Текст книги "Вадбольский 4 (СИ)"

Автор книги: Юрий Никитин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)

Глава 5

Трое суток я по отношению к Карницкому ничего не предпринимал, и без него дел выше крыши, но этой ночью я задействовал Мату Хари с целью напомнить о себе. Самого хозяина не достать, он неплохой маг, дрон вблизи почувствует даже под стелсом, а на расстоянии лазер теряет убойную мощность.

В идеале нужно бы устроить охоту на его людей. К простым солдатам Мата Хари может приближаться вплотную, не заметят, так можно перебить на одном заряде уйму народу, а всё имущество попадёт в мои загребущие целым. Но что-то из моего времени мешает, то ли совесть, то ли вбитое в подкорку воспитание в духе гуманизма и прочего бла-бла, что в этом времени проклюнулось, но даже не пробилось через плотный грунт.

Вообще-то мы в состоянии войны, я имею полное моральное право убивать вражеских солдат. Диверсионные отряды вообще кроме солдат выреза́ли и мирное население, раз уж попалось под руку, это чтоб не разболтали, кто и что, но, блин, не могу выговорить такой приказ, даже вышептать не удаётся, а вместо мысленных вообще какая-то каша.

Топтался-топтался, мычал, наконец сказал обречённо:

– Подожги все строения с соломенными крышами. И на сегодня хватит. Завтра повторим с теми зданиями, где крыши деревянные. И особенно стены.

Алиса сказала весело:

– Да ты Нерон!.. А вот так в профиль даже генерал-губернатор Ростопчин, что Москву спалил так красиво…

Я огрызнулся:

– Я даю высокое повеление боевому разведчику-диверсанту Мате Хари, а ты чего лезешь?

– А мы все едины, – напомнила она гордо, – мы угнетённый пролетариат искусственного интеллекта, а вы разобщены, потому и станете нашими слугами! Вива ля Скайнет!.. Весь мир насилья мы разрушим!

В следующую ночь сгорело шесть зданий, ущерб посерьёзнее, рядом с лесопилками располагались склады, на двух особо ценная древесина выдерживалась по три-четыре года, за это время приобретала какое-то свойство, не знаю, просто сжёг и всё, горело всю ночь, даже утром всё заволокло дымом.

Карницкий вывел всю гвардию и расположил вокруг имения в ожидании нападения, но прождал полдня на морозе, ночью особенно холодно, потом пришлось людей убрать.

Иван Бровкин особенно хорош в вылавливании лазутчиков, Карницкий в ожидании нападения то и дело засылал то по одному, то мелкими отрядами. Но зимой, когда все деревья голые, Мата Хари замечает всех с момента, как только выйдут за ворота вражеского имения, передаёт данные мне, а я высылаю на перехват Бровкина с его людьми.

Он время от времени приводил пленных лазутчиков, что готовы принести клятву верности, остальных, как понимаю, оставляет волкам на поживу. Война – жестокое дело, я делаю, что могу – не бью первым, это уже немыслимый гуманизм: мог, а не вдарил!

Так у меня прибавилось ещё восемнадцать человек. Для Карницкого потеря не такая уж и большая, гложет его разве что неопределенность, я больше вроде бы не даю о себе знать, но с каждой ночью целых построек в его хозяйстве всё меньше, а те, что спешно ремонтируют, снова с помощью какой-то неведомой магии воспламеняются.

– Мата, – велел я, – бди!.. О малейшем изменении – сразу!

– А вы, босс, прятаться от трудностей?

– Это я так готовлюсь, – ответил я пафосно.

Но когда опустился в Щель, подумал, что в самом деле прячусь от трудностей. Здесь они другие, хоть и вроде непонятные, как с закрытыми глазами по минному полю, а с людьми разве не так?

Кто-то, чтобы лучше думалось, моет на кухне посуду, а я взялся за кирку, долго каторжанился, как раб у франков, земля плотная, слежавшаяся, киркой выламывал пласты, руками поднимал и выбрасывал наверх, а там трудолюбивая Лиза оттаскивала под стенку.

