Текст книги "Хрущевская «оттепель» и общественные настроения в СССР в 1953-1964 гг."

Автор книги: Юрий Аксютин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 44 страниц)

На самом деле это была «хорошая демонстрация» всесилия первого человека в партии, слепой покорности всех прочих его желанию и воле. А ведь он, ставя на голосование вопрос о выводе Жукова из числа членов ЦК, не позаботился даже объяснить, на каких формальных, процедурных основаниях это делается. Ведь, согласно партийному уставу, член ЦК избирается на съезде и, в соответствии с резолюцией X съезда РКП(б) «О единстве партии», может быть выведен оттуда самим ЦК только в случае, если уличен в создании фракции (отдельной группы со своей собственной программой). В случае с «антипартийной группой» эта формальность была худо-бедно соблюдена. А какую фракцию может представлять один человек? Заниматься искусственным ее созданием, как это делали раньше по приказу Сталина чекисты, Хрущев и не думал. Поэтому ему ничего другого не оставалось, как просто-напросто пренебречь партийными законами и традицией, даже если она вела свое начало от Ленина.

Точно такое же пренебрежение проявилось и к тому пункту резолюции пленума ЦК, в котором содержалось поручение Секретариату ЦК «предоставить т. Жукову другую работу»^{1057}. Оно так и осталось на бумаге.

3 ноября 1957 г. постановление пленума ЦК КПСС было опубликовано. Из него можно было узнать, что Жукова убрали за недостаток партийности, за проведение линии «на свертывание работы партийных организаций, политорганов и военных советов, на ликвидацию руководства и контроля над армией и военно-морским флотом со стороны партии и ЦК и правительства»^{1058}.

Позже многие из присутствовавших на том пленуме разводили руками и оправдывались, что ничего не могли сделать, что все было более что не таким уж он и безгрешным был.

Иначе думали и говорили люди простые. 8 ноября некто Яковлев писал в журнал «Вопросы философии», что обсуждение решения о снятии Жукова проходит явно неверно: «Нельзя обвинять любого человека в чем-либо, не зная, что он говорил по предъявленному ему обвинению. Это же чисто сталинский метод обвинения людей на основе односторонней информации, при 100% отсутствии свободы слова в печати». Он обвинял ЦК КПСС и его Президиум в том, что они «совершенно не знают мнения членов партии по вопросу о снятии тов. Жукова и по другим вопросам»^{1059}.

Объявленным тогда причинам этой отставки – «авантюризм», «линия на отрыв вооруженных сил от партии и противопоставление армии партийному руководству» поверили всего лишь 6% опрошенных в 1998 г. и 5% с небольшим опрошенных в 1999 г.

По свидетельству Б.Г. Маскина из Коломны, «те, кто воевал, были за снятие маршала с поста министра». По мнению А.Н. Степанова, рабочего Шатурской ГРЭС, недавно отслужившего в армии, Жуков действительно «стремился разогнать политорганы» и почти добился этого, а к тому же был «очень груб». Не очень хорошего мнения о Жукове был работник Ленгипростроя И.Ф. Григорьев: «Хоть он и был великий полководец, у него было много самодурства в характере. Он отменил институт комиссаров, и с тех пор пошла дедовщина в армии. Мы это не приветствовали». «Мы вздохнули с облегчением, когда произошла отставка Жукова, – говорил лейтенант инженерно-авиационной службы Северного флота А.Т. Щепкин, – так как он убрал политорганы, а также ввел час физкультуры и хотел переодеть морскую авиацию в сухопутную форму»^{1060}.

Поверили, но с трудом и не всем обвинениям, сомневались в их истинности еще соответственно 3 и 2% опрошенных.

Неубедительными нашли обвинения 39% опрошенных в 1998 г. и 60,5% опрошенных в 1999 г.

