал американский историк Р. Такер, после смерти вождя процесс борьбы с культом личности не только стал возможным, но и фактически был начат самой смертью Сталина^{132}.

Десталинизация началась уже в марте. Уже на следующий после похорон вождя день Маленков приглашает на внеочередное заседание Президиума ЦК КПСС идеологических секретарей ЦК М.А. Суслова и П.Н. Поспелова, а также главного редактора «Правды» Д.Т. Шепилова. Положив перед ними последний номер «Правды», он стал спрашивать, почему его речь на траурном митинге напечатана крупным шрифтом и заняла почти всю полосу, а выступления Молотова и Берии набраны обычным шрифтом и им отведено лишь по половине полосы.

– Надо было печатать одинаково.

Затем он обратил их внимание на фотографию, помещенную на третьей полосе, с изображением Маленкова, сидящего между Сталиным и Мао Цзэдуном:

– Такого снимка вообще не было! Это произвольный монтаж из общего снимка, сделанного при подписании договора о союзе с Китайской Народной Республикой. И выглядит этот монтаж как провокация.

Вслед за этим последовал перечень и других нарушений: не полностью поименованы те, кто стоял в первом почетном карауле; из находившихся в последнем почетном карауле (а их список был утвержден в ЦК) не упомянуты члены Президиума ЦК Первухин и Сабуров; при описании почетного караула одни названы верными учениками и соратниками покойного, а другие – нет. Общий вывод был таким:

– В прошлом у нас были крупные ненормальности, многое шло по линии культа личности. И сейчас надо сразу поправить тенденцию, идущую в этом направлении. И в дальнейшем не следует цитировать только одного из выступавших на траурном митинге. Это было бы, во-первых, незаслуженно, а во-вторых, неправильно, ибо попахивает культом личности. Считаем обязательным прекратить политику культа личности!^{133}

Шепилов признал свою ошибку^{134}, Президиум ЦК записал ему за это выговор^{135}.

Нам неведомо, сам ли Маленков был инициатором столь смелого почина, как полагают некоторые историки^{136}, или он действовал по совету Берии. Но несомненно, что давал он эти указания от имени всего Президиума ЦК, на котором они, судя по всему, и обсуждались. Не приходится сомневаться и в том, что само коллективное руководство мыслило себя абсолютно несовместимым с культом личности и посчитало для себя обязательным «прекратить политику культа личности». Имя этого культа тогда названо не было. Но с 20 марта Сталин перестает упоминаться в заголовках газетных статей, его почти не цитируют. Однако очевидно: исчезнуть из общественного сознания и отойти в прошлое личность Сталина, господствовавшая над обществом, не могла сразу же. Страна по-прежнему жила в преклонении перед великим «вождем» и его мудростью.

Между тем на сессии Верховного Совета СССР 15 марта были законодательно оформлены структурные и персональные изменения, осуществленные в высших органах советской власти. А накануне, 14 марта, на пленуме ЦК КПСС то же было сделано в отношении перемен на партийном Олимпе. Была удовлетворена просьба Маленкова освободить его от обязанностей секретаря ЦК, «имея в виду нецелесообразность совмещения функций председателя Совета министров и секретаря ЦК КПСС». В то же время на него было возложено «председательствование на заседаниях Президиума ЦК», тогда как «руководство Секретариата и председательствование на заседаниях Секретариата» решено было возложить на секретаря ЦК Хрущева^{137}.

В конце марта была объявлена широкая амнистия. Правда, предложение Берии распространить ее на осужденных внесудебными особыми совещаниями и тройками, то есть на политических преступников, не прошло. Освобождению подлежали только те, кто был осужден на срок не более 5 лет. А таковых среди политических, как правило, не было. И все же на свободу вышло около половины из 2 миллионов заключенных – 972 829 человек^{138}. Из оставшейся в ГУЛАГе другой половины почти полмиллиона считались «контрреволюционерами»^{139}.