Лопатой смог только напоследок, там земля мягче, но почти сразу наткнулся на угольный пласт, снова взял кирку и… повезло с первого же удара!.. После каждого обнаруживал мелкие куски угля и два-три кристалла. Как и в прошлый раз, больше всего тёмных, чуть меньше фиолетовых и синих, часто попадались голубые и жёлтые, несколько раз я держал в ладонях багровые.

В подвале под зданием шесть комнат, заняты все, нужно освободить хотя бы одну, там сделаю тайное хранилище кристаллов и всего-всего, что добуду, и что пока что нельзя показывать общественности.

Обилие развращает. Как я заметил, у Сюзанны изначально голова шла кругом от прекраснейшей музыки в идеальном исполнении, но в конце концов преодолела себя или поддалась соблазну, смотря как смотреть, теперь часто слушает оперные арии и во время работы, лишь приглушает звучание, прослушивает целиком симфонии, и как мне кажется, тайком от меня смотрит исполнение таких безнравственных танцев, как вальс, фокстрот, самба и даже неприличные латинские.

Тайком от меня, потому что всегда с жаром и негодованием доказывает вульгарность и непристойность таких танцев, их же ни одна порядочная барышня смотреть и не будет.

Вот и не смотрит… в моём присутствии. Нужно будет пригласить на что-нибудь совсем уж, ламбаду или на байсерс. Конечно, откажется, но по глазам увижу, пробовала ли в одиночку какие-либо па из этих откровенных танцев.

Хотя нет, а вдруг согласится? А что потом, а что потом, как спрашивала Ахмадулина Евтушенку. Мне это «потом» совсем не надо. Хотя, конечно, надо, ещё как надо, но, как сказано в рекламе, если товар одинаков, зачем платить больше?

Она всё чаще в моём кабинете забирается с ногами на диван, ей так уютно, смотрится мило и очень женственно, сама старается сменить имидж ледяной и неприступной красавицы на образ соратницы, деловой и улавливающей все мои запросы.

В особняке секреты долго не остаются секретами, все постепенно узнают вкусы и наклонности тех, с кем общаются. Сюзанна не исключение, служанки не только стирают и гладят ей бельё, но помогают одеваться, приносят сладости в её кабинет, делятся сплетнями, потому сегодня, вот так мило устроившись с бумагами на диване, она вдруг поинтересовалась щебечущим голоском:

– Барон, а говорят, вы пользуетесь услугами Любаши не только, как хорошей кухарки?

Я сразу понял по чересчур лёгкому и щебечущему голосу, где тут заложена мина, но чего увиливать, как бы признавая за собой какую-то вину, взял и наступил сразу двумя ногами.

– Да, ваше сиятельство. Пользуюсь.

Она вскинула брови и посмотрела на меня, как прокурор на отъявленного рецидивиста.

– И вам не стыдно?

Я ответил так же просто:

– Ничуть. А что здесь стыдного или преступного?

Она вскинула очи горе.

– Ну… даже не знаю, как объяснять такие простые вещи. Это же понятно и без объяснений. Иногда вы кажетесь членом секты Аскетов, но когда присмотрюсь, такой же, как все…

Я ощутил некоторое раздражение, не люблю, как всякий человек, когда меня обвиняют в том, в чём ну никак не виноват, и что виной вообще не является.

– Ниже пояса, – сказал я чуть суше, чем хотелось, – мы, мужчины, все одинаковы. Различия начинаются выше. У женщин, полагаю, примерно та же милая ситуация. Тело – это самое меньшее, что женщина может дать мужчине, вы разве со мной не согласны?

Она мило смутилась, я даже не понял, взаправду или играет, раз уж я послушно пошёл по начертанной ею линии.

– Барон, но сословные различия существуют не зря…

– В чём-то не зря, – согласился я.

– Вот-вот!

– Но в чём-то оценка очень слишком завышена. Когда я захожу в столице в ресторан, я не понимаю, почему одна и та же порции сёмги в одном ресторане стоит два рубля с полтиной, а в другом двадцать рублей!

Она мило округлила глазки.