Не поверил обвинениям водитель из города Железнодорожный П.С. Окладников: «Скорее всего, Хрущев опасался популярности Жукова». «Хрущев боялся, что Жуков будет претендовать на его место», – полагали рабочий Мосстроя М.М. Гурешов и сотрудник Внуковской таможни Ю.Н. Шубников. Такого же мнения придерживались еще 7 респондентов. Несправедливым считал то, как с Жуковым поступили, студент Московского института геодезии и картографии А.С. Косткин: «Он великий герой войны!». Так же думали новосибирский строитель, участник войны А.А. Чуркин, московский рабочий В.К. Гавриленко, домохозяйка из подмосковного поселка Звягино А.П. Алабова и еще 14 респондентов. «Если «авантюризм» у кого-то и был, то только у власти», – полагала жительница села Савинцы Ракитянского района Киевской области Л.П. Пиханова. «Авантюрой правительства» возмущенно называла тот факт, что «прогнали героя», учительница из тюменской деревни Буреевка В.П. Торопова. Клеветой посчитал все обвинения военнослужащий А.П. Брехов: «Говорили, что он повесил в ПДСА картину, изображавшую его въезжающим в Кремль верхом на белом коне. Но ведь это же было реальное изображение парада Победы!». Не верила и открыто высказывала свое мнение, несмотря на угрозы привлечь к суду, рабочая Раменского текстильного комбината «Красное знамя» Т.П. Евсеева^{1061}.

«Все уважали Жукова и не верили обвинениям», по словам домохозяйки из Калинина В.В. Алексеевой. «Кучка партийного руководства завидовала народной любви и боялась, что Жуков возьмет верховное руководство», – говорила учительница Л.А. Змитрук. «Если бы Жуков захотел власти, он взял бы ее, так как военные были на его стороне», – полагал офицер КГБ в ГДР А.И. Носков^{1062}.

«Жуков привел нас к победе, мы ему верили, а не его недругам», – заявляла доярка М.С. Прилепо из деревни Струменка Суражского района Брянской области^{1063}. Ссылаются на то, что Жуков «выиграл войну» еще 7 респондентов^{1064}.

«Написали всем заводом Хрущеву, – свидетельствовал слесарь завода № 11 в Краснозаводске М.Ф. Шилков. – Ответа не было»^{1065}.

Были удивлены, не одобрили отставку Жукова, сожалели о ней, считали ее ошибкой, но не ответили на вопрос, поверили ли они в объявленные причины этой отставки, 30% опрошенных в 1998 г. и 12,5% опрошенных в 1999 г.

Отставка Жукова вызвала большое возмущение среди фронтовиков^{1066}. Не вдаваясь в существо обвинений, не верил в этот «поклеп» Б.Г. Ануфриев, строгальщик ВНИИ легких сплавов в Кунцево^{1067}. «Я бы вместо Жукова разогнал бы всех, кто его снял, он был решительный и требовательный, но за народ», – говорил В.Т. Гришаев, совхозный ветеринар из села Николаевка в Косторненском районе Курской области^{1068}.

«Омерзение к Хрущеву» стала испытывать инженер ВЭТИ им. Кржижановского Л.П. Смирнова: «Снял из-за боязни!»^{1069}. «Мерзавцем, ублюдком трусливым» возмущенно называл Хрущева земляк «народного героя» В.В. Голубков из деревни Жуковка в Калужской области^{1070}.

Не поняли, в чем суть, испытывали замешательство, двойственное чувство около 4% опрошенных.

Не задумывались над причинами отставки Жукова, не имели мнения, затруднялись с ответом 3% опрошенных. Не обратили внимания, остались безразличными соответственно 5 и 2% опрошенных. Не могут вспомнить от 3 до 4% опрошенных. Нет ответа или он не поддается толкованию у соответственно 4 и 3,5% опрошенных.

