Текст книги "Дивные земли (СИ)"
Автор книги: Юля Тихая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)
Заметки Ильи Лыткина, страница без номера
[написано от руки]
Беседа с водителем – расшифровать! Кассета 6, с 22′
(надбавки за классность – зарплаты, общ.благополуч., курортные цены / местные жители)
Соц.сфера
1) у Милы выписку ✓
2) школа: устаревшая классная система! математику ведёт биолог, пять лет не читали богословие
3) норматив терапевт.уч-ка – 1300 чел., в Дивноводном? обслуживает станицы? комплектация ФАП? принимает в машине или на дому, нет помещения! но здравницы, формально приписано?
4) общ.транспорт: пятница 9.I ни одного автобуса (в расписании рейсы 9:10, 16:40)
5) ??? жалобы ??? пресса ??? – редакция в Водопойном?
Получится показать регресс? Вставить после главы 7
Госаппарат
– Председатель совета = глава администрации посёлка Руслан Иванович Сазонов – где??? в отъезде уже два месяца??? почему не живёт в Дивноводном?
– Совет: З.И., А.А., П.В. – компетенции???
– Секретарь = бухгалтерия, А.М.
– Участковый С.В.
– Фельдшер Д.И. (как взаимодействует с Аф. здравницей?)
– Служительница В.П.
Кто-то ещё? Инкв. Н.А. – какой статус?
Если смерть – сейчас должны отвечать и подписывать: Сазонов, служ. В.П., фельд. Д.И. Нет Сазонова = никто не следит? Как в сезон?
Правки В.А. посмотреть
Рогоносец и измена – отстоять, нельзя выхолащивать!
Глава 11. Рукописи не горят
– Где вы её взяли?
– Где взял, – Юрий Валентинович хохотнул, – там уже нет!
– Так где?
– Места надо знать… Ха!
– Выйдите вон с этой клоунадой, – мрачно велела я, и только тогда инспектор посерьезнел.
Соня поглядывала на нас из угла с бесхитростным любопытством. Вряд ли они понимала, о какой рукописи речь, да и судьба болтливого журналиста едва ли её волновала, но смотреть на взбудораженного инспектора всё равно должно было быть интересно.
Юрий Валентинович скосил взгляд на Соню и кашлянул. Ах да, «тайна следствия», конечно. Впрочем, хранителям очень важных следственных тайн не стоило трясти этими тайнами прямо с порога и не поздоровавшись.
– Где мы можем с вами побеседовать? – строго спросил инспектор.
Я вздохнула и перевела взгляд на Соню. Она поджала губы, и я успела почувствовать укол вины – мы толком и не позанимались с ней сегодня. Но девочка хмыкнула и сказала милостиво:
– Ладно. Секретничайте!
И одним глотком осушила свою кружку с остывшим чаем, а потом стянула с верёвки над печкой варежки, как-то очень ловко влезла в тяжеленную шубу, нырнула в валенки, да и была такова.
Я посмотрела на Юрия Валентиновича без особого гостеприимства, но он уже разделся и даже притащил на кухню стул из комнаты, потому что стоящая здесь табуретка была, очевидно, недостойна инспекторской задницы. Потом он достал платок и маленькую бутылочку спирта, тщательно вытер стол, выдал мне медицинские перчатки
Рукопись он вынул из пакета так, словно она была величайшей драгоценностью.
Неопрятная пачка тонких желтоватых листов – машинописные строчки и пометки от руки, где-то карандашом, а где-то синей, красной или зелёной пастой. Пахло немного странно, чем-то затхлым и при этом тёплым.
– Отпечатки пальцев? – деловито спросила я, натягивая перчатки.
– С высокой вероятностью нежизнеспособны, – Юрий Валентинович поморщился. Влажно хлопнул латекс. – Пористый материал, тепло и влажность, в таких условиях потожировой след сохраняется дня два-три, а прошла почти неделя.
– Зачем тогда перчатки?
– Для сохранности, – буркнул инспектор. – Будете читать?
Я прищурилась, оценивая толщину пачки. Илья Вязеславович Лыткин был человеком многословным, и на рукопись это, похоже, тоже распространялось: в ней было никак не меньше сотни страниц.
