Текст книги "Дивные земли (СИ)"
Автор книги: Юля Тихая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц)
Я заглянула в эфир и обвела её взглядом сверху до низу. Небольшое нездоровье и вправду есть, но я бы постыдилась от такой ерунды прогуливать службу.
Наверное, у меня светились глаза. По крайней мере, я не сделала ничего, чтобы сдержать это сияние магии. А Елена Витальевна как-то вдруг сжалась и пискнула:
– М-минуточку. Найду пальто…
Собралась женщина быстро, но как попало: из сапог торчали растянутые треники, годящиеся разве что на то, чтобы копать в них огород, а шапка лежала прямо на папильотках. На станции она торопливо щёлкнула рубильником, потом колдовала с какими-то своими приборами. Звякнула касса, трещали лампы. Я листала телефонный справочник и мысленно пересчитывала деньги. Уверенность, с которой я вышла из Диминого дома, дрожала и таяла, но всякий раз, когда я пыталась хотя бы предположить любой другой выход – возвращалась крепче прежнего.
– В Радолу, – сказала я, когда Елена Витальевна заискивающе посмотрела на меня. – Для начала десять минут. Возможно, понадобится больше.
– Это будет шесть радов десять сколов…
Ценник был негуманный, но я только кивнула.
Трубка отозвалась мне длинными низкими гудками. Восьмой, девятый… странно, что они отвечают так долго.
Наконец скучающий дребезжащий голос сказал:
– Центральное управление Тайной полиции, здравствуйте.
🜛🜛🜛
Почти половина из шести радов десяти сколов была потрачена впустую. Толком меня не выслушав, дежурный переключил звонок и даже не сказал, на кого и почему. Я провисела на линии до того момента, как трубка пискнула, и звонок оборвался. Тогда я позвонила ещё раз, тот же дежурный бросил что-то неприветливое и переключил звонок в другое место; там мне – после долгой паузы – ответила какая-то девица; девица закрыла трубку ладонью и разговаривала с кем-то поверх звонка – слов я не слышала, – а потом сказала:
– Этим занимается Доротея Ивановна.
– Занимается че…?
Писк был мне ответом. Я успела ругнуться, стукнуться головой об телефонный аппарат и подумать, что, возможно, затеяла это всё зря, когда трубка рявкнула:
– Майор Дорофеева, что у вас там?
Судя по голосу с отчётливыми железными нотками, Доротее Ивановне было ближе к сорока, и она привыкла, чтобы все понимали её с полуслова и как можно быстрее бежали исполнять её пожелания.
– Меня зовут Наталья Алексеевна Вишнякова, я служу знанием по назначению в посёлке Дивноводное, Силинская область. Несколько раз я наблюдала в лесу старого гостя. Я сообщила о нём в ложу Ерша, но не получила никакой помощи. Пять дней назад гость опасно приблизился к посёлку, я объявила эвакуацию населения и зачерпнула природной силы, чтобы по крайней мере задержать его. Гость вышел из леса в теле человека, невоцерковленного местного жителя, шамана из малой народности. Гость исчез, в… суете человек получил несколько ранений ружейной дробью. Этой ночью он умер в больнице. Ложа Ерша составила документ о профилактическом выезде и учениях, участковый списывает смерть на несчастный случай на охоте. Вот. Как-то… так.
Я кашлянула и, кажется, впервые за этот день вдохнула полной грудью. Правильные поступки сохраняют лёгкость души. Даже когда совершать их сложно и страшно, даже когда это несёт тебе угрозы и сложности – делай что должно, и будь что будет.
Сейчас с меня всё равно что свалился камень. Стыдно, но я не могу быть уверена, что не была просто и слабовольно рада свалить груз принятия решений на кого-нибудь другого.
– Хм, – деловито сказала Доротея Ивановна.
В трубке звучал шелест листаемых страниц. Я ожидала, что она что-то спросит – у меня на месте полиции был бы целый миллион вопросов, один другого хуже, но женщина только шуршала бумагами и иногда глубокомысленно хмыкала.
– А-а-а, – наконец протянула она. – Вы Наташа, верно?
– Д-да?
