Текст книги "Дивные земли (СИ)"
Автор книги: Юля Тихая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)
Я взяла ещё клюквы и рассеянно прикинула, что чудесные исцеления определённо на пользу Белозёровым, – но в своём восхищении Елизавета Александровна кажется вполне искренней. В эфире вокруг неё я не ощущала осознаваемой лжи. Отличить правду от неправды не всегда возможно даже для опытного служителя, но здесь я почти не испытывала сомнений.
Лыткин считал, что Белозёровы заинтересовались Дивноводным именно из-за излечившейся от своего недуга княжны – и их интерес привёл к тому, что они выкупили у Никитиных огромный кусок земли. Юрий Валентинович предполагал, что Никитины в свою очередь сожалели теперь об этой сделке и хотели то ли вернуть себе проданное, то ли просто подгадить конкурентам, для чего и затеяли всю эту глупость с книгой-расследованием.
Но ведь пропавший труп действительно был. В мистификацию такого размера я никак не могла поверить.
– …я и о купели всё ему объяснила, – довольно рассказывала княжна. – Как правильно окунуться, какие слова сказать, какой принести дар, чтобы он понравился духам. Вот Наташенька знает, как это важно!
Потом она покачала головой и попеняла:
– Только рассказывать мне ничего не захотела.
– Я всегда готова беседовать с вами о Боге.
– Ай, – и она махнула на меня рукой.
Когда я объявила в посёлке эвакуацию, Елизавета Александровна, разумеется, сразу же поняла, что это какая-то игра и глупость, и потому, конечно же, никуда не собиралась ехать.
– Наташенька сама слышала Сай-я-линя, – пояснила она инспектору, очевидно предполагая, что мне и так должна быть ясна её вывернутая логика. – Наташенька знает, что это дивный, светлый дух! У нас дивные, светлые места! А мне уже, знаете ли, не шестнадцать лет. Даже ради учений жестоко дёргать старуху.
Так что княжна позвонила «дорогому брату Андрею», то есть самому князю Белозёрову, чтобы рассказать о творящемся в посёлке безобразии, и велела накрывать на стол.
Лыткин был у неё в гостях многократно. И он, естественно, не мог не знать, что у княжны есть собственный телефон, да ещё и закоммутированный как-то хитро. Получив от меня поручение непременно сообщить о происходящем в город, Лыткин первым делом направился именно сюда.
К сожалению, к тому моменту телефон у княжны не работал тоже – «они перерезали всю нашу линию, варвары!». Нужно было ехать в здравницу, но Елизавета Александровна удачно вспомнила, что собственная телефонная связь должна быть и в пансионате «У ключа», она вполне может работать и в несезон, и это намного ближе. Разумеется, княжна согласилась выделить своему доброму другу машину.
– Кто был за рулём?
– Лёша, – легко сказала княжна. – Муж Катерины, он служит здесь тоже. И я поехала сама, конечно же!
– Зачем?
– Так потому что у меня есть ключи! И я не могу их передать посторонним, это будет нарушением оказанного мне доверия. И я должна была проследить, чтобы всё должным образом заперли.
Я нахмурилась. Когда мы с Димой ходили вокруг пансионата, по следам мне совсем не показалось, что хоть одну из его дверей отпирали.
– Ключи не подошли, – княжна поджала губы. – За эти годы они, наверное, сменили замки. Я категорически запретила Илюше бить окна! Он собирался, вандал, вы представляете? Ну, а потом он встретил Оншо.
Елизавета Александровна вздохнула, и инспектор сказал с нажимом:
– Продолжайте.
– Это совсем личное, – сомневалась княжна.
– Заведено уголовное дело об убийстве.
Она взяла ещё одну клюквину, покатала её во рту.
– Оншо называет себя шаманом… учеником шаманки. Только старуха Маше не шаманка, так, кое-что умеет. Сай-я-линь много лет не признавал никого, кроме Уэмо, мир его духу… но Оншо сказал, что с ним говорят духи, и среди этих духов есть Илюшина Настенька. Сказал что-то такое, чего кроме них двоих и знать никто не мог. И Илюша решил, что поедет в цимь. Как безумный был, честное слово!