– Так всё-таки где вы её нашли?
– На самом деле, Наталья Алексеевна, это вы навели меня на мысль! Помните? Вы сказали, что наш журналист – немного параноик.
Я кивнула. Юрий Валентинович имел вид чрезвычайно довольный; с таким лицом можно хвастаться перед стажёрами своими гениальными умозаключениями.
– Я спросил себя: где бы я хранил рукопись, если бы был параноиком? Это бумага, нам понятен её размер, её не проглотишь и не будешь носить в кармане. Это может быть труднодоступное необычное место, как-то при обыске мы обнаружили паспорта под крышкой бачка. Или наоборот – можно прятать что-то на самом виду…
Я скептично приподняла бровь. Юрий Валентинович кашлянул и закончил хмуро:
– Лыткин хранил толстый почтовый конверт на проходной гостиницы, в холле есть стойка для счетов и корреспонденции постояльцев.
– А её не проверяли раньше?
Инспектор скривился, как будто съел что-то кислое.
– Конверт лежал не в том отсеке.
Я кивнула. Я примерно представляла, о какой стойке речь: такая была у нас в Ложе, эдакий открытый шкаф с узкими отсеками, каждый подписан: «В канцелярию, приём накладных», «В службу очищением, от населения», «Для пожертвований» и так далее. За порядком следил сотрудник приёмной граждан, он же три раза в неделю разносил документы по кабинетам. Постояльцам, видимо, предлагалось думать о своих письмах самостоятельно, что создавало немалый простор для путаницы.
С другой стороны – сколько их было, тех постояльцев, в январе-то? Сомневаюсь, что на них всех приходилась хотя бы пара дюжин писем. На мой вкус, при розыске пропавшего человека стоило хотя бы поверхностно проверить их все.
– На конверте не было штемпелей, – Юрий Валентинович будто прочёл мои мысли. – Только адрес гостиницы и номер комнаты.
– И лежало не в том отсеке, хм. То есть вы вскрыли предположительно чужую корреспонденцию?
– Я обсудил это с гостьей, которой якобы предназначалось письмо, разумеется. Прелестная дама, живёт в номере с октября, одинока, выписывает ежемесячный журнал о вязании и больше ничего. С удовольствием приняла извинения соседа, который якобы сообщил семье неправильный адрес.
Я нахмурилась. Не может быть, чтобы эта гостья не знала об исчезновении Лыткина – такие новости гремят по коридорам много дней и доходят даже до людей совершенно глухих. Странно, что благовоспитанная дама не сообщила полиции о договорённости с письмами. Не посчитала это важным? Просто забыла?
Юрий Валентинович тем временем принёс из комнаты настольную лампу – разумеется, позабыв спросить, можно ли её взять, – выложил чёрно-белую в шахматку линейку и вынул из сумки массивный фотоаппарат.
– Так вы будете читать? – спросил он с нетерпением.
– Да. Разумеется.
🜛🜛🜛
В рукописи Лыткина было сто двадцать восемь страниц, как полноформатных, так и оторванных по линейке. Все страницы были пронумерованы внизу листа карандашом, аккуратно, но причудливым порядком: среди них находились в том числе «№37», «37.1» и «№37.2» – похоже, так автор помечал дополнения к уже готовым фрагментам. Ещё были пометы «№42 прав.», причём «№42» тогда была перечёркана разноцветными ручками, а «№42 прав.» по крайней мере частично повторяла предшествующий текст. Сами заметки изобиловали размашистыми знаками – среди них были бесчисленные обводки и стрелочки, галки с хвостами самого разного вида и совершенно загадочные ⌧, ᒯ, ㇅ или ⏖.
Кое-где в верху листа были подписаны заголовки, причём их Лыткин жирно обвёл по меньшей мере дважды.
Что означали разные цвета паст, я понять не смогла, хотя в них наверняка скрывалась какая-то система.
Сами страницы были разложены вперемешку, и Юрий Валентинович педантично отфотографировал их так, чтобы сохранить на кадрах изначальный порядок. Потом мы в четыре руки рассортировали листы по номерам; я пожертвовала свои скрепки для того, чтобы скрепить между собой «главы». Всего их было двадцать две, но мне не показалось, что на этом книга была закончена.