– Прекрасно! Мне вас очень рекомендовали!
Я подавилась воздухом.
– Да-да, магистр Андрей, хм… да. Так как вам нравится в Дивноводном?
«Я сошла с ума», – с облегчением поняла я. Я действительно сошла с ума, совсем скоро это всё-таки кто-нибудь заметит, и меня увезут в больницу, чем-нибудь прокапают, и всё станет хорошо. Может быть даже, я уже там лежу и смотрю сны сознания.
– Хм-м-м, – сообщила я своей галлюцинации.
– Жаль, что старый козёл помер, – деловым тоном продолжала Доротея Ивановна. Какое дурацкое имя, как до него только додумалась моя бедная больная голова. – Он мог бы многое нам рассказать… ну ничего. Вы уже освоились там, я так понимаю.
– К-хм, – сдавленно согласилась я.
– Прекрасно! Я пришлю вам назначение телеграфом. Жду от вас подробнейшего отчёта к… нет, к февральскому пленуму вы, я думаю, не успеете. К десятому марта, да? Хорошо? Вот и прекрасно. Опишете подробнейшим образом всех этих духов, ритуалы, качества воды, риски, вовлечённость местных жителей… словом, всё, что придёт в голову. А если вы ещё и найдёте труп! Но на этом я уже не настаиваю. К десятому марта, договорились?
– Я зачерпнула природные силы, – сдавленно напомнила я.
– Закон позволяет это в исключительных обстоятельствах, – отмахнулась майор Дорофеева, служитель правопорядка. – Напишите объяснительную.
– Из-за меня умер человек!
– О, не переживайте.
– Не переживать?!
– М-да-да… Предупредите телеграфистку, чтобы приняли сообщение. Если уже есть какие-то материалы, отправляйте первым классом. И не стесняйтесь там особо. Было бы перед кем…
Она положила трубку раньше, чем я успела сформулировать хоть что-нибудь.
Глава 5. Фигуры на доске
Я слепо таращилась на телеграмму, подписанную дрожащей рукой Елены Витальевны и порядочным образом отштемпелированную, и не могла разобрать в ней ни слова. Буквы всё пытались сложиться в осмысленные предложения, но получалась совершенно невероятная чушь. Невозможная, противоестественная.
Карточка была жёсткая, шершавая с одной стороны и глянцевая с другой. На лицевой стороне был нарисован зайчик с букетом тюльпанов, а витиеватые буквы складывались в торжественное «С днём рождения!» – выбор почтовых открыток в Дивноводном был невелик.
Дома я выхлебала две полных кружки холодной воды, а потом набрала такой же в умывальник и макнула в неё лицо целиком. К сожалению, это не помогло. Карточка так и жгла мне глаза со стола.
Я покрутилась на крошечной кухне, ругаясь сама с собой и нервно жестикулируя. За окнами масляно качалась темнота, сыпался мелкий-мелкий вялый снег, и даже вездесущие рыбы, притомившись, ушли глубже в пол – только спинной плавник иногда мелькал над линолеумом.
Рыбы сейчас казались мне родными, любимыми, совершенно прекрасными рыбами. А проклятая телеграмма – безбожным исчадием тёмных слоёв, отвратительным самой природе эфира.
Тайная полиция! Назначение из Тайной полиции! Я просто сошла с ума.
На самом деле, я не была в этом так уж уверена. По здравому (ха-ха) размышлению я могла бы привести несколько весомых аргументов в пользу собственной адекватности.
Во-первых, настолько всеобъемлющих глюков всё-таки не бывает. Я способна пересказывать события по порядку, что невозможно во снах, и мои наблюдения всё-таки в какой-то мере последовательны.
Во-вторых, для бреда характерна полная уверенность в собственной правоте, а я как раз-таки в ней сомневаюсь.
В-третьих, помимо рыб, гостей и ритуала были события объективно подозрительные. Это и крайне странная реакция инквизиторов, и отдельные оговорки местных, и шаманизм как таковой, и эта… Доротея Дорофеева.
Хорошо. Хорошо! Предположим, я всё-таки не сумасшедшая. До тех пор, пока не доказано обратное, будет разумно действовать из пресуппозиции, что я психически сохранна.