Итак, удалив с политической сцены «народного героя», в котором он, может быть, и видел своего потенциального конкурента, пользовавшегося несомненным авторитетом в народе, Хрущев подорвал тем самым в немалой степени свой собственный авторитет. Об этом свидетельствовали и анекдоты, появившиеся в то время. Вот один из них: «Новый спутник запустили, вышел на орбиту. В нем собаку посадили. Лучше бы Никиту!»^{1071}. Другой его вариант: «Наши спутник запустили прямо на орбиту. Туда лайку посадили. Жаль, что не Никиту!»^{1072}

Глава 3.
КРУТЫЕ ПОВОРОТЫ ВО ВНЕШНЕЙ И ВНУТРЕННЕЙ ПОЛИТИКЕ

3.1. Амплитуда внешнеполитических колебаний

3.1.1. Неровный диалог с Америкой

Публично заявляя, что всемирные судьбы социализма и капитализма решит их мирное соревнование на социально-экономическом поприще, Хрущев в то же время мало чем отличался от основоположников советского государства в стремлении расширять сферы его влияния по всем геополитическим азимутам. Американская администрация отвечала на этот вызов политикой «сдерживания коммунизма». И противостояние двух сверхдержав порой приводило мир на грань, за которой маячила угроза третьей мировой войны.

Кризисы в отношениях между СССР и США возникали чаще всего из-за столкновения их интересов в Европе (германский и, как его составная часть, берлинский вопросы), на Ближнем и Дальнем Востоке, а потом и в Латинской Америке.

Сейчас-то ясно, что обе стороны, хоть и подозревали друг друга в самых коварных планах, хоть и прибегали порой к откровенным угрозам, тем не менее, не собирались доводить дело до крайности. И уже в силу одного этого вынуждены были не пренебрегать дипломатическими возможностями для предотвращения и ликвидации как взаимного недоверия, так и всякого рода конфликтов. «Дух Женевы», несмотря на то, что он давно уже выветрился, однако оставался в памяти лидеров великих держав (и прежде всего СССР и США) как достойный подражания пример плодотворности личных контактов.

Американское направление советской внешней политики имело еще один аспект. Ее резкие повороты не совпадали с колебаниями во внутренней политике, в десталинизации. Но связь между надеждами определенной части общества на либерализацию режима и смягчением международной напряженности определенно прослеживается. И надежды эти крепли или, напротив, ослабевали по мере того, как «железный занавес» то приподнимался, то снова приспускался.

Разумеется, курс определялся вовсе не исходя из этих надежд и чаяний. Но все же сразу после этапного XX съезда КПСС были предприняты попытки доказать миру, что «мирное сосуществование» это не только слова, но и дела советского руководства. 14 мая 1956 г. было принято решение сократить вооруженные силы СССР до 1 мая следующего года на 1200 тысяч человек сверх проведенного в 1955 г. сокращения на 600 тысяч. В соответствии с этим были расформированы 63 дивизии и 3 отдельные бригады (в том числе 3 авиационные и другие общей численностью более 30 000 человек, находившиеся в ГДР) и часть военных училищ, поставлены на консервацию 375 боевых кораблей. Соответственно были сокращены вооружения и боевая техника, а также военные расходы. Идя на этот шаг в одностороннем порядке, советское правительство обещало рассмотреть вопрос о дальнейшем сокращении своих вооруженных сил, если США, Англия и Франция со своей стороны проведут соответствующие сокращения^{1073}. На Западе это мероприятие приветствовалось, но расценивалось как недостаточное для того, чтобы ликвидировать преимущество СССР в сухопутных силах. Кроме того, там по-прежнему настаивали на предварительной выработке мер международного контроля и воздушной инспекции. Не устраивала нас и предложенная британцами схема коэффициентов, которые предполагалось присвоить тем или иным видам вооружений^{1074}.

Запуск первых искусственных спутников Земли позволил советскому руководству направить свою внешнюю политику по более жесткому курсу. Американцы психологически оказались в неблагоприятном положении, и это дало Кремлю возможность заняться неким «баллистическим блефом»^{1075}. Набор аргументов в обоснование нового курса Хрущев выдвинул, на взгляд его помощников, довольно убедительный. Он говорил:

– Западные державы, по-видимому, не ценят умеренности и отказываются понимать ту очевидную истину, что конструктивные шаги… требуют соответствующей положительной реакции… И обратите внимание: наши партнеры или оппоненты не сделали ни одного сколько-нибудь существенного шага навстречу нам и нашим союзникам. Напротив, они продолжают идти по проторенной дороге: укрепляют свои военные блоки, вооружают Западную Германию, окружают Советский Союз военными базами^{1076}.