Затем, 3 апреля Берия объявил невиновными и освободил кремлевских врачей. На вопрос «Поверили ли вы в их невиновность или продолжали считать, что они в чем-то виноваты?» 43% опрошенных в 1998 г. и 48% опрошенных в 1999 г. ответили, что поверили. Считали их также невиновными изначально соответственно 13 и 7% опрошенных^{140}. «Ведь многих могли осудить почти ни за что», – говорила шлифовщица с завода «Фрезер» Н.В. Подколзина^{141}. От заключенных, работавших в центральных ремонтных мастерских Комсомольска-на-Амуре, узнала о том, как следователи добивались нужных им признаний, кладовщица Т.П. Кищенко. Не сомневалась, что арестованных медиков кто-то оклеветал, врач городской больницы в Бельцах (Молдавия) Л.В. Беляева. «Все считали “дело врачей” недоразумением, а после реабилитации успокоились: все-таки была справедливость», – рассказывала инженер нефтеперерабатывающего завода в Капотне А.С. Шурова. «Все знали об их невиновности», – утверждал шофер МИДа Г.В. Алексеев. «В виновность врачей никто не верил», – вторила ему работница предприятия п/я 565 М.А. Харитонова. Верил в виновность, а теперь «осознал, что это было ошибкой», конструктор КБ-1 Ю.К. Игнатов.^{142}

Не поверили официальному сообщению, продолжали считать, что врачи в чем-то виноваты, 20-23% опрошенных. Около двух третей этой категории людей составляли женщины. «Просто так их бы не посадили», – уверена была продавщица из Нерчинска О.Г. Михайлова. «О деле врачей ходили какие-то слухи, и когда их реабилитировали, никто не поверил», – вспоминала О.В. Фоменкова, работница фаянсовой фабрики в Дрезне. «Евреи всегда виноваты», – считала Р.А. Ивасенко из поселка Хомутово в Башкирии. «Все говорили, что они виноваты, все им желали смерти», – свидетельствовала Н.М. Орлова, крановщица из Дмитрова. По-прежнему оставалась уверенной в существовании заговора врачей и осуждала ЦК Н.Д. Марчева из подмосковного Щелково. И ныне «не уверен в их невиновности» Ю.Я. Мазур, в то время работавший на Чугуевском авиаремонтном заводе, что до сих пор боится врачей В.М. Кудинов, работавший тогда на Московском шинном заводе.

Не знали, что думать, не имели четкого мнения от 6 до 4,5% опрошенных. Не имели достаточных сведений, чтобы судить самостоятельно, – говорила костромская колхозница А.Д. Лебедева. «До нас правда не доходила», – вторил ей сельский плотник из Мордовии Н.М. Ведяшкин.

Не задумывались, не вникали в суть проблемы, были далеки от нее, не интересовались ею от 6,5 до 4% опрошенных. Читал об этом в газете «Правда», но не задумывался А.Т. Щепкин: «Меня волновало только предстоящее поступление в военное училище»!^{143} Утверждают, что не знали о реабилитации врачей 9% опрошенных. Не помнят об этом событии еще 8,5% опрошенных.

Неожиданная реабилитация кремлевских врачей заставила кое-кого задуматься: почему совсем недавно о них говорили как об «убийцах в белых халатах», а теперь объясняют, что их собственные признания были получены «незаконными методами»? И что это за методы? Пытки? А что же Сталин? Ответ на этот вопрос народу дали после ареста и казни Берии: вот-де, кто истинный злодей! А пока Берия ответственность за это возлагает на бывшего министра госбезопасности С.Д. Игнатьева. 6 апреля Президиум ЦК освобождает его от обязанностей секретаря ЦК, а 24 апреля решает вывести его и из состава ЦК. 27-28 апреля это решение было одобрено членами ЦК в опросном порядке. Мотивировалось оно в духе «лучших» сталинских времен: мол, выявились новые обстоятельства «неправильного и нечестного поведения» этого человека, в вину ему ставилось и сокрытие «от правительства ряда важных государственных документов»^{144}.