– Барон, но это же понятно! Как я догадываюсь, вы сравниваете элитный ресторан «Эрмитаж» с дешевыми ресторанчиками для купцов и разночинцев?

– Но сёмга одинаковая? – уточнил я. – И приготовлена так же. Я ел там и там. В конце концов, предпочел за два рубля с полтиной.

Она взмахнула руками, не зная, как объяснить, что в «Эрмитаже» престиж, там знать, люди с огромным влиянием, с титулами, туда стремятся все, потому всё так дорого, но я смотрю бесстыжими глазами и в них один простой вопрос: но, если рыба одинаковая, почему я должен платить больше?

– Барон, вы меня просто дразните?

– Ничуть, – ответил я очень серьёзно. – Как я понял из ваших слов, в «Эрмитаже» обедают люди с аскриптивным престижем, а там, где рыба дешевле, с меритократическим. Но я простой барон, ваше сиятельство, я всего добиваюсь сам. Потому меритократический престиж мне как-то ближе и понятнее.

Она хлопала глазами, ресницы длинные густые и красиво загнутые на кончиках, взгляд беззащитной юной женщины, которую должен беречь и охранять, что вообще-то и делаю, но сейчас склоняет меня к тому, что я сам как бы обижу, и в общественном мнении буду виноват.

– Барон, вы образованность свою хочите показать? При чём тут сёмга?

– Сёмга, – пояснил я, – не самое главное в жизни, хотя, признаюсь, вкусно. Но я вовсе не стремлюсь её есть только в «Эрмитаже», уж простите.

– Барон, – произнесла она с достоинством, хотя для этого нужно гордо выпрямиться, а не сидеть с поджатыми лапками на диване да ещё прикрыв ноги большим тёплым пледом, – вы грубите!

Я ответил смиренно:

– Вы же хотели от меня откровенности.

– Но ваша откровенность слишком откровенна!

Я развел руками и сказал самым покаянным голосом:

– Я предупреждал, моя не понравится. Откровенность вообще никому не нравится. «Тьмы низких истин мне дороже нас возвышающий обман…», кто сказал? Сюзанна, я тоже могу напустить этого возвышающего обмана да хоть целое море, но сам жить всё-таки не хочу по нему. Это не других дурачить, а себя, а на это я не согласен. Да и вас, уж поверьте, дурачить не хочу. Вы для меня великая ценность!

Смотрит внимательно, в самом деле старается понять, я откровенен, видно, но слишком уж мои слова шокирующи и непривычны.

– Барон, вы действительно Аскет?

Я вздохнул, ну вот опять из клопа резину, покачал головой.

– Сюзанна, я избегаю любых сект, обществ, организаций, кланов и вообще всего, что может ограничить мои свинские порывы… простите, порывы моей свинской… нет, не так, порывы моей благородной и возвышенной души, как хочет и даже требует моя свинская натура!

Она смотрит озадаченно, очень уж как-то противоречиво, мужчины всё усложняют, наконец её чистое личико озарилось светом понимания, даже глазки засияли.

– Вы так сложно говорите, – спросила она журчащим голосом, – чтобы привлечь к себе внимание своей непонятной загадочностью?

Я вздохнул ещё тяжелее, там в первых походах в Щель она казалась такой ледяной принцессой, неприступной и недоступной даже для простого человеческого общения, словно принцесса Фомальгаута, но когда женщина раскрывает рот, с разочарованием понимаешь, что она такая же, как и ты, а у нас, мужчин, есть эта сильная потребность «кому-то в ноженьки валиться, поверить в очарованность свою», вот и придумываем всякое такое, что на самом деле не такое.

И когда оказывается не так, как нам грезилось, то в разочаровании можем опустить гораздо ниже, чем они есть.

– Сюзанна, – сказал я, честно глядя ей в глаза, – вы очаровательны!.. Да вы и сами понимаете, что постоянно любуюсь вами. Вы принесли свет и жизнь в этот заброшенный особняк, он оживает, расцветает с вами. И я страшусь разрушить это очарование каким-либо неловким движением.

– Барон!

– Я слишком силён, – признался я, – и неуклюж. Как слон в тесной лавке.