Здесь моё сознание снова взволновалось, и мне потребовалось время, чтобы его успокоить. Глубокий вдох – медленный выдох. Сконцентрироваться на ощущении эфира в затылке. Прикрыть глаза – расслабить пальцы, кисти, плечи – снова глубокий вдох через нос.
Вокруг меня происходят десятки странных вещей. Я способна принять их, понять их и увидеть за ними тень Плана и внутренний свет. Странные вещи, множество странных вещей. И одна из самых странных среди них – это я.
Потому что, выходит по всему, меня здесь вовсе не должно быть.
По меньшей мере несколько лет во всей Силинской области не могли найти служителя знанием, даже для назначения на сезон. Это необычно само по себе: обучение школьников – одна из обязанностей Ордена, к которым принято относиться серьёзно.
Интересно, есть ли учитель в соседнем Водопойном? Мне почему-то кажется, что да.
Вежск очень далеко от Дивноводного. Это совсем другая традиция, даже не братская Ложа, у нас и черты некоторые рисуют иначе – школьникам, конечно, всё равно, но для служителей важны такие вещи.
А ещё я инквизитор, а не учительница. Я хороший инквизитор, я видела множество гостей и сталкивалась с самыми сильными из них.
Раньше я бездумно предполагала, что наставник или даже магистр Андрей похлопотали о моей судьбе, когда я попросила перевод «куда-нибудь подальше и прямо сейчас». Теперь мне виделось в этом второе дно.
«Мне вас очень рекомендовали», – сказала майор Дорофеева. Она знала, кто я такая, ожидала, что я позвоню, и понимала, что в Дивноводном происходят странные вещи. Вполне вероятно, что меня с самого начала отправили именно сюда – именно потому, что здесь что-то происходит. И именно потому, что меня «рекомендовали». А рекомендовали меня – уж никак не в качестве учительницы.
Тайная полиция. Итак, Тайная полиция.
На уголке телеграммы я аккуратно начертила пару композитных глифов: отталкивающий вред и создающий связь. Потом я сложила открытку вдвое и спрятала её во внутренний карман куртки. Конечно, было бы гораздо лучше, если бы мне прислали документ с печатью, но отштемпелированная телеграмма тоже производит впечатление. С ней я могу припереть к стене и участкового, и приезжего инспектора, и даже неуловимого старосту Дивноводного, который месяцами не появляется в возглавляемом им посёлке. Не ясно, правда, скажут ли они мне хоть что-нибудь полезное. Потому что пока никто из местных не проявлял желания о чём-либо мне рассказывать или самим обратиться в Тайную полицию.
Наверное, они надеялись, что я сама предпочту умолчать о своём поступке. Это был большой соблазн; но не больший, чем переложить всё это безумие с больной головы на здоровую.
В общем, мне не стоит ожидать от этих бесед многого. А с другой стороны…
Что я вообще хочу узнать?
Поручение Дорофеевой было крайне расплывчатым. «Составьте отчёт» – ну уж конечно не о методике сбора кедрового ореха, верно?
Тогда я всё-таки вынула свою верную тетрадь и нарисовала в центре очередного разворота большой вопросительный знак. Он быстро обрастал стрелочками и новыми вопросами: «рыбы?», «маска Уэмо?», «Сай-я-линь?», «инквизиторы?», «местные?» и ещё пара десятков других. Чем дальше я писала, тем больше у меня рябило в глазах: в таком разнообразии сложно понять, за что хвататься.
А потом я как-то вдруг сообразила, что из всех этих вопросов есть ровно один, который можно отнести к срочным.
Потому что, как известно, статистика неумолима: с каждым новым днём шансы найти пропавшего человека живым снижаются, пока не становятся неотличимы от нуля.
🜛🜛🜛
Инспектор уголовного розыска Юрий Валентинович Селивёрстов, ценитель перьевых ручек и большой знаток правил нумерации домов в населённых пунктах, важно занимал массивный стол в местной администрации.