Юрий Валентинович наконец надел свои очки и откашлялся.
– «Мне видится сомнительным, – зачитал он, – что мой читатель многое слышал о той ужасной и страннейшей трагедии, что оглушила Дивноводное в мае 4842 года. Потому прежде, чем погрузиться в детали, я хочу объяснить, как наткнулся на эту загадку… Дело в том, что «Тайна четвертого мертвеца» стала в некотором роде легендой…»
Читал инспектор плохо: медленно, без выражения и с паузами в странных местах; я предпочла остановить это обоюдной мучение. Дальше мы читали каждый сам по себе: он – внимательно, всматриваясь в каждую букву и водя карандашом вдоль строчек, я – по диагонали, выхватывая из абзацев только общую мысль.
«Я не могу обешать читателю, что непременно раскрою это дело, как не мог обешать этого измученной горем семье. Я могу лишь утверждать, что приложу к этому все старания. Если же меня ждет неудача, я должен буду надеяться, что моя работа однажды станет опорой для другого, более удачливого расследователя. Я попробую по меньшей мере поставить вопросы, на которые необходимо найти ответ, чтобы…»
В слове «обещать» после центральной «ш» была красной пастой добавлена рукописная запятая. Видимо, так автор сообщал будущей наборщице, что у его печатной машинки отсутствовала литера «щ».
Нужно признать, что рассказывал Лыткин вполне интересно, хотя на мой вкус его рукописи не хватало связности, а тексту – лёгкости. Зато за ходом журналистского расследования было вполне увлекательно следить. Откровенно любуясь собой, автор повествовал, как pro bono publico взялся заниматься загадкой, перед которой спасовали лучшие умы столицы; как месяцами чах в архиве, изучая тысячи газетных заметок, включённых в обширную библиографическую справку (таковая в конверте отсутствовала – что, впрочем, ещё ни о чём не говорило); а также как счёл необходимым посетить Дивноводное собственнолично. В посёлке журналист надеялся на помощь жителей и местечковые сплетни, но был в своих ожиданиях разочарован.
«Вот пиявка! Как прицепился, так и не отодрать!» – вспомнила я. А Марфа Валерьевна громко возмущалась, что продажный журналюга предложил ей денег.
Я почесала нос карандашом. В тексте Лыткин был отношением местных удивлён и оскорблён, хотя в жизни он мне дураком не показался.
Ему ведь лет, наверное, сорок. Он утверждал, будто опытный специалист, десять лет в журналистских расследованиях. Меня он довольно успешно вовлёк в свои изыскания – и столь же успешно настроил против себя жителей посёлка буквально с первого дня. Не очень-то профессионально.
Или дело и правда в Дивноводном? Со мной здесь тоже никто не торопился говорить о рыбах, и Зоя Игнатьевна боялась меня и лебезила так, будто и правда прятала в подвале потерянный труп.
Мне самой, к слову, в рукописи тоже отводилось место. Некая «служительница Н.А.» – какой потрясающий уровень анонимизации, ведь, как известно, в посёлке Дивноводное чрезвычайно много служителей, – якобы на словах дала доблестному расследователю обещание помощи, которое затем не посчитала нужным сдержать.
Упомянуть мои сломанные рёбра Лыткин не посчитал нужным, зато сообщил о том, что мой дом в посёлке был исключительно хорош собой. Если это не было намёком на коррупцию, то я не знаю, что это было.
– Вот сучоныш, – буркнула я, отложив этот лист в сторону.
– Покажите, – прищурился Юрий Валентинович.
Я пояснила сухо и без лишних подробностей. Инспектор кивнул и записал что-то в свой блокнот, дополнив несколькими строчками десяток исписанных листов. Писал он быстро и нечитаемо.
После неудачных опросов журналист посетил Афанасьевскую здравницу. Этот отрывок я читала внимательно: здесь были подробности, о которых я ничего не знала. Приезжий патологоанатом, а санитар – местный, ныне покойный. Пропажу тела обнаружил именно он. Не мог ли он же его и украсть? Наверное, эту версию проверяла полиция?
– Вы не знаете, кто вёл следствие? – рассеянно спросила я. – Участковый? Или кого-то присылали из города?