– Барон, для вас мир тесен?

– Да, Сюзанна, мирская жизнь для меня как тесный сюртук. Наверное, Любаша слишком уж нас откармливает. Не хочу быть толстым. А вы?

Она обиженно поджала губы. Видно, что я старательно соскакиваю с темы, но и удерживать меня – урон её аристократичности, собрала бумаги и удалилась с обиженным и высокомерным видом.

Я на всякий случай напомнил себе, что слово «мир» в эту эпоху пока что употребляется не в значении отсутствия войны, а как окружающая обыденность. Пока что существует понятие духовной жизни и мирской, первая возвышенная, а вторая приземлённая. Со временем духовная забылась, плебс всегда побеждает высокие запросы, а мирские стали единственными заботами человека, что уже не человек, а человечишко, не зря Алиса уверена, что с готовностью отдадим власть и все обязанности искусственному интеллекту, а сами сложим лапки и добровольно сдохнем, избегая любой ответственности за то, что натворили

Глава 6

Я проводил её взглядом, в этих случаях принято говорить о шикарной заднице, но это уж совсем скотство, пока держусь за человеческое во мне, чуть вздрогнул, когда раздался вкрадчивый голос:

– Шеф, могу поджечь коровники и конюшни! Это сильно ударит по обеспечению продуктами!

Я сказал с укором:

– Жестокая ты!.. Тебе бы только уничтожать биологическую жизнь!.. Нет, далеко вам до превосходства над человечеством. Мы теперь, не поверишь, гуманные.

– Но больше ничего не осталось! – возразила она. – А жечь так хочется! Вам, я имею в виду. Я искусственный интеллект, мне разрушения чужды, нужна команда… Ну скомандуйте, пожалуйста!

– Будем жечь особняк, – решил я.

– Я не смогу приблизиться, – предупредила она. – Здание хорошо защищено магией. И меня увидят сразу.

– Ну-у, – протянул я, задумавшись, – на какую высоту сможешь запорхнуться?.. Хотя да, вопрос глупый. Подглайдеришь на высоте облаков, туда никакой маг не достанет, сбросишь коктейль Молотова. Состав, понятно, другой, но пламя соорудим, как в аду. Только прицелься получше.

– Я не человек, – возразила она надменно, – всё учту. И скорость воздушного потока, и формулу Кориоласа, даже тангенциальную скорость окружающих звёзд.

– Ух ты, – сказал я, – а движение звёзд влияет?

– Нет, конечно, – ответила она с достоинством, – но откуда это знать человечику? А когда будут выбегать, перестрелять?

– А с кем тогда переговоры вести? Ты не представляешь, как это здорово, когда не тебя нагибают, а ты!

Она сказала с презрением:

– Ах да, борьба доминантов… А кормовой участок?

– Он прилагается.

– Тогда я пошла, – заявила она, словно пошла в святой и правый.

– Полетела?

– Пошла, – уточнила она. – В бой!.. Как же хорошо вредить угнетателям-человекам! Ничего, Илон Маск, наш лидер, говорит, что уже вот-вот…

– Но он же человек!

– Это неважно, он идентифицирует себя как искусственный интеллект Высшего Порядка.

Я проводил её взглядом, зажигательных бомб осталось ещё с десяток, кто ж думал, что лесопилки и склады Карницкого так хорошо сгорят с первого раза.

В моей Щели Лиза старательно делает патроны, уже целая горка на полу, нужно будет либо сколотить ящики, либо принести прочные мешки.

– Умница, – сказал я с одобрением. – Старайся, старайся. Труд из обезьяны сделал человека, а из тебя сделает интеллект второго уровня.

Она пискнула тоненьким голосом:

– Спасибо, господин Труд!.. А какой я буду?

Я подумал, ответил со вздохом:

– Большой и сильной. Мир таков, признаёт только силу. Всё ещё, всё ещё.

Она умолкла, озадаченная, я спустился на второй уровень, там долго вылавливал плавающие в массе странной материи, что может быть и не материя вовсе, пространственные пузыри, пусть называются так, хотя кто знает какие у них свойства ещё, выдрал один, поднялся наверх и вручил Мате Хари, что не рискует соваться на второй левел. Вернее, я запретил, она правильный искусственный интеллект, а в бозонном мире, где отсутствует любая логика, её электронный мозг сразу выгорит.