Очевидно, при этом имелось в виду, что только в 1958 г. американские тактические ракеты типа «Матадор», «Найк» и «Онест Джонс», могущие нести и ядерные заряды, стали устанавливаться в Норвегии, ФРГ, Франции и Италии, строительство 4 баз с 60 пусковыми установками для ракет среднего радиуса действия «Тор» и «Юпитер» (в дополнение к имевшимся базам стратегической авиации) началось в Великобритании, а переговоры об этом велись с Голландией и Турцией.

В такой обстановке Хрущев не видел иной возможности, кроме как перехватить инициативу в «холодной войне». Ахиллесовой пятой, по его, да и общему мнению, был Западный Берлин.

– Поэтому, – считал он, – если мы хотим перехватить инициативу, то и давление должно быть оказано в этом слабом пункте^{1077}.

Его новый помощник по внешнеполитическим делам О.А. Трояновский не исключал, что при этом «Никита Сергеевич хотел поднять и свой собственный рейтинг внутри страны, укрепить свои позиции в кремлевской иерархии после отстранения от власти Молотова, Маленкова, Кагановича и других оппозиционеров»^{1078}.

Этой инициативе предшествовали резкое обострение обстановки на Ближнем Востоке и вокруг прибрежных островов в Тайваньском проливе, удерживавшихся гоминьдановцами при поддержке американцев. В октябре Д.Ф. Даллес заявил, что США не остановятся перед применением силы, чтобы воспрепятствовать захвату китайскими коммунистами этих островов и что точно так же западные державы никогда не отдадут Советам Западный Берлин. Заведующий отделом информации ЦК КПСС Г.М. Пушкин привлек внимание Хрущева к этому заявлению, дабы предостеречь его от опрометчивых шагов. Но реакция была совершенно противоположной. Хрущев разразился такой тирадой:

– Ишь как расхрабрился! Ну и пусть. Пока китайцы чикаются со своими говенными островами, нам пора показать кузькину мать в Берлине.

И далее последовало указание ускорить подготовку пакета предложений по Германии^{1079}.

27 ноября из Москвы прозвучало требование в течение полугода ликвидировать оккупационный режим в Западном Берлине, превратив его в самостоятельную политическую единицу – вольный город.

Было очевидным, что в Кремле решили использовать берлинский рычаг по максимуму и потому действовали весьма решительно. В беседе с американским сенатором X. Хэмфри 1 декабря 1958 г. Хрущев откровенно давал понять, что хотел бы побыстрее узнать о реакции Белого дома на советские инициативы.

– Что думают президент и государственный секретарь? Где же их контрпредложения?

Говоря о своем стремлении к миру, он не удержался от некоторого бахвальства и стал уверять собеседника в том, что новые советские ракеты с ядерными боеголовками способны ударить по любому месту на планете, и спросил с лукавой улыбкой:

– А где ваш родной город, господин сенатор?

И когда Хэмфри назвал Миннеаполис, подошел к большой карте, висевшей на стене кабинета, и с той же улыбкой обвел Миннеаполис толстым синим карандашом, пояснив:

– Это чтобы не забыть дать указание не трогать этот город, когда полетят ракеты.

Реакция сенатора на этот черный юмор была в том же духе. Удостоверившись, что Хрущев постоянно живет в Москве, он сказал:

– Прошу извинить, господин председатель, но я не могу ответить вам такой же любезностью^{1080}.

С началом нового, 1959 г. стало казаться, что советское руководство оказалось как бы на перепутье: ему было неясно, что же делать дальше. В духе прорицательницы Кассандры Хрущев и Громыко продолжали предсказывать беды, которые наступят, ежели Запад не примет их требования относительно Берлина. Но каких-либо контрпредложений с противоположной стороны не было, и возникла перспектива девальвации угроз, если не подкрепить их какими-нибудь конкретными действиями. А прибегать к ним не хотелось из-за опасения вступить на зыбкую почву с непредсказуемыми последствиями^{1081}.