Здание было в духе гостевого Дивноводного: с высокими арочными окнами, колоннами и мозаикой над входом и в проходной. Изображены здесь были, конечно же, рыбы, разноцветные и фантастичные на вид. Ни одна из них не была в точности похожа на моих рыб, но что бы я понимала в рыбах?
Администрация объединяла в себе секретариат, кассы, «кабинет картографирования» (ныне запертый), приёмную главы посёлка, которого снова не было на месте, а также бухгалтерию, место в которой и выделили приезжему инспектору.
Несмотря на важный вид Юрия Валентиновича, здесь он был на вторых ролях, а блистала и солировала крупная громогласная женщина с бульдожьими хваткой и брылями. Анастасия Максимовна повелевала поселковыми финансами и многочисленным поголовьем местных фикусов.
– …неоправданно! – сурово постановила она. Трубку телефона она держала двумя пальцами, отставив мизинец. – Этот договор мы закроем во втором квартале, и пусть только попробуют…
Я постучала в открытую дверь, привлекая к себе внимание. Пара минут многословных расшаркиваний – и я опустилась на стул напротив Юрия Валентиновича в тени пышно зеленеющего дерева, любовно установленного под отдельной розоватой лампой.
– Наталья Алексеевна, – инспектор важно сложил бумаги друг на друга и постучал ими об стол, выравнивая стопку. – Я планировал вызвать вас на завтра, но, думаю, смогу и сейчас выделить вам время.
– Да? – я так опешила от его наглости, что даже не сообразила возмутиться.
– Возникли вопросы к вашим показаниям. Серьёзные вопросы, – он строго на меня посмотрел. – Вы осознаёте, что идёт уголовное расследование? Создание препятствий следственным действиям является…
– И в чём же я препятствую?
– Вы утаили значимую информацию.
– Да?..
Он бросил на меня взгляд, полный глубочайшего осуждения и усталости умудрённого старца. Вздохнул. Подчёркнуто медленно пролистал свои бумаги, достал из них, очевидно, протокол нашей беседы – к слову, неподписанный. Я наблюдала за этим представлением с интересом.
Юрий Валентинович надел очки, снял с ручки колпачок и провёл пером вдоль нескольких строчек, сурово хмурясь.
– Вы сообщили, что пятнадцатого января около пятнадцати часов находились в церкви Дивноводного. Далее вы последовали к участку на улице Лесной, дом… к-хм… два, и находились там до восемнадцати часов и позднее. Однако, у меня имеются свидетели вашего пребывания в совершенно другом месте в шестнадцать часов. По моим источникам, вы посещали ванный павильон. Что вы можете сказать об этом?
– Хм. Не помню, чтобы вы спрашивали, ходила ли я куда-то ещё.
– Я расспрашивал вас о ваших перемещениях!
Я нахмурилась. На самом деле, я не могла с полной уверенностью ему возразить, потому что не помнила точно, о чём именно он меня спрашивал. Мы разговаривали не меньше пары часов, и всё это время у меня чудовищно болела голова.
– Всё отражено в протоколе!
– Могу я взглянуть?
Юрий Валентинович протянул мне бумаги. Я бегло проглядела страницы и вернула их обратно.
– Не вижу здесь своей подписи.
– На протоколах бесед не требуется…
– В таком случае их некорректно называть протоколами, – я развела руками. – Я к вам по другому вопросу, Юрий Валентинович. Лыткина так и не нашли?
Он пожевал губу, но всё-таки признал:
– Поиски продолжаются.
Я кивнула. Прошло пять дней. Вероятнее всего, на данный момент Юрий Валентинович ищет тело.
– Кто сообщил вам о его исчезновении?
– Наталья Алексеевна! Разумеется, я не могу вам этого сообщить!
Я вздохнула и вынула телеграмму:
– Я думаю, можете.
Видимо, это событие было достаточно неординарным, чтобы Юрий Валентинович надел очки. Карточку он разве что не обнюхал, а штемпели зачем-то посмотрел в свете, словно ожидал обнаружить водяные знаки.
Потом он просительно посмотрел на Анастасию Максимовну, и та, фыркнув, вышла «заварить чайку». Тогда Юрий Валентинович вернул мне открытку и признал:
– Это было анонимное обращение.