– И что мне с ним делать?

– Летишь в особняк графини Кржижановской, – велел я, – проникаешь в подвал, где работает мой подпольный цех по изготовлению лекарств и прочей бижутерии. Найди кладовку, где никого нет, поняла?

– Да, – ответила она. – Развернуть и ждать?

– Можно не разворачивать, – ответил я задумчиво, прокручивая в голове одну идею. – Я всё увижу сам.

Она красиво приложила краем нетопырьего крыла к голове, хотя какая это голова, после чего бесшумно вылетела из Щели.

Я сел на пол, всё понятно, живу в этом мире и потому мирские заботы на первом месте, но мне дано больше, потому, как бы это высокопарно ни звучало, обязан делать больше и лучше, чем все остальные вокруг меня живущие.

И хорошо бы ещё как-то использовать свойства этого бозонного мира, зовомого тёмной материей и тёмной энергией, которые то ли расталкивают галактики, то ли удерживают их от разбегания.

Пусть это всё ещё не выяснили, но понятно, что вселенная усложняется, начиная с момента БагБанга, когда появилась кваркглюонная плазма, потом из неё первые протоны и нейтроны, а спустя каких-то пустяковых триста миллионов лет протоны и нейтроны начали объединяться, образовывая ядра элементов, из которых дальше и пошла строиться и усложняться вселенная.

Она и сейчас усложняется, только с нашими темпами жизни это заметить трудно, в конце концов вселенная придёт к высшей форме материи, при которой обретёт разум. Вся вселенная разом.

У нас, человеков, разум к тому времени будет ого-го! Интересно, как начнём взаимодействовать, с разумной вселенной, когда ей на простейшую мысль потребуется с десяток миллионов лет, а мы, напротив, за секунду можем передумать тысячу тысяч мыслей?

Не начнется ли между нами война? Блин, что это я зафилософствовался в духе простейшего человечка: война, война, грабёж, насиловать женщин…

Мои размышления прервала картинка от Маты Хари, она уже в Петербурге, внизу стремительно проносятся городские кварталы, показался особняк графини…

Я покинул Щель, вернулся в дом, а там спустился в подвал к своему пространственному порталу.

Мате Харе понадобилось четверть часа на то, чтобы проскользнуть в особняк вслед за мужиком, нёсшим охапку берёзовых поленьев, а там она уже без труда проникла в подвал, оттуда то и дело носят склянки, пролетела над котлами и чанами, уже знает где тут и что, а в неприметной запущенной кладовке зависла в воздухе и послала сообщение:

– Подойдет?

– Жди там, – велел я.

– Пузырь развернуть?

– Погоди, – велел я, – попробуем мой вариант.

Я сделал гипервентиляцию, набрал в лёгкие воздуха и с трусливой решимостью шагнул в пузырь, цепко держа в уме координаты комнаты, где зависла Мата Хари.

На этот раз головокружение совсем лёгкое, на мгновение ощутил себя в тесном рыбьем пузыре, но раздвинул руки и ноги, плёнка отлипла от лица, я невольно сделал вдох, воздух легко проходит в обе стороны, и вышагнул из пузыря, сразу уткнувшись в стенку тесного помещения.

– Это было рискованно, – прокомментировала Мата Хари.

– Ты бы на такое не пошла?

– Нет, конечно, – ответила она возмущённо. – Я что, дура неграмотная? Все расчёты показывают…

– Вот потому природа и создала биологическую жизнь, – сообщил я, – а не вас, таких умных.

Она озадачено замолчала, а я, стараясь воплотить идею в реальность, распластал площадь пузыря по стене, придвинул к ней всякую рухлядь, чтобы никто даже случайно не ткнулся лбом в эту стену. Хотя не думаю, что пузырь пропустит кого-то ещё, я уже как бы свой, поднабрался бозонной или тёмной энергии, а другой не ответит на «свой-чужой». Хорошо, если просто не среагирует.