Заместитель председателя Совета министров СССР А.И. Микоян с 3 по 20 января нанес неофициальный (по приглашению советского посла в Вашингтоне) визит в США. Ему было поручено передать президенту и государственному секретарю, что в Москве по-прежнему занимают жесткую позицию, но готовы вести переговоры, а объявленный ранее крайний срок на самом деле не является ультиматумом. Эта деликатная миссия оказалась ему по плечу. Был обед в посольстве, на котором присутствовали вице-президент Р. Никсон, государственный секретарь Д.Ф. Даллес и его брат, директор ЦРУ А. Даллес. Была встреча и с президентом Д. Эйзенхауэром. «Думаю, – вспоминал его советник и переводчик в этой поездке О.А. Трояновский, – что благодаря именно этим беседам берлинский вопрос начал наконец сдвигаться с мертвой точки»^{1082}.

Месяц спустя в Москву по собственной инициативе прилетел британский премьер-министр Г. Макмиллан. С ним Хрущев вел себя довольно агрессивно. А временами даже вызывающе. Но как ни странно, гость вернулся из Москвы с положительными впечатлениями, с чувством, что стал лучше понимать главу советского правительства: «Он был мне интересен потому, что больше похож на тех русских, о которых мы читали в романах, чем большинство русских технократов. Кажется, что все они сделаны в Германии – какие-то жесткие. С ними нельзя было по-настоящему беседовать. А с Хрущевым можно»^{1083}.

Вскоре после этого визита, 7 марта 1959 г. генеральный конструктор ОКБ-23 В.М. Мясищев, занимавшийся разработкой стратегических бомбардировщиков, направил в ЦК КПСС записку об отставании в производстве радиотехнической и навигационной аппаратуры от американской по объему, весу и потребляемой мощности. Так, навигационный автомат НА-1, разработанный в ОКБ-470, весит 135 кг, тогда как его американский аналог – 30 кг, автоматический радиокомпас ОКБ-528-39 кг против 8 кг, система коротковолновой дальней связи Коноплева (НИИ-695) – 205 кг против 90. Общий вес такого рода отечественной аппаратуры, без которой немыслим современный боевой самолет, составляет 600 кг, тогда как американской – только 200 кг. Она занимает в три раза больше места и потребляет в три раза больше электроэнергии^{1084}. 29 апреля эта записка была рассмотрена, но решения никакого по ней принято не было. Ее передали на рассмотрение заместителя председателя Совета министров Д.Ф. Устинова и двух министров-председателей соответствующих госкомитетов – П.В. Дементьева (по авиационной технике) и В.Д. Калмыкова (по радиоэлектронике)^{1085}.

Наверное, меры какие-то по исправлению ситуации в дальнейшем были приняты. Еще 2 марта 1959 г. Секретариат ЦК КПСС командировал ряд ответственных работников на места, чтобы они там подготовили предложения по отбору площадей, необходимых для производства радиоэлектронной аппаратуры^{1086}. Но военно-техническое соревнование с Америкой все больше переключалось с авиации на ракеты. И это был личный выбор Хрущева, сделанный им несмотря на молчаливое неодобрение его коллег по Президиуму ЦК и военных.

Еще в 1958 г. он, опираясь на одного из своих заместителей по Совмину, Д.Ф. Устинова, и главного маршала артиллерии М.И. Неделина, вопреки увещеваниям П.В. Дементьева и А.Н. Туполева настоял на том, чтобы Куйбышевский авиационный завод, самый крупный в стране, был передан для серийного производства ракет^{1087}. В сентябре того же года после успешного испытания ракеты P-12 конструкции М.К. Янгеля в Капустином Яре восхищенный Хрущев делился своими соображениями с Кириченко, Брежневым, Кириленко, Малиновским и Соколовским:

– Настало время провести ревизию, посмотреть, туда ли мы вкладываем деньги, не расходуем ли мы их впустую на устаревшее вооружение. Я считаю, что следует сосредоточиться на главном, на ракетах. А остальное поприжать, подсократить авиацию и артиллерию. На все денег все равно не хватит. Если подойти разумно, то можно в короткий срок перевести армию на ракеты и, закрывшись ими, как щитом, заняться мирными делами^{1088}.

