Текст книги "Хрущевская «оттепель» и общественные настроения в СССР в 1953-1964 гг."

Автор книги: Юрий Аксютин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 44 страниц)

Как и раньше, то, что по-настоящему интересовало и волновало людей, проявлялось не в записных прениях, а в записках, подаваемых в президиум. Так в Ленинграде наиболее характерными вопросами были: «Почему Маленков был утвержден председателем Совета министров? Не напрасно ли его оставили в Президиуме ЦК? Он должен нести ответственность не только моральную, но и политическую за “Ленинградское дело”»^{397}. На Кировском заводе уже раздавались открытые требования привлечь Маленкова к ответственности, ибо у него «руки в крови», и присутствовавшему там секретарю обкома Н.Д. Казьмину, как он признавался позже, «было трудно убедить… в обратном»^{398}. Первый секретарь Ленинградского обкома Ф.Р. Козлов информировал ЦК: «В связи с тем, что в Ленинграде в последнее время имеются перебои в торговле и создались очереди за сахаром, маслом животным и мясом, поступает большое количество вопросов о причинах недостатка в этих продуктах»^{399}.

По-иному складывалось обсуждение итогов пленума в некоторых первичных организациях. То там, то здесь, как отмечалось в одной из записок нового министра обороны Г.К. Жукова и его заместителя по политической работе А.С. Желтова в ЦК, имели место «выражения недовольства и отсталых настроений». Так, подполковник Чуриков из Северной группы войск сетовал на то, что, несмотря на многочисленные постановления о развитии сельского хозяйства, дела в нем серьезно не улучшаются. «В городах по-прежнему большие очереди за хлебом, мясом и другими продуктами». Капитан Лукьянов в Закавказском военном округе недоумевал, почему сняли Маленкова, ведь он «много сделал и имеет популярность среди колхозников». Такого же мнения придерживался рядовой Головин в Белорусском военном округе. Был Маленков, рассуждал лейтенант Савинов на Черноморском флоте, заставляли подписываться на заем в размере двухнедельного заработка, стал Булганин, размер подписки увеличили. Были и более простые, хотя и довольно далекие от истины объяснения персональных перемен наверху. Сержант Есин (Прибалтийский военный округ) полагал, что «руководство правительством поручено военному деятелю» потому, что «надвигается опасность войны». Подобное же предположение выдвигал капитан Корсаков (8-й военно-морской флот): «Теперь правительство военное, наверное, будет война»^{400}.

– Очень жаль, – прямо высказала то, что думала, работница Московского ликеро-водочного завода Ларькина. – Ведь с его именем связаны большие дела по улучшению жизни народа в нашей стране.

Парторг цеха № 6 на заводе № 45 Хорин, отметив, что все рабочие в его цехе болезненно встретили заявление Маленкова об отставке, полагал, что бывший председатель Совета министров принял на себя слишком большую вину:

– Разве в допущенных недостатках виноват он один? Конечно, нет^{401}.

На партийном собрании философского факультета Московского университета 9 марта 1955 г. после зачитывания постановления о Маленкове «политически неправильно» выступили сразу аж пять человек! Так, студент П.В. Смирнов, посетовав на то, что некоторые коммунисты только после решения руководящих органов «начинают задним числом говорить, что они это знали, но тем не менее почему-то молчали», сделал вывод, что, значит, раньше многие из них выступали как приспособленцы. И предложил почистить партию от такого рода «мазуриков» путем установки партмаксимума. Дальше – больше. А.И. Могилев предложил вместо бездумного одобрения решений пленума записать в резолюции «принять к сведению», потому что «весь разговор ведется об ошибках Маленкова», а это больше вина ЦК. Он усомнился в реальности контрольных цифр пятилетнего плана по развитию сельского хозяйства (10 миллиардов пудов зерна уже в этом году) и заявил:

– До сих пор мы верили ЦК, а теперь многое для нас неясно.

О необходимости усилить демократические начала в партии говорил студент 3. Г. Апресян.

– Зачем все ошибки валить на Маленкова? – недоумевал он. – В ответе вся партия, весь ЦК и особенно Президиум во главе вы знаете с кем.

Еще дальше пошел А.И. Сохин, замахнувшийся на советскую избирательную систему, которая, по его мнению, «не является демократической».