Тогда же членов и кандидатов в члены ЦК начинают знакомить с документами, свидетельствовавшими о роли Сталина в недавних репрессиях, о его требованиях к следователям ужесточить допросы. Главный редактор «Литературной газеты» и кандидат в члены ЦК К.М. Симонов свидетельствовал: «Чтение было тяжкое, записи были похожи на правду и свидетельствовали о болезненно психическом состоянии Сталина, о его подозрительности и жестокости, граничащих с психозом. Документы были сгруппированы таким образом, чтобы представить Сталина именно и только с этой стороны»^{145}. Не их ли, кстати, и скрывал Игнатьев? Но примерно через неделю чтение этих бумаг было прекращено. Успевшие с ними познакомиться высказывали тогда мнение, впоследствии подтвердившееся, что идея такого чтения принадлежала Берии, но что его коллеги остудили его разоблачительный пыл. А тот же Симонов признавал, что в результате этого чтения к тому нравственному удару, который он, тогда еще сталинист, пережил во время речи Хрущева на XX партийном съезде, он «был, наверное, больше готов, чем многие другие люди»^{146}.

Таким образом Берия пытался явить советской элите и тех, кто был непосредственно виноват в нарушениях социалистической законности в последние год-два, но и того, по чьим указаниям они действовали. И в этом он немало преуспел. Но то, что он поднял руку на секретаря ЦК, не могло не послужить тревожным симптомом для других членов коллективного руководства^{147}.

Итак, выдвинув Маленкова на пост первого человека в государстве и став его первым заместителем, Берия с его согласия энергично взялся за замену наиболее прогнивших опор режима. Оба они понимали, что система, созданная во время революции для защиты ее завоеваний и для победы в войнах с ее противниками, исчерпала уже свои многие ресурсы, а ее институты нуждались в реформировании для более эффективного функционирования в новых условиях, чтобы страна, общество не зашли в тупик. Но отступаться от тоталитарного принципа самой системы они не собирались. Еще меньше готовы были к этому другие члены Президиума ЦК. Их пугал нараставший поток докладных записок Берии в Президиум ЦК, где излагался его реформаторский курс. Но возражать принципиально они не смели, ибо все свои инициативы он заранее согласовывал с Маленковым, который и включал их для обсуждения в повестку дня. Так что на самом заседании Президиума ЦК можно было спорить только по мелочам или же просить отложить на какое-то время принятие окончательного решения. Именно так, например, удалось поступить с бериевской инициативой сократить налоги, взимавшиеся с колхозного крестьянства, и разработать систему мер по подъему сельского хозяйства за счет его материального стимулирования.

Между тем, с конца мая и весь июнь главная газета партии и страны ссылается на Сталина всего один раз! Прекращено издание его сочинений. Последним успел увидеть свет 13-й том, набор 14-го и 15-го был рассыпан в типографии^{148}. 9 мая по предложению Берии Президиум ЦК принимает постановление «Об оформлении колонн демонстрантов и зданий в дни государственных праздников», которым строго предписывалось отныне проводить торжества без портретов руководителей.

Берия инициировал и ряд мер, направленных на смягчение национальной напряженности в Прибалтике и на Западной Украине, где открытое вооруженное сопротивление к этому времени вроде бы было подавлено, но скрытое противостояние продолжалось. 26 мая 1953 г. Президиум ЦК принял постановление «Вопросы западных областей Украины». В нем констатировалось, что политическое положение в этих областях «продолжает оставаться неудовлетворительным». Население болезненно воспринимает «огульное недоверие к местным кадрам из числа интеллигенции», а перевод преподавания в вузах на русский язык «широко используют враждебные элементы, называя эти мероприятия политикой русификации». О явной неудаче репрессивных мер по борьбе с «буржуазно-националистическим подпольем» говорит тот факт, что около 8000 человек из молодежи, подлежащей набору в ремесленные училища и школы фабрично-заводского обучения, перешло на нелегальное положение»^{149}.

Ответственность за это «явное неблагополучие» была возложена на руководство ЦК КПУ Украины и Совет Министров УССР, в связи с чем было решено снять Л.Г. Мельникова с поста первого секретаря ЦК КПУ, отозвав его в распоряжение ЦК КПСС и выведя его из кандидатов в члены Президиума ЦК КПС. Вместо него первым секретарем ЦК КПУ рекомендован А.И. Кириченко, занимавший до этого пост второго секретаря. Помимо этого было признано необходимым провести на Западной Украине снижение норм по государственным поставкам сельскохозяйственных продуктов и обязательным денежным платежам. Новому украинскому руководителю поручили провести в западных областях республики пленумы обкомов и горкомов и обсудить на них «данное постановление и докладную записку тов. Л.П. Берии»^{150}.