По имеющимся в нашем распоряжении немногочисленным и отрывочным документам, Секретариат ЦК КПСС в 1959 г. рассматривал кадровые вопросы, связанные с упразднением или расформированием 138-й истребительно-авиационной дивизии, 33-й дивизии тяжелых бомбардировщиков дальней авиации, 207-й бомбардировочно-авиационной дивизии^{1089}.

Но продолжалось интенсивное строительство подводных лодок, а сами эти лодки осваивали новые театры военных действий. Так, 8 августа 1959 г. из Владивостока к берегам Индонезии вышли 2 подводные лодки С-79 и С-91. В Суробае над ними были подняты индонезийские флаги, но кроме нескольких офицеров все остальные моряки их экипажей были советскими гражданами. Вскоре туда же и на тех же условиях пришли еще 4 «эски»^{1090}.

В том же 1959 г. в Средиземном море была сформирована 40-я отдельная бригада подводных лодок, а осенью того же года подлодка С-360 в течение 30 суток, не всплывая на поверхность, в условиях, максимально приближенных к боевым, совершила поход из Влеры (Албания) к Гибралтару и вернулась назад. Причем на обратном пути в Тунисском проливе корабль не только сумел «снять отпечатки пальцев», то есть записать шумы винтов американского крейсера «Де Мойн», но и попытался имитировать торпедную атаку на него. Но так как на крейсере в это время находился сам президент Д. Эйзенхауэр, корабли охранения были особенно бдительны и сумели запеленговать, засечь и шум в глубине, и поднятый перископ. Началась погоня. Правда, «поднять» С-360 не удалось, она сумела оторваться от преследования. В Москве стало известно об этом происшествии из сообщений американских СМИ. Командиру лодки В. Козлову вменили в вину нарушение скрытости плавания, и ему грозило снятие с должности. Но когда об этом узнал Хрущев, он распорядился всячески поощрить подводника. И вместо наказания его назначили заместителем командира бригады^{1091}.

Так очень беспокойно прошли первые восемь месяцев 1959 г. За угрозами одной стороны следовали контругрозы, за зондажом – контрзондаж, за туманными намеками на готовность вступить в серьезные переговоры – опровержения. В этой отнюдь не мирной атмосфере Хрущеву 16 мая вручили международную Ленинскую премию «За укрепление мира между народами». Еще один его заместитель по Совету министров Ф.Р. Козлов 29 июня открывал в Нью-Йорке выставку научно-технических и культурных достижений СССР. А вице-президент Р. Никсон 24 июля вместе с Хрущевым открывал национальную выставку США в Москве.

Эта выставка положила начало культурному обмену между двумя странами, инициированному Хрущевым, который полагал, что наша страна вполне может помериться своими достижениями с Америкой. Однако и советское руководство, и американская администрация рассматривали это мероприятие как одно из сражений в «холодной войне» друг с другом. Еще в июне ЦК КПСС указывал на необходимость противодействия намерениям организаторов этой выставки использовать ее «в целях пропаганды среди советских людей буржуазной идеологии». Отдел пропаганды и агитации ЦК КПСС предусмотрел меры по организации отрицательных записей в книге отзывов посетителей с критикой американского образа жизни, общественного и государственного устройства в США^{1092}. Соответствующая кампания развернулась на страницах советских газет.

Идеологический натиск начал сам Хрущев, сразившись с Никсоном перед телекамерами в эмоциональной полемике:

– Мы уверены, что недалеко то время, когда наша страна догонит нашего американского партнера по мирному экономическому соревнованию, а затем на каком-то разъезде поравняется с ним, даст приветственный сигнал и двинется дальше. Мы получим глубокое удовлетворение, когда обгоним такого хорошего «бегуна» – наиболее развитую капиталистическую страну.

В то же время он выражал сожаление, что желание СССР развивать торговлю с США без ограничений и дискриминации, на основе взаимной выгоды, «не встречает должного понимания со стороны определенных кругов США»^{1093}.