Эти речи получили поддержку других студентов-коммунистов. И когда кто-нибудь из президиума пытался подправить, а тем более одернуть увлекшихся ораторов, его прерывали шипением, стуком и выкриками:

– На факультете у нас установился такой порядок, когда людям говорить не дают, рты зажимают. Это не только наш порок. Это идет дальше и выше!

Во всем этом увидели, как это было принято тогда, групповой сговор. Уже 15 марта партком МГУ постановил за «непартийные» выступления исключить из партии Смирнова и Могилева, а Апресяну и еще двум студентам объявить строгий выговор с предупреждением. Однако бюро Ленинского райкома посчитало эту меру взыскания слишком либеральной и постановило исключить из партии всех «вольнодумцев», выступавших на собрании. Мало того, от них требовали признаться, с какими контрреволюционными организациями они поддерживают связь.

Однако карательная мера вызвала эффект, обратный желаемому, – не страх и раскаяние, а возмущение. Один из преподавателей, И.М. Панюшкин, написал на имя Хрущева и Булганина письмо в защиту наказанных. Сами студенты отправили делегацию с жалобой в горком партии. К тому же все это дело получило широкую огласку. Во Всесоюзном государственном институте кинематографии, городском педагогическом и Московском инженерно-физическом институтах на занятиях по философии, истории партии и марксизму-ленинизму преподавателей засыпали вопросами «не по теме»: о демократии и дисциплине, суде над Берией и разногласиях в Президиуме ЦК… В результате в МГК КПСС решили, что не стоит «портить отношения со студентами», и все возмутители спокойствия отделались строгачами. Правда, один из них, Смирнов, исключенный сразу же из университета, вынужден был заканчивать его на вечернем отделении^{402}.

Так что не только первые робкие попытки реформирования системы, но и их сворачивание, объявление их не соответствующими духу марксизма-ленинизма, сопровождавшие отставку Маленкова, побуждали все большее число людей к критическому осмыслению недавнего прошлого и настоящего. Общество перестало казаться монолитным. И, мало того, поддержка власти с его стороны уменьшалась, а в случае с отставкой Маленкова вообще оказалась на критическом уровне.

Глава 2.
ПРОЦЕСС ПРОЩАНИЯ СО СТАЛИНСКИМ НАСЛЕДСТВОМ И ЕГО НЕЗАВЕРШЕННОСТЬ

2.1. Внешнеполитические новации 1955 года глазами простых людей

2.1.1. Германский и австрийский вопросы

Министр иностранных дел В.М. Молотов занимал довольно жесткую позицию при определении основных направлений советской внешней политики. И хотя Маленков и Хрущев выдвигали довольно существенные новации концептуального порядка, с которыми он не соглашался (например, долгое время избегая публичного упоминания о «мирном сосуществовании»), все же его авторитет при определении основных направлений внешней политики, особенно по отношению к Западу, был преобладающим.

30 августа 1954 г. Национальное собрание Франции отклонило договор об учреждении «европейского оборонительного сообщества» с участием ФРГ. Это вызвало настоящую эйфорию в Москве. Казалось, рушатся планы империалистов и реваншистов в отношении ремилитаризации Западной Германии. Однако уже 23 октября представители государств – членов НАТО согласились принять в свои ряды ФРГ, а ее правительство считать «единственным представителем немецкого народа в международных делах». Надежды, что французский парламент еще раз откажется дать свое согласие на включение немцев в военную структуру Запада, оказались напрасными.

А между тем, как некоторое время спустя признавался Хрущев, если бы он сам и его коллеги по коллективному руководству «с меньшим авторитетом, чем Молотов, в международных проблемах, занялись этим вопросом, то мы, возможно, совершенно по-другому повернули бы дело, и возможно не было бы и Парижских соглашений, возможно по-другому бы сложилась обстановка». Но «пустили это на самотек Молотова»^{403}. Эту реплику первого секретаря ЦК КПСС можно понимать как своего рода признание того, что в период между 30 августа и 23 октября 1954 г. у советской дипломатии был какой-то шанс не допустить включения ФРГ в НАТО, проявив такую инициативу, которая могла бы заинтересовать наших бывших союзников. Вполне возможно, что такая инициатива и обсуждалась в Президиуме ЦК, но министр иностранных дел был против, и все закончилось ничем. Возобладала твердая линия угроз и ультиматумов.