Она размешала чай, так аккуратно и точно, что ложечка ни в один момент не коснулась фарфоровых стенок чашки.
– Он попросил меня съездить в здравницу и позвонить, – признала Елизавета Александровна, и это, кажется, была единственная часть истории, в которой ей было неприятно признаваться.
– Но вы не поехали?
– Конечно, я не поехала. Такие глупости. О, он ведь бумаги мне передавал! Наташенька, вам их вернуть?
🜛🜛🜛
Те документы давно не были мне нужны, но я всё равно взяла и полистала в тщетных попытках пересчитать страницы: теперь я уже не могла вспомнить, что именно сунула тогда Лыткину. В углу одного из листов моим корявым почерком было записано что-то пугающее про гостя категории «м» и ключевые черты, кое-как переданные буквами, которые способен прочесть необученный человек.
Мне было очень страшно тогда. Страха было так много, что бумага всё ещё хранила его следы.
Юрий Валентинович размеренно писал: заполнил шапку на листе для опроса свидетеля и теперь сочинял пересказ всего сказанного – существенные вопросы у него на этом закончились, и теперь он уточнял только разные мелочи вроде времени, маршрута, формулировок и личности Оншо («вы не знаете, у него хотя бы есть паспорт?»). Елизавета Александровна отвечала охотно и попивала чай.
Я всё гладила и гладила бумаги.
Наташенька сама слышала Сай-я-линя… Наташенька знает, что это дивный, светлый дух…
Ничего она не знает, эта Наташенька. Наташеньку учили многому – но не этому; этому, кажется, вообще никто и никого не учил, и благости и воли во мне не было достаточно для таких открытий.
– Мне нужно указать, по какой причине вы изменили показания.
Юрий Валентинович протёр платком ручку, занёс перо над бумагой и глянул на княжну вопросительно.
– Это мои показания, – царственно сказала она. – Разве я не могу их поменять?
– Это не совсем так работает.
Она расхихикалась. Ей было, как видно, очень весело.
Я скосила взгляд в документы. Юрий Валентинович мог бы вполне справедливо обвинить Елизавету Александровну в даче заведомо ложных показаний – но это, похоже, не вписывалось в границы того, насколько можно бесит княжескую фамилию.
«Старческое слабоумие», – вписал он раздражённо, так и не дождавшись более внятного ответа. Потом размашисто вычеркнул и сформулировал иначе: «возрастные особенности памяти».
Княжна проглядела документ, лукаво глянула на инспектора и поставила внизу аккуратную подпись.
– Ещё чаю? – светски предложила она. – Вы не попробовали печения! Треугольные с кедровыми орешками… длинные с брусникой… и обязательно возьмите хотя бы одно круглое, с актинидией! Вы нигде больше не увидите такое, растёт только у нас. Берите, берите!
Актинидия оказалась очень странной, кисловатой и с привкусом экзотики.
– Расскажите про Настю, – попросила я. – Оншо сказал, что она «есть среди духов»? Что это значит?
– Наташенька! Ну вы-то знаете, за дуру меня не держите!
Я промолчала. Елизавета Александровна недовольно звякнула чашкой о блюдце.
– После смерти души уходят ввысь, – сухо сказала она таким тоном, будто её принудили доказывать, что она знает таблицу умножения. – Но не все и не сразу. Уэмо умел позвать умирающего, вернуть его в тело… и даже если человек уже безвозвратно мёртв, можно пригласить душу, поговорить с ней, задать вопросы. Так делают шаманы в случае крайней нужды. А эта Настя… может, её проводили плохо, вот и болтается всё ещё среди духов. Кто же откажется поговорить последний раз? Помочь уйти насовсем, как надо?
Я медленно кивнула.
Служители никогда не говорили с мёртвыми, но и провожать так, как это делают вейские шаманы, в Ордене не было принято. Мы только освобождаем дух и даём ему свободу, а путь в верхние слои эфира каждый ищет сам.
Как это связано с другими духами? Связаны ли вообще хоть как-то… на долгое ужасное мгновение я задумалась, что Димин зайчик тоже может быть чьим-то мертвецом, как и мои рыбы. А если духи – это гости, то и Вежский Мясник… но нет, нет, это полная ерунда, так не может быть.