Никсон в какой-то момент попытался перевести разговор в другую плоскость, заявив:

– У вас лучше ракеты, у нас – цветные телевизоры. Хрущев компромисса не принял:

– Нет, у нас и телевидение лучше!^{1094}

Советская публика выстраивалась в длинные очереди, чтобы поглазеть на то, как живется-можется за океаном, порасспрашивать, побеседовать, поспорить. Споры о том, чей строй лучше, в течение многих часов вели в те дни между собой и Хрущев с Никсоном.

– Давайте соревноваться на мирном поприще, это благородно, – предлагал Хрущев.

– Я за мир во всем мире, – не возражал Никсон. Хрущев тут же предложил:

– Добавьте слова: «И за ликвидацию военных баз на чужих территориях»!

– Мы верим, что советский народ, советское правительство войны не хотят, – решил сказать Никсон Хрущеву что-нибудь приятное.

Но тому этот комплимент показался недостаточным:

– Если вы верите в мирные намерения нашей страны, то зачем же продолжаете гонку вооружений, зачем строите военные базы вокруг наших границ?

– Мы за мир, – продолжал утверждать американский вице-президент.

– Но если вы за мир, то почему приняли такое неразумное решение о проведении недели так называемых порабощенных народов? – продолжал возбужденно спрашивать его советский премьер. – Вы что, хотите освободить наши народы от «рабства коммунизма»? Неужели вы всерьез считаете народы социалистических стран порабощенными народами?^{1095}

Во время воскресной загородной прогулки с высоким гостем на катере по Москва-реке Хрущев попросил приблизиться к берегу, чтобы спросить подбежавших к ним людей:

– Кто из вас имеет высшее или среднее образование? Оказалось, что почти все.

– И вот их-то вы и называете «рабами коммунизма»! – торжествующе заключил Никита Сергеевич, обращаясь к Никсону. – Вы говорите, что мы «рабы коммунизма», а мы вас считаем рабами капитализма. Вы простых вещей не понимаете, что век капитализма на закате. А у нас это понимают даже пионеры^{1096}.

Если верить обозревателю газеты «Правда» Ю. Жукову, при том присутствовавшему, в толпе раздался веселый дружный смех.

– Нас освобождать не надо, – сказал кто-то знатному американцу-

– Мы не рабы, – возразила и «пышущая здоровьем женщина средних лет». – Мы живем счастливо^{1097}.[6]6
  Когда 30 с лишним лет спустя Р. Никсона спрашивали во время его очередного визита в Москву, думал ли он, что советский народ будет жить в таких условиях, он отвечал: «Конечно, я не верил, что вы будете жить лучше нас. Но я никогда не думал, что разрыв между США и СССР будет настолько велик» (Комсомольская правда. 26 марта 1991. С. 3).


[Закрыть]

Споры эти продолжились во время официального визита Хрущева в Соединенные Штаты в сентябре того же года. Сам беспосадочный перелет туда на новом 4-моторном пассажирском Ту-114, родном брате бомбардировщика и ракетоносца Ту-95, был только частью непрекращавшегося спора о преимуществах той и другой системы. Подобного авиалайнера тогда в мире ни у кого не было.

В ходе многочисленных бесед, в том числе в загородной резиденции президента Кэмп-Дэвиде, Хрущев и Эйзенхауэр обменялись мнениями по широкому кругу вопросов, относящихся и к двухсторонним связям между СССР и США, и к делам международным.

Результаты визита в США не были однозначными. Безусловно, между двумя лидерами появились ростки взаимопонимания. Как-то в одной из довольно откровенных бесед Д. Эйзенхауэр, как бывший генерал, посетовал:

– Ко мне часто приходят военные и говорят – дайте денег на производство того или иного вида вооружений, если не дадите, русские нас обгонят… А как у вас обстоит дело?