Юрий Валентинович глянул на меня поверх очков и спросил недовольно:
– Вы за дурака меня держите?
– Что?.. Это вы к чему сейчас?
– Уж вы-то должны знать, что этим занималась Тайная полиция.
– Тайная полиция?!
– На которую вы сами работаете, – обвинительно припечатал инспектор. – Наталья Алексеевна! Кто должен заниматься поиском незахороненного трупа, если не Тайная полиция?
Это было… разумно. И почему-то не приходило мне в голову раньше.
– Мне не передавали отчётов, – примирительно сказала я. – Я полагала, со стороны Ордена участвовали только инквизиторы из Ерша.
Юрий Валентинович вздохнул, а потом сказал строго, снова надев на себя маску зануду и брюзги.
– Существуют процедуры, к вашему сведению. Читайте, пожалуйста. У нас не так много времени.
🜛🜛🜛
Так мы читали несколько часов, пока строчки окончательно не поплыли перед глазами. Я успела проглядеть всю рукопись и теперь рассматривала внимательнее отдельные листы, которые меня заинтересовали; Юрий Валентинович прочёл примерно половину, зато исписал чуть не треть блокнота.
Он устало снял очки и потёр глаза запястьем. У меня в перчатках ужасно прели руки, и я всё мечтала их снять, но мысль о том, что затем их придётся надевать обратно, была невыносимой.
– Что вы думаете? – сухо спросил Юрий Валентинович. – В целом.
Я поморщилась:
– Беллетристика.
– Формально книга документальная. Местами автобиографическая.
– Беллетристика, – повторила я.
В чём-то рукопись Лыткина внушала уважение: похоже, он действительно проделал масштабную работу. Конечно, все его рассказы об архиве, Чурово и генеалогии княжеских семейств могли быть всего лишь сказочками, имитацией, но мне они показались вполне реалистичными. Тогда нужно было признать, что в книгу вложено много труда.
С другой стороны…
– Я сильно сомневаюсь в самостоятельности и «pro bono publico», – призналась я. – Где он работал?
– Свободный журналист, – Юрий Валентинович пожал плечами. На меня он смотрел с прищуром.
– Сколько статей он написал за год?
– Хм. Минутку…
Ему пришлось выйти в прихожую за портфелем. Дело Лыткина уже занимало четыре картонных папки, и в одной из них инспектор принялся бодро перебирать бумаги. Спустя полминуты шелеста он протянул мне три машинописных листа один другого бледнее, сшитые и пропечатанные. В углах страниц стояли чьи-то подписи.
– Илья Вязеславович Лыткин работал автором статей для четырёх изданий, – скучающим тоном сообщил инспектор. – Одно из них не смогло предоставить справку в связи с утратой архива, но главный редактор заверил, что они выпустили только одну статью Лыткина, обзор коммунальных аварий в городке под Радолой. Здесь три другие справки.
В справках был перечень выпущенных статей за последние три года, от более старых к более свежим, с указанием количества строк и даты публикации; ни одна из тем меня не заинтересовала.
– Восемь, – резюмировала я. – Девять, считая ту, по которой нет справки, за весь прошлый год. Одна из них, правда, весьма длинная… Как вы думаете, какой гонорар он получил?
Юрий Валентинович пролистал документы в папке и назвал мне точную сумму, не впечатляющую своим размером; при пересчёте по месяцам выходило даже меньше, чем у служительницы знанием в провинции – а меня снабжали жильём и колбасой.
Конечно, оценка материального благополучия жертвы входила в стандартные шаги при расследовании убийства. Все эти справки инспектору наверняка прислали из города.
– Других источников дохода у Лыткина не было, – Юрий Валентинович подтвердил мою догадку. – Либо же расчёт осуществлялся наличными.
– Что само по себе подозрительно, – намекнула я.
– Несомненно. Как и то, что постановление о розыске возникло из воздуха и пришло через генерала. На основании вот этого, – инспектор щедрым жестом обвёл россыпь листов, – у меня есть сырое наблюдение…
Я заинтересованно подтащила стул к нему поближе. Юрий Валентинович довольно крякнул и принялся важно тереть очки.
– Журналисту, – важно сказал он, – полагается быть беспристрастным. Я вижу здесь следы предубеждения…
– Оно может быть искренним.