Если бы Уэмо был жив, я пришла бы к нему и трясла с такой силой, что могла бы нечаянно вытряхнуть саму душу. И он бы ответил на все мои вопросы. Абсолютно на все: и про духов, и про гостей, и про исцеления, и про разрушенную церковь, и про расписную маску, и про Сай-я-линя.
Если бы я только могла его спросить.
Если бы…
Хм.
🜛🜛🜛
Я не безумна; по крайней мере, я постаралась убедить себя в этом. Я взрослый человек в здравом уме и трезвой памяти, я обученный служитель, умеющий подчинять воле в том числе собственные дурные порывы, я доказала свою верность Учению десятком испытаний, и даже если теперь на моём пути встретились рыбы, я всё равно…
Я повторяла себе это, пока перекрывала окно плёнкой для теплиц, пока убирала нанесённый снег и драила полы. Сполоснулась сама – замёрзла больше, чем в купели. Нашла вдруг на столе покрывшийся плёночкой остывший чай. Села на кровать, растёрла лицо.
Всё дело в том, что я не спала больше суток. Недостаток сна дурно влияет даже на лучшие умы, он приводит к слабости сознания и ослабляет волю, защищающую нас от иллюзий и заблуждений. Нужно сделать несколько упражнений, поспать не меньше восьми часов, вернуть себе внутренний баланс и ясность. Тогда все эти дурные идеи сами растворятся в рассветной дымке.
Я говорила себе это – а руки уже нашли расписную маску Уэмо. Пальцы прошлись по шершавому дереву. Откуда у вейцев такие яркие краски? Вырезы-глаза обведены почти светящимся синим, а вокруг белое вперемешку с рыжим и россыпь чёрных полос. Таков лик Сай-я-линя?
Дима вернулся поздно – я видела в эфире мерцающий, потускневший огонёк его души и маялась ещё около часа, не решаясь обратиться к нему снова. Маска лежала на столе, касаясь краем телеграммы с вопросительным знаком. Мой взгляд всё равно что приклеился к этой картинке.
Понадобилась вся моя воля, чтобы постучать в дверь.
Вечер был тихий, снег прекратился, но небо затянуло серостью. Из дома пахло теплом и хлебом. Против света мужской силуэт казался особенно чужим; я смотрела куда-то поверх его головы, облизнула губы – и всё-таки произнесла:
– Дим… помоги мне украсть труп.
Глава 22. Контекст
Оказывается, украсть из морга труп чрезвычайно легко, если тебе помогает в этом единственный местный фельдшер.
Сложнее всего было попросить его об этом.
Дима мог бы отказать мне с порога, разумеется. Мог бы напомнить, что это незаконно; или сказать, что это не его дело; или и вовсе захлопнуть дверь у меня перед носом. Но Дима был хороший человек. Он бы и с окном мне помог, если бы я попросила, даром что не собирался больше за мной ухаживать.
Я не просила, конечно.
Тем вечером он потоптался в дверях немного, а потом пустил меня внутрь. Я разулась, повесила куртку на до боли знакомый крюк, привычно обогнула угол тумбочки, об который билась первые свои ночи здесь. Как это глупо всё, как глупо. Между нами не могло ничего получиться, это не могло кончиться иначе, почему же сейчас я так плохо это понимаю?
– Тело Уэмо привезут в Афанасьевскую здравницу, – ровно сказала я, отказавшись от чая. Пить здесь чай было бы слишком. – Семья решает по погребению, у них есть разногласия, наследником считается сестра, Анна Владимировна Чернова. У её мужа есть участок на местном кладбище, но она не уверена, что хочет хоронить здесь. Дата ещё не назначена, верно?
– Мне пока не говорили, – он пожал плечами.