Хрущев ответил:

– Примерно то же самое. Обращаются военные и ученые и просят денег на производство новых ракет. И мы им даем эти деньги. А через полгода приходят те же люди и говорят: «Мы разработали более совершенные проекты ракет, давайте нам деньги». Мы говорим им: «Ведь недавно мы отпустили вам средства на новые ракеты». А они отвечают: «Теперь мы создали еще более совершенные ракеты, давайте деньги, иначе американцы нас перегонят». Приходится снова выдавать. И получается так, как в сказке про белого бычка^{1098}.

Хрущев был воодушевлен оказанным ему торжественным приемом и воспринимал его как вторичное признание коммунистической России первой державой. Учитывая сохранившийся у него комплекс неполноценности, в его глазах это имело немаловажное значение^{1099}.

Вернулся Хрущев оттуда в хорошем настроении, с ощущением, что достиг существенных политических результатов. Будучи человеком эмоциональным, увлекающимся, он стал воспринимать свою поездку за океан как начало новой эры в советско-американских отношениях. В частности, уверовал в то, что западные державы пойдут на уступки по германской проблеме. Не смогли разубедить его в этом и китайские руководители, которых он, прилетев в Пекин, поспешил проинформировать о своих впечатлениях о пребывании в Америке. Вслед за этим последовала поездка по Приморью и Сибири с краткими остановками и встречами с населением в различных населенных пунктах. Почти повсюду настроение было приподнятое, высказывались надежды на мир, на улучшение международных отношений. Были слышны слова благодарности руководству за успехи во внешней политике. Можно полагать, что такой прием еще более воодушевил Хрущева^{1100}. То же самое повторилось в начале декабря на Украине по возвращении со съезда Венгерской социалистической рабочей партии.

Советская пропаганда, прославляя «дух Кэмп-Дэвида», раздувала эти иллюзорные ожидания. Подобным недостатком страдала и книга «Лицом к лицу с Америкой», авторы которой, сопровождавшие советского лидера в его поездке по Соединенным Штатам, в бравурных тонах описывали его пребывание там.

Под влиянием этой эйфории Хрущев пришел к мысли сократить вооруженные силы в ближайшие два года еще на одну треть. Вот уже как два года в Тюратаме (более известном как Байконур) на старте располагались ракеты Р-5, дальность полета которых превышала 4000 километров. 15 декабря 1959 г. в Плесецке на боевое дежурство вступил первый ракетный комплекс с межконтинентальными баллистическими ракетами (МБР) Р-7. Все они были нацелены на Нью-Йорк и Вашингтон^{1101}. А через два дня высшее советское руководство придало ракетным войскам стратегического назначения статус особого вида вооруженных сил во главе с главным маршалом артиллерии М.И. Неделиным в ранге заместителя министра обороны. Началась гонка ракетного оружия. Поначалу в 1960 году советская группировка МБР насчитывала всего 2 ракеты Р-7. Их двигатели работали на низкокипящем топливе, включающем жидкий кислород, что усложняло обращение с ними и отрицательно сказывалось на боеготовности. К тому же они имели крайне низкие характеристики точности, отклонения их от цели при испытаниях доходили до 10 километров, и чтобы поразить эту цель, надо было использовать очень мощную боеголовку – до 3 мегатонн тротила, то есть мощность 10 бомб, сброшенных на Хиросиму. У американцев на старте находились 12 ракет «Атлас». Они имели схожие характеристики, но отличались меньшей стартовой массой (118 тонн вместо 283 у Р-7) и большей точностью (до 3 километров)^{1102}.

Советское руководство, разумеется, прекрасно знало об этом отставании, предпринимало все возможные меры, чтобы сократить его, но публично нередко позволяло себе блефовать. Хрущев, например, мог с энтузиазмом рассказывать, что своими глазами видел, как ракеты делают на потоке словно сосиски, и что советским противоракетным оружием можно попасть в муху. И тем не менее его очень сильно продолжали беспокоить американские военно-воздушные базы по периметру границ СССР и намерение НАТО разместить ядерное (в том числе ракетно-ядерное) оружие в Англии, ФРГ, Италии и Турции. Не менее нервно он реагировал на разговоры об «отбрасывании», которые постоянно велись в США на официальном уровне.