– Анонимное?
– Поступило вечером шестнадцатого января на имя главы уголовного розыска Силинска, – он пожевал губу. – Генерал взял под особый контроль, если вы понимаете, о чём я.
Я понимала. Ещё я понимала, что шестнадцатое января было пятницей, а телефонная станция Дивноводного работала по вторникам и пятницам. Думаю, не будет большой наглостью предположить, что дважды в неделю «свободный журналист» Лыткин звонил некоему человеку. И этот человек имел достаточно власти, чтобы обратиться с просьбой к силинскому генералу, когда очередной звонок не состоялся.
Потом Юрий Валентинович – уже без лишних просьб с моей стороны, – достал из ящика стола папку и принялся раскладывать на столе бумаги.
Это были карты – восемь карт Дивноводного, на которые был нанесён примерно миллион цветных точек. Каждая карта соответствовала отсечке времени: пятнадцать, пятнадцать тридцать и так далее; каждая точка – либо жителю Дивноводного, либо автомобилю. Некоторые точки были связаны между собой стрелочками. Юрий Валентинович пояснил, что это означало, что свидетели подтвердили, что видели друг друга.
Судя по этим картам, Юрий Валентинович проделал воистину титаническую работу – и всю впустую.
– Его никто не видел, – он вдруг небрежно отбросил ручку, и она покатилась по картам, звякая. Инспектор откинулся на стуле и заложил руки за голову. – Десятки потенциальных свидетелей. Ничего. Есть несколько безлюдных мест, но он не мог бы пройти туда незамеченным. У Лыткина не было машины, то есть он должен был найти кого-то, кто согласится его везти. Я пересчитал все машины в посёлке. Ничего подходящего.
Я нахмурилась.
– Когда он вышел из церкви, там наверняка были люди.
– Были! А Лыткина не видели. Удивительная эпидемия слепоты!
– Да уж… удивительная.
🜛🜛🜛
Юрий Валентинович предпринял попытку организовать прочёсывание местности, тем более что последние дни не было большого снега, и следы должны были сохраниться. К сожалению, на фоне эвакуации, общественной паники и отчётливой недоброжелательности местных этот поиск был обречён на провал. Нельзя было рассчитывать и на собак: эфирные возмущения, особенно настолько мощные, пугали животных. Потому в распоряжении Юрия Валентиновича остались только опросы жителей – и попытки нащупать мотив.
– Я вижу явный криминальный след, – важно и чуть устало сказал он, снова рассеянно натирая корпус перьевой ручки. – Я участвовал в сотнях поисков пропавших, Наталья Алексеевна. Всё это хорошо мне знакомо.
Лыткина не любили в Дивноводном, не любили крепко и с первого дня. Разумеется, никто не расстроился бы его позорному отъезду. Но совсем не поучаствовать в поиске пропавшего и обречь его на вероятную смерть от переохлаждения? Это уж полное безбожие; нет, в это я, пожалуй, не готова поверить.
А вот в то, что местные точно знают, что помогать уже некому, и прикрывают преступника – готова.
Юрий Валентинович пожевал губу, собрал свои бумаги, запер их в ящике стола. Его пальто висело на треноге, скромно спрятавшись в тени фикуса. Анастасия Максимовна сопроводила наш уход страдальческим вдохом и невнятным бормотанием; под этот аккомпанемент инспектор бодро сбежал вниз по лестнице. Я едва успевала подстроиться под его размашистый шаг.
– Славу подведём под условку, – сказал Юрий Валентинович, вежливо пропуская меня в дверях. – Здесь налево, срежем по тропинке. Условка, да. Чрезвычайные обстоятельства, трагическая случайность.
– Это моя вина, – негромко сказала я, зябко пряча руки в карманы. – Резкий выплеск силы.
– Но выстрелил из всех только он, – инспектор глянул на меня с отчётливой насмешкой, как будто я была его дурным стажёром. – А если бы ему на голову птичка накакала, и он бы пальнул с неожиданности, птичка была б виновата? Не-е-ет, Наталья Алексеевна. Если уж мужик взял в руки ружьё, он должен знать, что ружья стреляют.