– Хорошо… я думаю, это будет не раньше субботы. Тело привезут завтра или послезавтра, нужно будет оформить документы, выкопать могилу – по зиме это не так быстро. Либо же Анне Владимировне придётся получать в Ордене разрешение на еретическое погребение, это ещё дольше. В любом случае, немного времени есть. В морге установлены служительские знаки, но я смогу их снять и потом восстановить, это не сложно. На территории всего один охранник, его мне придётся усыпить… – Я нахмурилась. Эта часть плана мне не нравилась: такое влияние на человека было в той или иной степени подвластно любому служителю, но пользоваться им с дурными намерениями было преступно. – Ночью больше никого быть не должно, все пациенты и служащие в другом корпусе. Главный вопрос в замках. Мои навыки взлома… не очень высоки.
Дима молчал и разглядывал меня с ровным лицом, и я на мгновение подумала, что сразу после нашего разговора он может позвонить в Тайную полицию и сообщить о сумасшедшей служительнице, планирующей попрать закон, Учение и здравый смысл одновременно.
«Ну и пусть, – решила я, и это почему-то меня развеселило. – Куда же ещё хуже?!»
– Я могу использовать серебряные иглы как отмычку, инквизиторам бывает нужно быстро войти в квартиру, нас учат отпирать двери… я справлюсь с простеньким цилиндровым замком, но с хорошим сувальдным – уже нет. Тогда только ломать дверь, это возможно, но очень шумно, и останутся следы. Мне бы этого не хотелось.
Дима всё ещё молчал и не хотел облегчить мне превращение рассказа в просьбу. Что ж, это не худшая из реакций; и я, вздохнув, спросила прямо:
– У тебя есть ключи? Ты фельдшер, я плохо поняла про ваше административное деление, я знаю, что в здравнице есть свои врачи, но в несезон здесь совсем тихо, и ты отвечаешь за…
– Да. У меня есть ключи.
– Хорошо, – я прикрыла глаза. – Хорошо. Я не прошу тебя отдать их… потом начнут спрашивать, у тебя могут возникнуть проблемы, есть правила хранения… но ты мог бы показать мне их? Я сниму копию серебром. Никто не узнает, что ты к этому причастен.
Это ничего ему не стоило – кроме, может быть, пары уколов совести, которые легко заглушить тем, что я инквизитор и потребовала. Если Димина совесть будет уж очень сопротивляться, я могу поугрожать ему чем-нибудь, для наглядности разбить силой пару чашек… я не причиню ему вреда по-настоящему, конечно, и он должен бы знать об этом… но если ради совести…
Пожалуйста, милый, давай обойдёмся без грязи. Я не хочу этого, и ты тоже не хочешь.
Дима смотрел на меня с сомнением. Помолчал немного. Потом усмехнулся:
– Вот об этом я и говорил, Наташа.
Я нахмурилась.
– Ты говорил? О чём?
– О контексте.
Я не поняла сперва, при чём здесь это. Слово ещё такое – тяжёлое, угловатое слово, странно звучащее на этой кухне.
– Ты могла бы поговорить со мной, – Дима рассматривал меня со спокойным интересом. – Спросить совета, поделиться, обсудить. Но ты уже всё сама придумала и назначила мне роль. Всегда так делаешь?
Я неопределённо пожала плечами.
«Контекст». Придумал же… «поговорить»!
Как будто он не знает, что не стоит говорить о странном больше абсолютно необходимого. Люди вообще редко хотят слышать то, что может сказать им служитель.
Я хорошо запомнила, как впервые принесла работу домой – тогда я жила с родителями по соседству с рестораном, и в семье ещё надеялись, что я одумаюсь, пойду в колледж и выучусь на технолога пищевой промышленности. Я была только на второй ступени, я грезила магикой, и в тот день наставница привела нас к дверям реанимации городской больницы. Мы стояли там, в холодном неприятном коридоре, и записывали каждый в свой блокнот, что ощущаем за запертой дверью. В отделении было восемь человек, мозг одного из них уже был мёртв, а ещё двоим было не суждено дожить до утра. Я увидела это тогда так же чётко, как бабушка видела разводы на плохо отмытом стекле.
А дома, когда я упомянула об этом… я не рассказывала подробностей – у меня и не было никаких подробностей, одни только ощущения, – но я рассказывала, а на меня смотрели с той неприятной смесью гадливости и страха, что преследуют всякого инквизитора до самого конца его службы.