Выступая на сессии Верховного Совета СССР 8 февраля 1955 г., Молотов предупреждал, что ратификация Парижских соглашений станет главным препятствием на пути решения германской проблемы:

– После того, как Западная Германия будет ремилитаризирована и превратится в милитаристское государство, станет невозможным объединение этой части Германии с восточной частью Германии – с миролюбивой Германской Демократической Республикой.

Это был своего рода «кнут». Но показал Молотов и «пряник»:

– Напротив, отказ от Парижских соглашений и достижение соответствующего соглашения между четырьмя державами – Францией, Англией, США и СССР – сделали бы возможным уже в этом году проведение общегерманских свободных выборов, имеющих целью восстановление единства Германии на миролюбивых и демократических началах. В этом заключается смысл сделанного 15 января заявления Советского правительства по германскому вопросу^{404}.

Но, как говорится, дорого яичко к Христову дню. Если бы такое предложение было бы выдвинуто раньше, оно, может быть, имело бы больше шансов на успех. Теперь же поезд уже ушел, и мало кто на Западе соглашался его снова останавливать. Очевидно, в Москве прекрасно понимали это, и там ничего не оставалось делать, как потрясать вдогонку кулаком.

– Ввиду складывающейся новой обстановки в Европе, – говорил Молотов, – Советский Союз, равно как и другие миролюбивые государства, против которых направлены Парижские соглашения, не будут сидеть сложа руки. Они должны будут предпринять соответствующие меры для дальнейшего укрепления своей безопасности и для обеспечения мира в Европе^{405}.

Упомянув о начавшихся консультациях по подготовке к заключению договора о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи между СССР и семью его восточноевропейскими союзниками, Молотов сказал:

– К тем мероприятиям, которые нам придется провести в случае образования западноевропейских военных группировок с участием ремилитаризированной Западной Германии, следует также отнести создание объединенного военного командования указанных восьми стран^{406}.

И следуя этой линии, в мае 1955 г. подписывается Варшавский договор о дружбе, сотрудничестве и взаимопомощи с Польшей, Чехословакией, Венгрией, Румынией, Болгарией и Албанией, а также с Восточной Германией. Он предусматривал механизм консультаций на случай вооруженного столкновения в Европе и создание объединенного командования вооруженными силами.

Но одновременно, несмотря на противодействие того же Молотова, советское руководство согласилось вывести свои войска из Австрии в обмен на ее постоянный нейтралитет и обязательство никогда не объединяться с Германией.

Австрийский вопрос обсуждался на нескольких заседаниях Президиума ЦК в течение полугода.

– Зачем ослаблять наши позиции в Австрии и выводить войска? Держать их надо, – не уставал говорить Молотов^{407}.

Возражения ему сводились к следующему:

– Австрия не считается побежденной страной. Десять лет там стоим. Каждый год празднуем с ними День освобождения. А теперь они вместо Дня освобождения проводят демонстрации протеста, требуя, чтобы мы освободили их от себя. А если завтра австрийцы камнями будут бросать по нашим войскам, что же мы, будем стрелять? К тому же, если мы держим свои войска в Австрии, то этим даем право и американцам держать войска там, на Дунае. А вот если мы уйдем оттуда, в военном отношении наша позиция даже усилится. Противника мы отбрасываем назад, через горы, в Италию, в Западную Германию. Это же элементарно. К тому же речь о выводе войск из Австрии еще при Сталине шла. Но потом решили пока воздержаться, после решения вопроса о Триесте это сделать^{408}.

Молотов же продолжал стоять на своем. Его попросили представить другой проект. Он должен был это сделать еще до январского пленума ЦК. И вот как-то, уже перед сессией Верховного Совета, на которой предстояло оформить отставку Маленкова, Микоян во время прогулки с Молотовым говорит:

– Вячеслав, не лучше ли в твоей речи, поскольку она программная и происходит смена председателя Совета министров, сказать по австрийскому вопросу, внести по Австрии новое предложение, предусматривающее гарантию от ее нового присоединения к Германии?

Он сказал:

– Я подумаю^{409}.

Подумал и действительно сказал об этом в своей речи 8 февраля на сессии Верховного Совета СССР, намекнув на возможность заключения Государственного договора с Австрией еще до окончательного решения германского вопроса. И потом говорил другим:

– Хорошо, что Микоян подсказал мне в отношении отделения Австрии от Германии^{410}.