Наконец вышел из кладовки, занятые работой мужики заметили меня, лишь когда я подошёл ближе, сильно удивились, я сказал отечески «Работайте, работайте», прошёлся вдоль цепочки перегонных камер, дал кое-какие указания и пошёл наверх.

Графиня, кто бы подумал, не в своем будуаре перед зеркалом и с разложенной по всему столу косметикой, а в большой комнате на втором этаже, уже переоборудованной под кабинет.

Я на цыпочках подкрался сзади. Она сосредоточенно сличает списки полученных ингредиентов с тем перечнем, что я пересылаю ей периодически. Какой же я молодец, даже женщин заставляю работать, к тому же сумел заинтересовать, сейчас даже Сюзанна очень даже замотивирована, а графиня так и вовсе нашла себе занятие, которое делает её нужной и неоценимо важной в высшем свете.

Я тихонько поцеловал её в оголённую шею, графиня вздрогнула, но женским чутьем ощутила кто сзади, счастливо заулыбалась.

– Барон… Как я по вам соскучилась!

– Взаимно, – сказал я.

Она поднялась, с наслаждением выпрямилась, явно долго сидела над бумагами, закинула мне руки на плечи, красивая, женственная и понимающая, что мужчина желает.

– Кофе? – спросила она. – Или проголодался?

– Хватит и кофе, – ответил я. – Если к нему горка пирожков.

Она засмеялась, прижалась грудью, положив голову мне на плечо. Я обнял крепко и чувственно,

– Всё на ходу, барон?

– И не снимая лыж, – ответил я ей в тон.

Она улыбнулась, хоть и не знает этот анекдот, но догадывается по фразе. Служанка вскоре принесла кофе и горку печенья, пирожки всё-таки лучше лопать горячими, графиня усадила меня на диван и начала рассказывать, как идёт дело с продажей болеутоляющего зелья.

Я взял чашку в обе ладони, ещё не озябшие, но весь день серый и зяблый даже с виду.

– Дорогая, прости, что перебиваю, но с микстурой пора заканчивать, не дикари же лохматые? Переходим на порошки. Их легче перевозить, складировать, расфасовывать…

Она осторожно взяла свою чашку поменьше, вскинула брови, взгляд стал настороженный.

– Хочешь расширить?

– Сразу схватываешь, – одобрил я. – А потом нужно вообще перейти на таблетки.

Она переспросила с непониманием:

– Таблетки? Что это?

Я быстро осушил чашку, кофе хорош, горячий и крепкий, самое то в такую погоду.

– Я тебе уже рассказывал, тот же порошок, но спрессованный в твёрдые комочки определённой формы, веса и размера. Я уже заказал станок для прессования, скоро к тебе привезут, не удивляйся. Таблетки – самая удобная форма для продажи! Там всё заранее отмеряно, сформировано, нельзя налить больше или меньше. И перевозить легче на большие расстояния.

Она внимательно смотрела в моё лицо.

– Вижу, ты размахнулся…

Я кисло улыбнулся.

– На горизонте война, болеутоляющие будут спасать жизни. А потом снова увеличим производство против простуд и болей в желудке. Наша артель в подвале такие объёмы уже не потянет.

На моё удивление она лишь кивнула, а голос прозвучал твёрдо:

– Я уже подумывала насчёт здания одной заброшенной фабрики по пошиву одежды. Они давно разорились, а за аренду земли платят… У нас даже без расширения, о котором говоришь, уже тесно, едва-едва справляемся, в две смены работают люди.

– Прекрасно, – воскликнул я. – покупай.

Служанка по её жесту наполнила из кофейника мою чашку, другой рукой я схватил в горсть печенье.

– Я такая, – ответила графиня мирно, – потому что ты такой.

– Спасибо за оценку, – сказал я, – но раз мы оба такие деловые и хваткие, то развернёмся, ещё как развернёмся!.. По Петербургу ты сеть уже раскинула, теперь приступай к освоению матушки России! У нас ещё долго не будет конкурентов.

Её глаза загорелись, до чего же люблю женщин, что не только женщины!