– Или не быть, – он мне подмигнул. – Судите сами. В главе о газетах Лыткин прямо указывает на цензуру и подкуп прессы и связывает это с покупкой земли Белозёровыми. Потом он якобы кукует в кустах у дома княжны и видит самого князя на заднем крыльце. Визит к больной родственнице здесь представлен как чрезвычайно подозрительный.
Я рассеянно кивнула, а Юрий Валентинович продолжил с воодушевлением:
– Вот он пишет о фабуле дела и задаётся вопросом, – он перелистнул блокнот, нашёл нужную цитату и кашлянул: – «Была ли тогда пропажа тела выгодна местным высоким покровителям или их конкурентам?». Он предполагает это даже раньше, чем то, что это может быть нужно… ну, например, убийце. Или вот он посещает здравницу и приводит якобы цитату из архивистки: «Не стоит так уж верить этим бумажкам. Все мы знаем, кто их подписывает».
– Полагаете, он что-то имеет против Белозёрова?
– Не исключаю, что вся эта книга затеяна не совсем ради расследования… Если он, предположим, стремился попортить княжескую репутацию… на мой взгляд, это мотив для убийства.
Я потянулась потереть виски, ругнулась и наконец-то содрала с себя перчатку – пока одну, левую, но уже это принесло облегчение.
Я не была уверена, что Лыткин мёртв. В его рукописи, разумеется, не было части про эвакуацию, но на зимних праздниках он читал книги о вейцах – а у пансионата мы с Димой обнаружили весьма интересные следы. Но не согласиться с инспектором было нельзя: вряд ли в «свободном расследовании в интересах общественности» есть место таким намёкам. Мотив действительно выглядел довольно убедительно.
– У меня здесь есть ещё кое-что, – вздохнула я, перебирая листы правой рукой. – На черновике была пометка «посмотреть правки». Я посмотрела. Страница «№72»… страница «№72 прав»… сравните четвёртый абзац.
Юрий Валентинович крякнул и притянул к себе листы.
Первоначальная версия была такова:
«В 4836-м году они отказались от почетной позиции в управлении Никитинской бальнеоздравницей, а некоторое время спустя продали личное имушество и покинули поселок. В числе причин указывали экономические трудности, желание сосредоточиться на промышленных активах, а также личную неприязнь княгини Варвары Алексеевны к «этой глухой дыре», в которую – по слухам – князь ссылал супругу с малолетними детьми несколько лет подряд, пока сам водился в городе с любовницей…»
В отредактированной версии абзац заканчивался на словах о промышленных активах. Варвара Алексеевна, ссылка и княжеские любовницы в нём больше не упоминались.
Возможно, я излишне мнительна – но в размашистом красном вычёркивании на первой версии мне виделся гнев, и в обведённом слове «рогоносец» на другом листе – тоже. Правда, судя по рукописным пометкам, Лыткин собирался убедить заказчика в том, что «рогоносца» всё-таки нужно оставить.
Заказчик. Вряд ли заказчику так уж нужен какой-то потерянный труп – а если нужен, нанимать для поиска нужно совсем не журналиста. Но если представить, что этот заказчик хотел представить князя Белозёрова, нового хозяина края, чрезвычайно подозрительным… и одновременно с этим беспокоится о том, чтобы не трясти грязным бельём хозяев старых…
– Как вы думаете, – я старалась говорить насколько возможно нейтрально, – мог ли кто-то из Никитиных обратиться к вашему генералу?
Юрий Валентинович задумчиво постучал карандашом по краю стола. Вздохнул.
– Я попробую уточнить.
Глава 12. Пузырь
– Ната-аш? – Дима медитативно рисовал загогулины на моей пояснице.
Я подгребла под себя подушку и завозилась, устраиваясь поудобнее. Ленивое томление ещё не сошло с меня до конца, и торопиться в душ пока не хотелось.
Вечером выпал мелкий серебристый снег; он укрыл двор пелериной, которую зима будто бы сплела на коклюшках. Закат разгорелся розово-золотым румянцем, тучи стекли с гладкой черноты неба, в лесу разоралась не по сезону какая-то сумасшедшая птица, шумели старые кедры, скользила по ветвям чернохвостая белка – и мне было так восхитительно хорошо, что внутри порхало что-то лёгкое и светлое.