Что касается Хрущева, то он, просмотрев проект выступления министра иностранных дел в Верховном Совете, целиком ее одобрил, что позже признавал своей ошибкой: «Мы еще не окрепли и очень много преклонялись, что, вот, более опытный по этим делам Вячеслав… Если бы мы сейчас смотрели эту речь, мы бы ее искромсали. А тогда она пошла, хотя и не была хорошей»^{411}.

Дело в том, что коллективное руководство решило продемонстрировать на примере решения австрийского вопроса, насколько оно искренне стремится к уменьшению международной напряженности. И поэтому оно отрицательно прореагировало на то, что Молотов, внося свои предложения по поводу проекта государственного договора с Австрией, потребовал, чтобы, уходя оттуда, СССР оставил за собой право ввода туда войск, сохранив там какой-то символический контингент. Возражения ему заключались в следующем: во-первых, это непорядок; во-вторых, создается угроза не иметь хороших отношений с австрийцами; в-третьих, опасно и для нас, так как приведет к резким столкновениям с американцами. В результате эти предложения были единодушно отвергнуты^{412}. Правда, только после большого спора на заседании Президиума ЦК. Выступали по два раза, и все осуждали сопротивление Молотова тому, чтобы быстрее решить австрийский вопрос^{413}.

После этого в Москву пригласили австрийского канцлера Ю. Рааба. Встречать его и вести с ним переговоры поручили Молотову и Микояну. Советская сторона выразила принципиальную готовность прийти к соглашению. Договорились, что, как только иностранные оккупационные силы покинут Австрию, ее правительство предложит парламенту закон о постоянном нейтралитете, в соответствии с которым эта страна не будет в будущем вступать ни в какие военные союзы и не станет допускать создания на своей территории опорных военных пунктов иностранных государств.

– К этому шагу нас никто не принуждает, – подчеркивал Рааб, – не было постороннего влияния и нажима со стороны, это родилось внутри австрийского народа.

17 апреля австрийская делегация отбыла на родину. Перед этим на большом обеде в Екатерининском зале Кремля было произнесено более 30 тостов за предстоящее подписание Государственного договора, за будущий нейтралитет Австрии, за мир и обоюдную дружбу. Обе стороны были довольны^{414}.

Был очень доволен и Молотов. Он потом стал даже говорить, что «никогда не был против»^{415}. 15 мая 1955 г. он от имени СССР подписал в Вене государственный договор с Австрией.

13 и 25 мая 1955 г. Президиум ЦК обсуждал вопрос о нормализации отношений с Западной Германией. Было решено подготовить и направить ноту правительству ФРГ с предложением установить прямые дипломатические, торговые и культурные отношения^{416}. Сделано это было опять же по инициативе Хрущева. Не только по предложению, но и по настоянию, потребовавшемуся для преодоления возражений Молотова. Вообще-то он был не против, соглашался с необходимостью установить отношения с ФРГ. Но был против посылки открытого послания. Когда его заместители А.А. Громыко и В.С. Семенов подготовили проект именно открытого послания, Молотов сказал им:

– Нет, внося такой проект, мы будем протягивать руку Аденауэру и упрашивать его.

Перечеркнул текст и внес свое предложение. Президиум ЦК изменил это все и подтвердил свое прежнее решение. «Речь шла о том, – говорил два года спустя Громыко, – чтобы, сделав прямое предложение о нормализации, поставить в трудное положение Аденауэра и не тянуть дело по-прежнему»^{417}.

2.1.2. Примирение с Югославией

Сильно занимал советское руководство и вопрос о нормализации отношений с Югославией. Еще летом 1953 г. Президиум ЦК принял решение о необходимости предпринять определенные шаги в этом направлении. Однако после ареста Берии никаких практических шагов сделано не было. Сказывался и своеобразный саботаж МИДа. По его предложению, например, 31 июля 1953 г. было решено дать такое указание советскому послу в Болгарии: «Дипломатические отношения СССР с Югославией в настоящее время строятся в направлении их нормализации, причем Югославия рассматривается нами как буржуазное государство»^{418}. Фактически же к этой стране продолжали относиться как к фашистскому государству. Сохранялся запрет на торговлю, не устанавливались культурные, научные и даже спортивные связи^{419}.