Людям не нужно это. Тонкие, высшие материи; странные, страшные открытия; пронзительная зыбкость бытия; пугающие ритуалы, вечные клятвы, боль, воля, стремления и мука.
Люди слишком хрупки для этого. Мы должны беречь их от переживаний, к которым они не готовы. Поднимаясь по ступеням выше, мы учимся держать в тени всё больше и больше, пока даже вечер с любимым человеком и коллегой по Ложе не наполняется молчанием.
Вместо пустой болтовни и бесед с человеком, который едва ли может понять и ничем не способен помочь, рядом со мной всегда есть эфир. В нём мы черпаем понимание и опору, в нём обретаем равновесие и покой. Сомнения же можно обсудить со знающими людьми Ордена; выплёскивать их на простого человека – безответственно и жестоко.
Из всего того, о чём я ломала голову все эти часы, Диме нужно было знать только про ключ. Да и тот я могла бы просто украсть; да, я могла бы – и, возможно, так было бы лучше.
– Тебе не нужен этот контекст, – устало сказала я.
Мои локти стояли на столе, и я опёрлась лбом в основание больших пальцев, надавила почти до боли, так, чтобы вернуть себе бодрость и твёрдость намерений.
– Ты ошибаешься.
Боже, он такой дурак. Зачем Ты привёл меня к нему? Твоё ли это испытание? Если так, то я слаба, Боже; теперь я знаю это.
– Контекст, – повторила я глухо и облизнула губы.
Много мучительных мгновений мне казалось, что мой рот зашит заклятой нитью, и я не смогу сказать ничего больше.
Потом эта нить лопнула.
🜛🜛🜛
Я рассказала ему абсолютно всё.
Я говорила, может быть, час; а может, и дольше – на кухне не висело часов, Димины наручные остались на тумбочке в прихожей, а затянутое серостью небо было слишком тусклым, чтобы прочесть по нему время.
Я осознавала, что всё это – большая ошибка. Я не должна так поступать, это низость, слабость, грех. Это поступок, недостойный служителя, и я уже расплачиваюсь за него мучительным комком стыда в животе; я не имею права показать простому человеку свои сомнения, ведь я – опора и источник покоя, а не…
Вместе с тем я не могла заставить себя замолчать; мысль скакала с темы на тему, и я не была уверена даже, что Дима может уследить за ней. Слова бурлили во мне, кипели и лопались пузырями. Я захлёбывала ими – и говорила, говорила, говорила.
Знаешь ли ты, сколько страха может вместить человеческое тело? Никто не знает; обычные люди привычны выплёскивать его, не заботясь о тех, кого задевают своей несдержанностью; мы же копим в себе страх, и говорят, будто мы ничего не должны бояться, будто мы умеем обращать его покоем и духовной чистотой, но всё это ложь, гнусная, грязная ложь, даже не притворяющаяся правдой!.. Чувствовал ли ты хоть единожды, как сознание – всё то, что ты привык считать своим, что ты привык считать собой, – порождает чудовищ, и ты не можешь больше сказать, существуют ли они на самом деле? Дивное, благостное Дивноводное! Недостойная, провалившаяся на простейшем испытании служительница, которой теперь кажутся всякие глупости!.. И пропавший труп, и шаман, и инохэ, и рык в глубине леса, и рыбы, и сотни неслучайностей, и снова рыбы, и одержимость, и… может быть, всё это время я сижу на железной койке и смотрю в закрытое решёткой окно, а за его клетками – осенний парк, лужи и цветастые зонтики?
Я была бы счастлива очнуться на этой койке.
Но если я верю себе хоть на каплю, я не верю всем тем, кто говорит, будто в Дивноводном нет ничего странного. И тогда во имя всего, в чём я клялась, я должна найти ответы. А эти ответы есть только у…
Слова кончились как-то вдруг.
Я влила в себя чай залпом – Димина кружка совсем остыла, а я только теперь осознала, как дерёт горло и сушит рот. Губы кололо так, словно от порванной нити в них остались дырки, и эти дырки теперь кровоточили.
Дима молчал очень долго. Я сгорбилась над опустевшей кружкой, прикрыла глаза. Так, в тишине, легко было представить, что я просто уже умерла, вот и всё.