Я покрутила эту мысль в голове, но не смогла решить, согласна ли с ней. А Юрий Валентинович безжалостно резюмировал:
– Сажать жалко. Но огнестрел парню больше в руки давать не надо. Запросим для него минималку, мама побегает, грамоты пособирает… ну, если Лыткина грохнул не он.
Юрий Валентинович как-то мерзковато хохотнул. Меня передёрнуло. Предыдущая, более формальная версия инспектора – зануда и формалист, – нравилась мне больше, чем вот этот циничный юморок. Хотя без него, наверное, в профессии и делать нечего.
Под ногами вязко чавкал размокший снег.
До самой гостиницы мы неловко молчали. Разумеется, комнату Лыткина обыскали в первый же день поисков, дверь и окно опечатали, а Юрий Валентинович забрал у сотрудников все ключи – и вот теперь нашёл их в кармане и снова галантно пропустил меня вперёд.
Мне пришлось немного поуговаривать его проводить меня сюда: сам Юрий Валентинович считал, что найти в гостинице уже ничего нельзя. И по первому впечатлению я была склонна с ним согласиться.
Полы были затоптаны, на дверной ручке, косяках, кружках и кое-где ещё по мебели чернели следы дактилоскопического порошка. Всю постель переворошили, в комнате сгустились запах затхлости и духота. Массивный чемодан тоже разобрали, вещи бросили в беспорядке.
– Вера Павловна любезно согласилась посмотреть для меня эфирные следы, – рассказывал Юрий Валентинович, лениво отклеивая от двери ошмётки бумаги с печатью. – Провела ритуал на серебряной тарелке. Ничего не обнаружила.
– Ясно.
Я не была уверена, что доверяю словам Веры Павловны, равно как и серебряным тарелкам. В нашей Ложе давно отказались от таких инструментов в связи с невысокой точностью.
Эфир хранил в себе множество отпечатков – мне пришлось напрячься, чтобы начать разделять их между собой. Много людей; один из них, хмурый и очень уставший, провёл в комнате около пяти часов и фонил раздражением и недовольством. Я предположила, что это был Юрий Валентинович, хотя точно узнать душу сейчас уже было нельзя. Заходили ещё и ещё люди, вещи приводили в беспорядок, и это, как всякий беспричинный хаос, беспокоило эфир. Я нашла и более старые следы самого Лыткина, но смогла заключить только, что комнату он покинул в неплохом расположении духа.
Глубокий вдох – медленный выдох. Потянуться макушкой к свету, позволить силе течь внутри тела. Осознать себя частью безграничного мира, крошечным фрагментом, одиноким камешком в огромной мозаике – раскинуть своё чувствование так широко, как только позволит ограниченное человеческое сознание.
– Ляпис, – сказала я, не открывая глаз. – В тумбочке, нижняя полка. Полная колба.
– Да, я её видел.
– Он носил её с собой, – медленно произнесла я. – В кармане.
Люди не имеют той же связи с ляписом, что и служители, но иногда используют его, чтобы засыпать дурное место или обвести кругом заболевшего ребёнка. Скорее предрассудки, но если слабенького гостя шарахнуть такой колбой по голове – по крайней мере можно успеть убежать.
– Ещё у него были обереги, – вспомнила я. – Много, больше пяти штук. Серебряные кольца на пальцах и один на шнурке на шее… здесь их не чувствую.
– Не находили, – подтвердил Юрий Валентинович.
Я не запоминала специально, что за ерунду носил Лыткин, но мне казалось, что у него были в том числе вещи по-настоящему хорошие, вышедшие из рук служителя. Так обвешаться защитами мог человек либо чрезвычайно мнительный, либо знающий, что поблизости бродят гости.
Лыткин расследовал «престраннейшие события, имевшие место в Дивноводном» – как-то так он выразился в тот день, когда мы с ним познакомились. Слово «престраннейшие» с тех пор приобрело для меня новую глубину.
– Ещё начертание, – хмуро продолжила я. – Любительский знак, довольно простой, но выполнен с большим чувством. Где-то…
Я по-собачьи повела носом, покрутила головой. След знака был почти неуловим, и жалкие капли моей силы утекали ручьём. Неужели теперь я не могу даже этого?