В Президиуме ЦК вопрос этот обсуждался довольно вяло. И вялость разработки, вялость решения его объяснялась позицией МИДа, который, несмотря на даваемые ему поручения, «аппетита», как выражался потом Каганович, к нему не проявлял. Это прежде всего относилось к Молотову, а на него соответственно ориентировались как на шефа подчиненные. «И предложения вносились либо в неудобоваримом виде, либо их внесение затягивалось»^{420}.

В феврале 1954 г. Президиум ЦК поручил комиссии в составе секретаря ЦК М.А. Суслова и заместителей министра иностранных дел В.А. Зорина и В.В. Кузнецова представить предложения об отношениях с Югославией. Готовил их аппарат МИДа, полностью исходя из оценки этого государства как фашистского, в котором, в отличие от капиталистических государств, «мерами фашизма, терроры подавляются…» и т. д. Весь проект, как признавал полтора года спустя Суслов, «был направлен не на улучшение отношений с Югославией, а на еще большую закрутку этих отношений». После некоторой дискуссии в комиссии из проекта предложений были выкинуты все подобного рода характеристики, и он был отправлен членам Президиума ЦК. Молотов пытался повлиять на мнение комиссии, сохранить старые оценки. Вернувшись из Женевы, где с 25 января по 18 февраля проходила конференция министров иностранных дел четырех держав, он позвонил Суслову и довольно резко отчитал его за проявление оппортунизма, за смазывание фашизма в проекте и т. д.^{421}

Затем поручили МИДу написать и представить проект письма к братским партиям по югославской проблеме. Молотов снова оказался в Женеве, на конференции по Индокитаю, и письмо писал его заместитель В.А. Зорин. Пришел на Президиум ЦК и говорит, что он ознакомил Молотова и тот согласен. А в письме том говорилось о необходимости зондажа отношений с «фашистской Югославией». Так она и называлась фашистской. И руководители ее назывались фашистами^{422}. Решили «почистить» текст от такого рода изысков и документ этот послали Молотову. А когда тот вернулся в Москву, то, обменявшись мнениями с Булганиным и Хрущевым, снял свои возражения^{423}.

В результате Президиум ЦК КПСС 31 мая 1954 г. так оценил усилия по возвращению к дружбе с Югославией: «Начавшийся в 1948 г, и продолжающийся до нынешнего времени разрыв дружественных отношений между Югославией и Советским Союзом наносит серьезный ущерб как Югославии, так и Советскому Союзу и всему лагерю мира и социализма. В результате этого разрыва из демократического лагеря выбыла страна, занимающая важное стратегическое положение на юго-востоке Европы, насчитывающая 16 миллионов населения. Понятно, что, если бы американо-английским империалистам удалось полностью осуществить свои замыслы в отношении Югославии, то это… серьезно осложнило бы обстановку на Балканах, усилив позиции агрессивного блока в его борьбе против лагеря мира, демократии, социализма. Советский Союз в своей внешней политике в отношениях с Югославией должен преследовать цель сорвать эти антисоветские планы… и использовать все возможности для усиления нашего влияния на югославский народ»^{424}.

В принятом по этому вопросу постановлении говорилось: «При сложившихся условиях ЦК КПСС считает целесообразным еще раз проверить, какова подлинная позиция ЦК СКЮ и правительства Югославии в коренных вопросах их внутренней и внешней политики, и сделать новые шаги для улучшения дипломатических, экономических и культурных взаимоотношений с Югославией, имея в виду предотвратить окончательный переход Югославии в лагерь империализма, расширить возможность для усиления нашего влияния на югославский народ, а при благоприятных условиях предпринять меры к возможному возвращению Югославии в демократический лагерь… ЦК КПСС считает возможным с этой целью вступить в переговоры с руководством Союза коммунистов Югославии, сообщив ему мнение ЦК КПСС о том, что если руководство СКЮ не на словах, а наделе намерено следовать учению марксизма-ленинизма и бороться за социализм, за сохранение и упрочение мира, то нет оснований для состояния вражды между СКЮ и КПСС, а есть основания для установления взаимного сотрудничества в интересах мира, социализма и дружбы между народами Советского Союза и Югославией»^{425}.

Так началась, как выразился позже Булганин, «упорная работа по завоеванию обратно старой, потерянной дружбы и связи»^{426}. Чтобы посоветоваться по этому вопросу с братскими партиями, послали им это самое решение. Вскоре пришли ответы. Все они были положительными. Однако Молотов продолжал выражать несогласие^{427}.