Если он посмеет сейчас пожалеть меня, я ударю его, а потом разрыдаюсь и буду реветь так долго, что вся стану лужей из слёз и ничем больше. Какой стыдный, отвратительный конец.
– Ну, – Дима вздохнул и почесал бороду. – Ладно. Только лучше не ночью, а вечером. Ночью на воротах замыкают сигнализацию, я не знаю точно, как она работает. Нужно выехать до девяти вечера, в морге уже после шести никого не будет. Что за машину ты собиралась взять?
– «Чернокрыл» Елизаветы Александровны.
Дима покосился на меня и покачал головой. Я робко улыбнулась и с готовностью согласилась: отвратительная идея, фельдшерская машина мне нравится гораздо больше!
– Где ты собираешься… это делать?
– Пока не знаю. Я попробую расспросить Соню, она должна что-то знать про ритуал. Если она не согласится, полистаю книги этого Никитина…
– Владимира Олеговича?
– Да. Я знаю, где их взять, в крайнем случае напугаю «хранительницу музея» Тайной полицией. Ваш Никитин наблюдал некоторые вейские праздники… говорил с шаманкой… и сказки – это же не совсем сказки. Посижу над своим справочником, соберу подходящие ключи. Мы ведь говорим об одних и тех же вещах, понимаешь? Мы привыкли смотреть на одни слои, вейцы – на другие, но эфир един. Если это может сделать шаман, я тоже могу.
Было бы проще, если бы я понимала ритуал, если бы я наблюдала его сама, а лучше – повторила под чьим-то приглядом. Но магика никогда не была на самом деле о ритуалах. Мы учимся чертить линии, ориентировать их на север, расставлять свечи, надевать одежды чёрного цвета, а вейцы вешают на ветру колокольчики, сыплют зерно и смотрят на мир через маску. Но всё это – формальности, нужные нам из-за ограничений и слабости человеческой природы. Истинный смысл всегда был в движении воли.
Мою волю долго точили сомнения и несчастье, но сейчас я ощущала её так, будто ничего крепче не могло быть в мире.
– Я поговорю с Соней о подробностях, – повторила я. – Завтра с самого утра. Конечно, лучше всего, если я смогу сделать это прямо в морге… но я сомневаюсь, что так получится. Возможно, мне нужен будет тот круг в павильоне. Или купель.
– Опять?!
– Я очень постараюсь не умереть, – серьёзно сказала я.
Мне показалось, что у Димы потемнели глаза. И он, наверное, хотел бы спросить что-то ещё – но это был тот контекст, который ему был не нужен совершенно точно; наверное, он прочёл эту решимость по моему лицу.
– Узнаю про привоз тела, распорядок и то, кто будет на смене, – сказал Дима, и я украдкой выдохнула. – Мы приятельствуем с Васей, он там санитаром. Забавный парень, добрый, но безголовый.
– Спасибо. Спасибо, Дим.
Он махнул на меня рукой и ничего не ответил. Я обхватила опустевшую чашку двумя руками.
Я должна бы вежливо попрощаться сейчас. Уйти к себе, в вымерзший продутый дом, не мучить больше человека… Но я всё сидела, сидела, не в силах сдвинуться с места. И он тоже сидел, и иногда мы соприкасались носками, и тогда у меня нестерпимо щипало глаза.
– Почему ты отвёл меня в тот зал с ритуальным кругом? – спросила я тихо. – Ты ведь мог бы этого не делать. Никто больше в посёлке не сказал бы мне о нём.
Зоя Игнатьевна, мне кажется, и вовсе костьми легла бы в дверях, лишь бы я не увидела в Дивноводном ничего мистического… Она бы предпочла, чтобы я умерла, но не узнала, что вейский шаман действительно кое-что может.
– Я сын служителя, Наташ. – Дима отвёл взгляд. – В детстве я читал Большой Лекционарий по ночам, спрятавшись под одеялом с фонариком… мама не давала мне его, говорила – не дорос ещё… Пусть даже отцу заткнули рот деньгами, но здесь есть что-то. Что, если это опасно? Или наоборот – что, если всё разрушат просто по привычке, не разбираясь? А ты… ты хорошо говорила об Уэмо. С уважением. Мне показалось, что ты…
Много же во мне уважения, что сейчас я собираюсь осквернить его тело!