Но всё-таки я могла.
– …здесь.
🜛🜛🜛
Глиф был перерисован непрофессионалом с готового образца, без соблюдения порядка нанесения черт и с отчётливой ошибкой в одном из символов. Слабенькая штучка, скорее хулиганство, чем магия – но внутри неё хранился след большой человеческой страсти. Это была просьба о вдохновении в сочинительстве; сам знак, по легенде, придумал один писатель и поэт, ныне причисляемый к классикам.
Знак был процарапан иглой на дне печатной машинки – кофр с ней стоял под письменным столом. Я обтёрла ручку платком, вытащила короб на стол и откинула крышку.
Лыткин мог похвастаться новенькой портативной Этторе 3 в ярко-красном корпусе со встроенной корректирующей лентой. Крупный логотип, начищенная до блеска каретка. У машинки была раскладка-иностранщина, с непривычным расположением букв и литерой «i», но без «ё» и «ъ» и с половинным набором цифр и знаков пунктуации. Выпендрёж.
В кармане кофра лежала папка с чистыми листами и конверт с копировальными листами – все новенькие, без единого следа. Я заглянула в мусорное ведро под столом, но оно оказалось пустым.
– А где рукопись?
– Какая рукопись?
– Книги. Которую он писал.
– Хм-м, – глубокомысленно протянул Юрий Валентинович.
Взгляд из рассеянного стал острым. И я поняла, что рукописи у инспектора не было.
Я сняла стопор с клавиатуры и клацнула по букве «i». Звук клавиши разошёлся по комнате, как круги на воде – и срезонировал с многими тысячами других таких звуков. Десятками тысяч. Лыткин работал за ней, работал здесь, и работал много.
– Лыткин писал книгу, – пояснила я. – Не статью… именно книгу, этот знак – про литературу. Может, роман. Может, журналистское расследование, «престраннейшие события», «загадочная провинция». Он приехал сюда именно за этим, донимал местных жителей расспросами.
– Это мне известно.
– Он написал десятки страниц. Это помнит машинка, – я снова нажала на клавишу, и воспоминания о звуках водопадом рухнули на моё сознание. – Скорее всего, он печатал через копирку, видите? Регулятор на тройке, а лента совсем свежая. Такая сила удара нужна, только если печатать с копиями. Где эти копии?
И можно ли убить человека из-за книги?
Я снова клацнула по клавише. Ответ ясен, конечно: зависит от того, что в ней написано.
Предположим, всё своё серебро Лыткин таскал на себе. Как и записную книжку, как и диктофон, которого не могло не быть у журналиста. Но рукопись? И, судя по копировальным листам – по меньшей мере два экземпляра?
– Рассуждайте вслух, – предложил мне Юрий Валентинович. – Давайте подумаем вместе, коллега.
– Я вам не коллега.
– Вы признаётесь в подлоге документов?
Я посмотрела него с большим удивлением.
– В вашей телеграмме было сказано, что вы якобы работаете на Тайную полицию. Это делает нас коллегами.
– В некотором роде, – я скривилась. – Как думаете, он мог носить все бумаги с собой?
– Есть портфель в шкафу, – с готовностью откликнулся инспектор. – В нём, – Юрий Валентинович откашлялся, сверился с блокнотом и педантично перечислил: – носовые платки, три штуки, чистые; ручка шариковая синяя, ручка шариковая зелёная, карандаш простой; пустая кассета; фантики от конфет «Северные сказки»; мятая фольга, предположительно от тех же конфет.
Он действительно вот так описал всё в этой комнате?.. Господи помилуй.
Я попыталась вспомнить тот день в церкви. Я стояла у шкафа со свечами, потом Вера Павловна занялась поиском материалов для будущего обряда, и я отошла ближе к залу. Андрей Андреевич был ближе всех к двери и вышел первым. Лыткин… справа от входа, он ещё облокотился на парадный канделябр. Потом я протянула ему свои бумаги…
Он убрал их в карман. Да, во внутренний карман пальто. Если бы при нём была сумка, он бы не поступил так, верно? И не стал бы носить два экземпляра рукописи подмышкой?