В октябре 1954 г., под влиянием американцев и англичан, под их нажимом, Югославия и Италия договорились о разделе зоны Триеста. И хотя это соглашение не в полной мере удовлетворило югославов, Тито все-таки решил пойти на то, что предлагали. Казалось бы, надо было поддержать югославов и сказать, что мы «за». В МИДе СССР решили, однако, опротестовать и внести вопрос в ООН: мол, нарушают интересы Советского Союза как союзнической державы, его престиж подрывают, потому что нас не спросили. В Президиуме ЦК решили, что эта точка зрения неправильна. Не поддержав предложения МИДа, предложили написать, что Советский Союз принимает соглашение и поддерживает югославов^{428}.

Выступая на сессии Верховного Совета СССР 8 февраля 1955 г., Молотов говорил:

– Советский Союз стремится к развитию советско-югославских отношений в экономической, политической и культурной областях. Мы стремимся вместе с тем к возможному согласованию усилий в таком решающем для народа деле, как обеспечение мира и международной безопасности. Мы убеждены, что положительное направление в развитии советско-югославских отношений соответствует интересам как народов СССР, так и Югославии^{429}.

Эта речь была заблаговременно разослана членам Президиума ЦК и не вызвала с их стороны возражений. Вместе с тем, второе письмо ЦК КПСС в адрес других коммунистических партий, посланное 23 февраля 1955 г., было составлено в довольно критическом духе: «Стремление югославских руководителей сидеть между двух стульев, декларирование их о якобы независимой позиции между двумя лагерями находит объяснение не только в возросшей за последнее время экономической зависимости Югославии от США и Англии, но и в отходе руководителей Союза коммунистов Югославии от марксизма-ленинизма. Это значит, что в своих отношениях с югославскими руководителями мы должны проявлять необходимую бдительность и осторожность. Мы не должны особенно рассчитывать на возможность сотрудничества с югославами по партийной линии, т. к. такое сотрудничество возможно лишь на единой основе признания принципов марксизма-ленинизма. Вместе с тем мы считаем, что следует и в дальнейшем терпеливо и последовательно добиваться отрыва Югославии от империалистического лагеря или по крайней мере, ослабления связей Югославии с этим лагерем»^{430}.

После того как в Москве получили определенные сведения и данные, свидетельствующие о желании югославских руководителей установить контакт с советским руководством на предмет восстановления дружественных отношений, Президиум ЦК дал указание Молотову переговорить с послом Югославии, прощупать настроения югославов и дать понять послу о положительном отношении СССР к сближению с Югославией. Что же получилось? Молотов вызвал югославского посла, принял его довольно сухо, беседовал сдержанно. Встреча длилась 20 минут, причем большая ее часть была посвящена австрийскому вопросу. И вот в конце, когда Видич сказал, что югославские коммунисты всегда были марксистами, что они никогда не мыслили по-иному и никогда не пытались идти по другому пути, Молотов замечает не без иронии:

– Чем больше будет марксистов, тем лучше. И тут же спрашивает:

– Может ли считаться Джилас коммунистом?

Видич отвечает, что его исключили из СКЮ и что сейчас против него и Дедиера возбуждено уголовное дело за их клеветническую и враждебную пропаганду.

– В Советском Союзе были такие случаи, – меланхолически замечает Молотов, завершая на этом беседу.

А затем доложил, что «с послом ничего не вышло»… Причем сильно обиделся, когда ему на Президиуме ЦК, члены которого ознакомились с записью его беседы с послом, было сказано о неправильном отношении к поручению:

– Что же это за прощупывание настроений? И почему вы не дали понять, что мы за сближение с Югославией? Значит, вы не выполнили поручения ЦК. Это совершенно очевидно^{431}.

Поднимался в этой дискуссии среди членов Президиума ЦК и вопрос о престиже. «Это не простая обывательская амбиция, – рассказывал позже Каганович, – нет, это вопрос очень большой важности. Это касается принципиальных позиций». И вокруг него разгорелся спор между Молотовым и другими членами Президиума ЦК. «Надо было преодолеть все эти трудности, преодолеть и внутренние собственные колебания, преодолеть неприятные моменты. Надо сказать, что неблагодарная задача, с точки зрения человеческой, ехать в Белград после тех споров, которые были у представителей наших государств. Выступать там, вести с ними переговоры, дать пищу международной печати, что, вот, большевики поехали на поклон. Это дело очень неприятное. Но благодарное и большое. С точки зрения социализма»^{432}.