Интересно, – свербело где-то в затылке, – что он отвечал бы мне, если бы я спрашивала иначе? С этим его… контекстом. По-настоящему.
Я зажмурилась, отгоняя эту мысль усилием воли, а потом пошутила неловко:
– Что, мы годны всё-таки на что-то, бесчувственные высшие существа?
Не знаю, какого ответа я ждала. Дима покачал головой с сомнением – но вместе с тем улыбнулся, широко и мягко, так, как он умел.
Если бы он знал, как зашлось от этого моё сердце, он вколол бы мне что-нибудь от тахикардии.
🜛🜛🜛
– Вы сошли с ума, – авторитетно сказала Соня. – Вы не можете говорить это всерьёз.
– Я говорю это всерьёз.
Она совсем по-детски покрутила пальцем у виска.
– Так нельзя! Мама хочет проводить его в огне, по вейским традициям. Тогда – нельзя! Если душу звать обратно, её потом нельзя отпустить так же, как отпускают обычно! Таких не сжигают, отдают земле, а мама не хочет, чтобы…
Что-то шевельнулось на самом дне памяти. Что-то про вейцев, про погребение… да, мне ведь говорила об этом Вера Павловна. Рядом с кладбищем в Дивноводном было несколько захоронений без знаков, и она сказала: это могут быть вейцы. «Тела, которые поднимал шаман, не горят в огне»…
Тогда это показалось мне глупостью.
– Твоя мама этого не хочет, – мягко сказала я, – но этого наверняка хотел бы сам Уэмо. У него ведь было здесь… какое-то дело, верно? Он жил здесь не просто так. Он что-то знал, что-то важное. Но он не успел передать это.
Я не была уверена, что понимаю верно – я почти не знала Уэмо. Может быть, в Дивноводном он на самом деле жил потому, что из вейского посёлка его попросту выгнали, или потому, что та, другая, шаманка, которую Уэмо считал недостойной, была в чём-то достойнее него. Но Соня согласилась легко.
– Может быть, – неожиданно серьёзно кивнула она и отвела взгляд.
– Если такие тела не сжигают, – я помялась, – его можно будет похоронить потом в Дивноводном. По Орденской традиции, в ней нет… дополнительных ограничений.
Девочка рассеянно кивнула. Сжала и разжала кулаки, сама себе кивнула.
– Я мало что знаю, Натлексевна. Он меня не учил, тем более такому. Я выпишу всё, что смогу вспомнить. Пороюсь в дядиных записях… может быть, будет что-то полезное. Но нам нужно будет его забрать. Его… тело. Без тела не получится.
– Этот вопрос я решу.
– Хорошо… Ещё нужен дар. Не серебром. Когда обращаешься к духам с большой просьбой, бросай в пламя золотое зерно… у вас есть, я не знаю, золотая цепочка? Разобрать на звенья, чтобы мелкое, сыпалось…
Я не носила золотые украшения, только серебро, но от прабабушки мне достались в наследство серьги – я привезла их с собой вместе с фотографиями, как память. Серёг и памяти было жаль, но, может быть, хватит одной? Расколю её силой на мелкие части, ссыплю в колбу от ляписа. Золотое зерно…
– И ещё нужно… это вам не понравится. Мне рассказывал дядя однажды… после того, как он вернул вас, если честно, – Соня почему-то смутилась. – Он объяснял, что прежде, чем вернуть душу, её нужно найти. Увидеть. Бывают души тяжёлые, чёрные, бывают лёгкие и почти прозрачные. «Что нажил, с тем и уйдём». Совсем светлую душу невозможно разглядеть. Но даже для умеренно плохой не хватает человеческих глаз, и тогда приходится… одолжить чьё-то зрение, чтобы усилить своё. Это почти как жертва? Ва-ко нельзя творить на смерти, а на боли… дядя говорил, что тоже нельзя, но сам иногда делал.
– Ясно. Зрение нужно взять у человека? Насовсем?
– Нет! То есть… насовсем. Но не у человека, нет! Дядя брал курицу.