Я вспоминала вслух, а Юрий Валентинович помечал что-то в блокноте. Потом моя мысль споткнулась, я замолчала, а инспектор задумчиво постучал ручкой о корешок блокнота:
– Как вы считаете, почему об этом не сказала Вера Павловна?
– Про машинку?
– Да. Я предположил, что он только набирал здесь письма, а блокнот и диктофон с записями о расследовании носил с собой.
Я взвесила про себя вероятности и признала:
– Возможно, она этого не заметила. Чувствование – это, м-м-м, не самая… основная специализация Веры Павловны.
Или же она предпочла умолчать. Или не сочла нужным заострить на этом внимание – весь посёлок знал, что Лыткин бродит здесь не просто так.
Я оглядела комнату внимательнее, теперь уже глазами. Комната как комната – плотно задёрнутые жёлтые шторы, лампа с зелёным абажуром на письменном столе. Наволочка в глупый цветочек. В шкафу – я открыла его, аккуратно взявшись за край платком, чтобы не заляпаться дактилоскопическим порошком, – наглаженные и накрахмаленные рубашки, франтоватая жилетка в огурцах.
На столе, помимо вытащенной мной машинки, стояла ещё и компактная шахматная доска. Должно быть, Лыткин сам с собой разыгрывал партии. Сейчас фигуры толпились на доске без разбора, пешки вперемешку с ферзями и турами, и только четыре коня – аккуратной колонной на краю.
– Давайте предположим, – Юрий Валентинович снова принялся натирать ручку, – что книга хранилась в комнате. Предположим, обе копии.
Я покачала головой.
– Лыткин слегка параноидален, – инспектор нахмурился, и я пояснила: – Он носил с собой ляпис и обереги от гостей, в современном мире это паранойя. На месте журналиста-параноика я бы хранила вторую копию отдельно.
– Или же он сразу отправлял вторую копию доверенному лицу.
– И звонил кому-то по вторникам и пятницам. – Я кивнула. – А когда очередного звонка не поступило, вам «анонимно» велели разыскивать пропавшего.
– Не такой уж независимый журналист, – Юрий Валентинович неприятно усмехнулся.
– А они вообще бывают?
– Как и честные полицейские, – он хохотнул и подмигнул мне. – Я ковырну почту и телефон. Но давайте продолжим. Один экземпляр хранился здесь. В день происшествия Лыткин не взял его с собой. Затем кто-то зашёл в комнату и забрал рукопись.
Это было вполне возможно. Эфир помнил многих людей, но различить их… увы, теперь это было выше моих сил.
– Возможно. – Я мазнула по чёрному порошку на столе: – И он не оставил отпечатков?
– И не вскрывал дверь. Пока не упоминайте это нигде, Наталья Алексеевна.
– Конечно. Про «анонимный источник» ничего узнать нельзя?
Юрий Валентинович покачал головой.
Я снова обвела взглядом комнату. Разорённая и душная, она приобрела мрачный вид, как будто хотела казаться сбывшимся дурным предсказанием. Лыткин задавал вопросы, на которые никто не хотел отвечать, а в день своего исчезновения якобы превратился в невидимку.
– Вы искали за пределами посёлка?
– Только здесь, – меланхолично отозвался Юрий Валентинович. Он что-то чёркал в блокноте перьевой ручкой. – Дальше проехал дорожный патруль. Не обнаружили ничего подозрительного.
Я кивнула и прикусила губу. Посетители гостиницы, журнал телефонных звонков, письма – всё это человеческие дела, пусть ими занимается инспектор. А служитель…
Служитель всегда может почувствовать в эфире недавнюю смерть, достаточно лишь подойти достаточно близко. Не для того ли нужны служители – чтобы заботиться о душах ушедших?
– Сообщите мне, если что-то обнаружите, – хмуро бросила я. Подтолкнула шахматную лошадку на чёрную клетку и сделала ход, лишённый всякого смысла за отсутствием партии.
Юрий Валентинович бросил на меня острый взгляд, а потом усмехнулся:
– И вы.