Почему-то подумалось, что оно было подобно плавательному пузырю у рыб. Пока ты жив, он держит тебя в согласии с окружающим миром. Если же ты перестаёшь поддерживать баланс в своём пузыре, то совсем скоро всплываешь кверху брюхом.
– Ната-аш?
– М-м-м?
– Пойдём к маме завтра?
Я вытаращила глаза и села. Пузырь болезненно сжался.
– Зачем?!
– У неё крыша сарая провалилась, – легко сказал Дима, коварно обхватывая меня за талию и заваливая обратно на одеяла. – Она вечером жаловалась, но уже темно было лезть.
– Э-э… очень жаль… в смысле, сочувствую… то есть… Дим, я не очень по сараям, – я беспомощно взбрыкнула, но добилась только того, что удобнее провалилась в его объятия. – Крупные объекты плохо поддаются…
– Гвозди подержишь.
Я нервно сглотнула, а Дима добил меня бесстрастным:
– Мама пирожки собиралась делать. С яйцом и луком, на сметане.
На сметане… кто же не любит пирожки на сметане!..
Тьфу ты, ерунда какая в голову лезет.
Я встряхнулась и постаралась изгнать из себя дурацкие розово-сопливые бредни, достойные малолетней дурочки в платьице в горошек, но никак не инквизитора. Надела на себя серьёзное лицо, обернулась. Как бы так объяснить ему, чтобы и не обидно, но и однозначно, твёрдо, чтобы он услышал и понял?
– Дим…
Он смотрел на меня в упор, а потом усмехнулся и разулыбался, сразу став на пяток лет моложе.
– Ты чего – мамы моей боишься?
– Пф-ф! – Я держала в одиночку гостя категории «е», что мне какая-то провинциальная тётка с пирожками и дырявым сараем? – Скажешь тоже. Хотя… а она проклинать умеет?
– Э-э-э… – Дима глубокомысленно почесал бороду. – Хм. Знаешь, она как-то подговорила меня гусениц в ведро собрать и тёте Нонне через забор перекинуть. Это считается за порчу?
– Порчу имущества, – строго сказала я, картинно поправив невидимые очки. – Конечно. Огородные посадки относятся к имуществу, гусеницы нанесли ему значительный ущерб, налицо умысел и возможно хулиганские побуждения. Акт был совершён несколькими лицами по предварительному сговору, с вовлечением несовершеннолетнего в противоправную де…
Дима оглушительно заржал, я подавилась перечислением отягчающих обстоятельств и насупилась: ну почему же из всего курса права я помню исключительно бесполезную ерунду?..
– Я тебя люблю, – нежно сказал Дима. – Ты такое солнце.
Потом он чмокнул меня в нос и снова рассмеялся.
Он ржал, а я обтекала. Пожалуйста, скажите мне кто-нибудь, что мне послышалось. Он ведь не всерьёз это, правда? Это просто такое… выражение. Умилённое. Ну, вроде как подружки, давясь хохотом над взятым на двоих пирожным, говорят «я тебя обожаю».
К счастью, Дима, кажется, не ждал от меня никакого ответа и успешно отвлёкся на косу, с которой в этот раз не успел содрать резинку. Теперь он, подтянувшись на диване повыше и по-хозяйски повалив меня на себя, воодушевлённо пушил мои волосы.
– В общем, пойдём.
Я проворчала ему в ключицу что-то неопределённо.
– Ната-аш, – он не больно дёрнул прядь. – Мама очень хочет с тобой познакомиться.
– Мы знакомы, – буркнула я.
Я видела её несколько раз в церкви и как-то чертила ей блогословление на здоровье: женщина сильно хромала. Правда, как её зовут, я вспомнить не смогла.
– Пообщаться, – поправился Дима.
– Я ей всё равно не понравлюсь.
– Чего это?
– Вообще-то я старая!
– Ничё, – безмятежно отмахнулся Дима. – Ты главное не говори, что детей не хочешь.
– Но я хочу!
– Ну вот и славно. У тебя же нет уроков завтра?
– Н-нет, – неуверенно сказала я.