Курицу? Кажется, у него на дворе была слепая курица, с белыми глазами. Так она, выходит, поэтому слепая? Из-за меня?
– Хорошо, – я кивнула так резко и с таким ожесточением, что закружилась голова. – Курица. Я куплю у Кошелевых, думаю, они не откажут. Что-то ещё? Расчленить крысу, сплясать голой, голодать неделю?
– Не надо крыс! А вы… – Соня смотрела на меня до смешного огромными глазами. – Вы, ну… не сердитесь?
– На что именно?
– Что дядя назвал вашу душу, как бы… не очень чистой.
Я усмехнулась – вышло как-то криво, – и сказала серьёзно:
– Я польщена, что он не назвал мою душу чёрной. Так что ещё нужно? Кроме курицы.
Соня нахмурилась и пожала плечами. Я повторяла про себя: тело, духи, дар золотом, курица. Это всё не очень сложно, с этим я справлюсь. А хвалит ли мне силы и воли… не попробую – не узнаю.
Соня почесала нос, а потом вдруг спросила:
– А как вы собираетесь туда попасть?
– Куда – туда?
– Ну так… в круг?
– На машине до павильона, дальше… решу что-нибудь с тележкой.
– Павильона? Какого павильона?
– С водами.
– Э-э-э… но ведь, Натлексевна… То есть… Нужен каменный круг, огонь на кедровых ветвях, сердце леса! Там провожают всех наших мёртвых, там даже старуха Маше всё ещё что-то может! Это место, где живут духи. А в Дивноводном живут люди, Натлексевна.
– Сердце леса? Где это?
– Так у цимя.
– А цимь – где?
– В лесу, – осторожно сказала Соня, словно снова усомнилась в здравости моего ума.
– Ты знаешь дорогу? Сможешь найти?
– Н-н-ну… я помню, как она звучит… у неё свой звук, не такой, как у простого леса… и вы ведь можете чувствовать людей? Если мы будем где-то рядом?
Я кивнула. Каменный круг! Как-то по-особенному звучащая дорога! Сердце леса – в январе!
Внутри меня что-то визжало, но вслух я сказала только одно:
– Я подумаю.
И я думала.
Я думала со всем старанием – пыталась понять, насколько возможно утащить труп здоровенного мужика на лыжах, и сколько времени займёт такой путь, и что нужно будет взять с собой. Дима узнал, что тело привезут назавтра днём; его осмотрят и освидетельствуют, морг запрут самое позднее в семь, потому что, по словам санитара Васи, главврач не задержится в здравнице даже ради конца света. На главных воротах всегда есть охранник, а вот дальние, те, через которые принимают поставки и всякое такое, просто стоят запертые; но сигнализация общая, её замыкают только в девять, сразу после обхода.
Какой-то старенький навесной замок – я открою такое. Либо срежу его, если иначе не выйдет.
Дорога наверняка нечищеная, следы машины хорошо бы потом замести…
Дата похорон, если они вообще будут, ещё не назначена. Значит, и прибирать тело начнут не раньше понедельника, и по меньшей мере двое суток в морге никому и ничего не будет нужно. Если нам очень повезёт, мы успеем вернуть Уэмо в здравницу даже раньше, чем его отсутствие кто-нибудь заметит.
Всё складывалось как нельзя удачно, только вопрос с лыжами всё продолжал сверлить мне голову – пока не привёл меся всё-таки к необходимому, но неприятному решению.
– Юрий Валентинович, – я прикрыла дверь так, чтобы любопытная Анастасия Максимовна точно не смогла нас подслушать. Инспектор глянул на меня из-за стола – получилось снизу вверх. – Кажется, я нашла человека, который мог бы показать нам дорогу к цимю. Вы же хотите найти Лыткина и закрыть своё дело?
– Предположим.
– В таком случае, сможете ли вы организовать снегоход? К завтрашнему вечеру. По возможности… не очень официально.
– Снегоход?
Юрий Валентинович натирал перьевую ручку платком, а потом расцвёл:
– Наталья Алексеевна, по вашему лицу я уже подумал, что вы попросите чего-то невыполнимого! А вам нужен всего лишь снегоход? Это можно устроить.