Молотов же продолжал заявлять:

– Куда вы едете? Это подлецы!^{433}

Он не верил в возможность значительных результатов поездки и неоднократно заявлял в период подготовки переговоров на заседаниях Президиума ЦК, когда готовились директивы для советской делегации:

– Мы едем к буржуазным деятелям! Надо помнить, что югославы – наши враги и что они перешли к реставрации капитализма.

Употреблял он и «еще более резкие, грубые выражения»^{434}.

– К фашистам едете на поклон! – нервно говорил он^{435}. – С кем вы хотите иметь дело? Кто такой Тито? Кто такой Кардель? К кому вы собираетесь обращаться? Почему вы не дорожите ленинским авторитетом нашей партии?^{436}

Когда уже собирались, было, ехать, то поручили экономистам собрать материал и изучить, фашистское это государство или не фашистское. «Одним словом, мы занимались открытием Америки, – комментировал позже Хрущев это поручение. – Вот до какой степени дошли!»^{437}. Записку по Югославии готовили в Комитете информации, формально причисленном к МИДу, но еще со сталинских времен отправлявшим свою продукцию на имя первого человека в партии и государстве. В.М. Фалин, которому наряду с другими довелось готовить эту записку, вспоминал: «Около ста страниц текста. Два раздела – политика и социально-экономическое устройство. Выводы. Главный из них – отлучение Югославии случилось не по причине ее перерождения, как официально утверждалось, а из-за того, что с подачи П.Ф. Юдина (тогдашнего шеф-редактора газеты Информбюро «За прочный мир, за народную демократию!» – Ю. А.), распознавшего «уклоны» Тито, у нашего диктатора «крыша поехала»»^{438}.

Как-то на заседании Президиума был первый заместитель министра обороны маршал Г.К. Жуков. Он и говорит Молотову:

– У югославов ведь 40 дивизий.

– Что же ты хочешь? Под лавку спрятаться? – отвечает ему тот.

«Горько и больно было слышать такие слова.., вытекающие из незнания, попросту говоря, некоторых вопросов войны и стратегии», – сетовал потом секретарь ЦК КПСС П.Н. Поспелов^{439}.

– Есть смысл побороться за дружбу с этим государством. Или хотя бы за нейтрализацию, – стоял на своем Жуков.

– У американцев больше. Может, туда пойдете на поклон? – продолжал не соглашаться Молотов.

Правда, ему тут же напомнили, как он ходил на поклон к Гитлеру и Риббентропу.

– Это забыл. Что лучше? – не без ехидства интересовался Хрущев.

– Тито или Риббентроп, или Гитлер? – допытывался также Булганин^{440}.

Боялся предстоящей поездки не один только Молотов. Председателя Президиума Верховного Совета СССР К.Е. Ворошилова беспокоило, например, «как бы не получился окончательный разрыв». И поэтому он стоял на позиции «с оттенком», как сам позже ее характеризовал. Ему казалось, что нужно сперва идти по линии урегулирования взаимных государственных интересов, сперва нормализовать взаимоотношения по государственной линии, «а потом исподволь, постепенно перейти к партийным делам». Хрущев, поддержанный другими, стоял на своем:

– Мы попробуем и с самого начала возьмем такой курс, чтобы договориться и по партийной линии^{441}.

8 мая 1955 г. в «Правде» была опубликована за подписью маршала Жукова статья «10-я годовщина великой победы». В ней среди прочего говорилось: «Исключительную стойкость в борьбе за освобождение своей родины, за общее дело разгрома фашизма проявил народ Югославии под руководством маршала Тито. Сейчас невольно вспоминаются те дни, когда советские войска братски встретились под Белградом с Народной освободительной армией Югославии и совместно наносили удар по врагу. С какой сердечностью встречало нас население, как радостна была наша встреча с Югославской армией. Эта радость была омрачена впоследствии теми размолвками, которые возникли между нашими государствами. Хочется выразить пожелание, чтобы эти размолвки были быстрее ликвидированы и чтобы между нашими странами снова восстановились дружественные отношения»^{442}.

Вечером на торжественном заседании в Большом театре Молотов устроил скандал, невероятный в практике коллективного руководства, обрушив на своих коллег, особенно на Хрущева, самые непристойные оскорбления^{443}.