Мне казалось, с того дня, когда я вышла к лесу, полная силы дивной воды, прошла вечность. А на деле – всего-то больше недели, и завтра была суббота, а Пётр Васильевич ждал меня в школе только в понедельник.
Время всё равно что сошло с ума. Или, что вернее, с ума сошла я – потому что мне виделись рыбы; потому что я плясала голая и кашляла серебром; потому что сейчас вместо того, чтобы твёрдо отказаться, я обвила руками его шею и потянулась целоваться.
Это просто было слишком хорошо. Непреодолимое искушение – а у ж инквизиторы знают кое-что об искушениях!.. Во мне было достаточно выдержки, чтобы просидеть трое суток перед кувшином и не сделать ни глотка. Даже этой выдержки не было достаточно для того, чтобы не целовать Диму.
Борода была мягкая-мягкая. Усы щекотные, но больше не кажутся мне колючими – то ли отросли ещё немного, то ли мои губы привыкли. А Дима вкусно пахнет, и от того, как он меня касался, сладко кружилась голова.
Где-то там снег заметал сарай со сломанной крышей, а чужая мама вязала очередной свитер или лепила пирожки. Мы целовались, как два дурака, я тёрлась носом о бороду и гладила уши, а руки Димы бродили где-то в окрестности мест, о которых неприлично говорить в обществе.
– Так пойдёшь? – хрипловато спросил Дима, когда мы оторвались друг от друга.
А мой светящийся внутренний пузырь вопреки всему будто надулся и стал ещё легче, и от этого во мне проснулась какая-то другая я, игривая и нагловатая. И это она – не я, конечно, не я, – вздёрнула бровь и мыркнула ему в ухо:
– С тебя снеговик.
– Снеговик?..
– С морковкой и в шарфе!
А Дима послушно заржал:
– Всё ради твоей помощи с сараем!
🜛🜛🜛
Мама Димы, Ирина Сергеевна, была очень маленькой – ниже меня на добрую голову, как у неё только мог получиться лось вроде Димы, – румяной и улыбчивой женщиной, тяжело подволакивающей левую ногу. Аккуратно моргнув, я с сожалением поняла, что Дима действительно мог вернуться в Дивноводное из-за матери. В эфире колено выглядело почти мёртвым, и вряд ли эта женщина смогла бы жить без сыновней помощи.
Больная нога, массивная трость и задвинутые в угол ходунки не мешали Ирине Сергеевне много улыбаться, активно жестикулировать и излучать такую бодрость, что становилось даже немного стыдно. Голова у неё была рыжая-рыжая, а у ушей виднелись бледные пятнышки – видимо, она совсем недавно красила волосы.
Мы неловко обнялись, Дима глубоко наклонился, чтобы мама клюнула его в щёку поцелуем, а потом полез на крышу.
Жила Ирина Сергеевна на Крайней улице, и её участок мог похвастаться тремя длинными теплицами и горбами укутанных на зиму цветов. Вместо лестницы к дому вели длинные сходни с перилами, а дорожки были вычищены до досок и подсыпаны песком.
Крыша сарая провалилась на углу почти над дверью – настил, похоже, не выдержал снега. Дима лопатой спихивал сугроб вниз, на самого себя при этом ругаясь, а потом грозно скрипел там наверху пилой.
Помощь с гвоздями ему не понадобилась, да и предложить я её не успела: Ирина Сергеевна увлекла меня в дом.
– Дима много о вас рассказывал, – сказала она, приподнимая полотенце и демонстрируя совершенные румяные пирожки. – С яйцом и луком, будете? Димкины любимые!
– Спасибо. – Пирожки были ещё горячие, но не слишком.
Во дворе что-то грохнуло, но Ирина Сергеевна даже не вздрогнула. Она сидела, вытянув больную ногу – судя по тёмному следу на крашеном полу, это была годами повторяемая поза. На столе красовалась вязаная салфетка, ажурная, как паутинка, а поверх этой нежности паровал здоровенный чайник со сколом на носике.
Свитер на женщине тоже был вязаный, пушистый, полосатый – у Димы был похожий. Наверное, все его свитера, шапки и носки были родом из глубокого кресла напротив печи. И ещё подштанники! Синие подштанники с зайцами, которые Дима умудрялся снимать с таким ровным лицом, как будто это были костюмные брюки.
– У вас золотые руки, Ирина Сергеевна, – вежливо сказала я. – Это очень светлая вещь.
Она рассмеялась. У неё было очень круглое, мягкое лицо; чертами Дима очевидно пошёл в отца, зато вот эта лёгкая тёплая улыбка точно досталась ему от матери.
– Зови меня Ира, – решила она. – И пирожки кушай!
– Очень вкусно. Спасибо.
У нас с Димой, очевидно, не было никакого будущего – я осознавала это со всей ясностью. Он фельдшер в провинции, из которой я уеду по весне. Мой наставник всё ещё уверен, что я одумаюсь и вернусь к инквизиторам, и он прав по крайней мере в том, что для служения знанием во мне не хватает душевного тепла. Так или иначе, Ирине Сергеевне никогда не быть моей свекровью. Я здесь знакомлюсь скорее с прихожанкой и местной жительницей, чем с матерью своего мужчины, даже если Дима придумал себе что-то другое.
Перед первой встречей с родителями Кости я долго выбирала платье и расспрашивала его о том, что принести к столу и о чём стоит говорить. Они принимали меня как родную, я называла их свёкрами, на юбилей они подарили мне дорогущий шёлковый шарф. Костина мама плакала навзрыд – «Наташенька, как вы можете так, за что вы так с нами!..» – когда я сообщила, что уезжаю из Вежска и не хочу больше видеть Костю.
Ирина Сергеевна предлагала звать её Ирой и спросила жадно:
– А какой вы носите размер?
Я так растерялась, что ответила. А Димина мама оглядела меня деловито, с прищуром, и постановила:
– Лучше всё-таки мерки снять!
Умение забалтывать собеседника явно передавалось по наследству. Потому что, честное слово, я не знаю, как Диме удалось уговорить меня на этот визит. И не знаю, как получилось, что я стояла по центру комнаты с укушенным пирожком в руке, а Ирина Сергеевна крутилась вокруг меня с сантиметровой лентой, как будто у неё не было никакой больной ноги.
Она болтала о том, что маленьким Дима лечил наложением рук плюшевых медведей, а если вдруг у него плохо получалось, мама ночью аккуратно чинила игрушки – мол, магии просто нужно было время, чтобы подействовать. Ещё рассказывала, что на каникулах после первого курса Дима покупал свиную кожу кусками и тыкал в неё иголками, извращенец! А я смеялась, что как-то в учебных целях благословила шестьсот двадцать печений. И любимый цвет у меня – зелёный. Ёлки? Ёлки – это прекрасно! Хотя можно и с оленями! Подождите, подождите, Ира, ну зачем же мне свитер?..
К тому моменту мы, конечно, перешли на ты. И судьба свитера, разумеется, была предрешена. И мой светлый пузырь внутри всё рос, ширился, пушился, мерцал искорками, и что-то глупое во мне почти готово было поверить, что…
Ира перемеряла мою руку и прикладывала к запястью цветастую пряжу, недовольно цокая языком. Со двора какие-то звуки, взвизг пилы, стук, скрипы. Бедный Дима. Он там умается с этой крышей, а я тут пирожки жру. Надо ему хоть чаю вынести, что ли…
– Всё-таки лучше бордо, – постановила Ира и резким движением смахнула все свои пушистые богатства в огромную коробку. – А носки уже из чего попало, чего носками перебирать, да?
Я неуверенно ей улыбнулась, а она хихикнула, как девчонка, и мне подмигнула:
– Всё-таки Димка мой сын. Я и не думала, что его снова потянет на служительское!
🜛🜛🜛
– Ма-ам! – деланно возмущённо воскликнул Дима. – Ну зачем!..
– А что такое? – Ира лукаво захлопала ресницами. – Вот на лучше пирожок, и варенец я ставила, будешь?
– Буду, – смиренно сказал Дима.
На меня он глянул с подчёркнутым осуждением, как на предательницу. Я сделала самое невинное лицо, на какое только была способна, но улыбка всё равно растянулась до ушей.
Конечно, Ира показывала мне фотографии. О, что это были за фотографии!..
