Текст книги "Дивные земли (СИ)"
Автор книги: Юля Тихая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц)
Глава 7. Верная примета
В раздражении я слишком сильно грохнула дверью и, устыдившись, виновато глянула на Диму – но он только хмыкнул, самолично пристегнул ремень безопасности, поправил мой сбившийся шарф и сунул под него выбившуюся косичку. Коса капризно встопорщилась снова.
– Что ты об этом думаешь? – с деловым видом спросила я, стараясь не слишком улыбаться. – Вейцы?..
Дима пожал плечами, запустил двигатель и обернулся через сиденье, чтобы лучше видеть. Машина, зафырчав и покачиваясь на каждом движении, поползла по дороге задом, вниз.
Димино лицо было совсем близко. Он внимательно следил за дорогой, а я аккуратно поправила вязаное ухо его шапки.
– Скажу Селивёрстову, – решила я и зажала ладони коленями. – Это инспектор, вы, наверное, знакомы. Инспектор же должен понимать в следах? Есть же картотеки, по которым можно установить производителя шин. И ботинки… может, там где-то размер отпечатался, или что ещё. Или можно понять, что он хромает. В общем, я скажу Селивёрстову.
– Снег будет.
– А?
– Ночью снег будет, говорю. Занесёт всё к хренам.
– Значит, пусть едет сегодня!
Я глянула на небо. Оно было светлое, затянутое лёгкой дымкой, но пока не обещало снега. Впрочем, погода в Дивноводном менялась быстрее, чем сводки с прогнозами на местном радио.
Я прикрыла глаза, касаясь эфира. Внутри меня плескалось слишком много человеческих суетливых эмоций, и мне пришлось продышать их, пропустить через себя, уравновешивая и рассеивая лишнее. Душевный покой – ключ к согласию с миром; мы направляем камеру своего внимания на то явление, что стремимся понять, но обречены на неудачу, если стекло камеры мутное и испачкано краской.
– Я не чувствую, – ровно сказала я минуту спустя. – Снега. Думаешь, будет?
– Я зайца утром видел. Это к снегу.
– Да?..
– Ага. Верная примета!
Я нахмурилась.
– Я знаю, что если в конце марта зайцы белые, значит, ещё будет снег. Такая примета, поведение животных связано с погодными условиями, и их наблюдение позволяет трактовать… в общем, это логично. Но сейчас же не март! В лесу какого зайца не встретишь – они все должны быть белые!
– Так я же не говорил, что он белый.
– Серый?.. Дим. В январе и в этих широтах серый заяц – верная примета инвазивного вида.
Дима засмеялся. Машина, раскачиваясь, так и катилась задом: следить во дворе пансионата не стоило, а другого места для разворота не нашлось.
– Ты прелесть, – сообщил мне Дима, и я недовольно дёрнула его за ухо шапки. – Это просто примета! Чёрная кошка дорогу перебежит – к неудаче, зайца утром встретишь – к снегу.
– А, такая примета…
– Верная, – он сурово погрозил мне пальцем. – Верная примета.
Я должна была, наверное, думать о Лыткине, планировать дальнейшие шаги или даже составлять на колене отчёт для майора Дорофеевой. Вместо этого я вспомнила, что в нашей Ложе была своя верная примета: если за телефон садится Игорь, первый принятый им вызов совершенно точно будет с приколом. За пару месяцев работы Игорь собрал целый букет абсурднейших вызовов, именно он поймал восемь заведомо ложных сообщений, именно он снимал трубку, когда звонили ржущие дети, и именно ему женщина в истерике рассказывала, что ей ужасно хочется конфету, и в этом совершенно точно виноваты не диета и не лунный цикл, а демоны.
– О, у нас был похожий случай! Мне как-то пациент доказывал, что не пьёт свои таблетки от давления, потому что ему это запрещает Бог!
– Самолично?!
– Да!
– А служители?..
– А служители сказали, что дедушке восемьдесят, и не пойти бы нам наблюдать его амбулаторно!
Я хихикнула, а потом, «виновато» вжав голову в плечи, созналась:
– Есть честно… я бы тоже так сделала.
– Ничего-ничего, мы нашли убийцу Бога, Наташа.
– Убийцу Бо…?
– Да-да. Я сообщил в поликлинику по месту жительства, там в регистратуре нашли адрес дедушкиной дочери, дочь прибежала и стала каждый вечер заходить к нашему пациенту и кормить его таблетками вопреки гласу Божьему. И знаешь что? Скорую к нему больше не вызывали.
– А у нас Игоря в итоге с телефона сняли, – вспомнила я. – Я составила заявление… с просьбой провести расследование на основании корреляции… Магистр очень смеялся и велел убрать Игоря из графика дежурств. И знаешь что? Ни болтливые конфеты, ни невоспитанные дети нам больше не звонили!
Дима разулыбался и потёр шею – наверное, у него уже всё тело затекло от такого положения. Он хорошо улыбался; это, наверное, особый талант, дар свыше – умение так улыбаться. Мне кажется, самый капризный ребёнок не плакал, когда Дима тыкал в него шприцом.
В Диме вообще было очень много жизни. Какой-то очень простой, земной – не той духовной энергии, что воспитывается годами упражнений. Обычный человек, не умеющий превратить одну тень в другую. Хороший человек…
Не знаю, что мной двигало, но я потянулась к нему, потёрлась носом о бородатую щёку – Дима дёрнул бровью, но не оторвал взгляда от дороги. Потом я скромно поцеловала его в уголок губ и, пока мужчина не успел опомниться, стянула шапку за пушистый рыжий помпон.
– Эй!
Я выпуталась из своего платка и напялила шапку на себя. Он оказалась мне велика, завязки «ушей» могли поспорить по капризности с моей косой, а подклад пропах чем-то медицинским – и всё это почему-то мне нравилось.
Дима не глядя погрозил мне пальцем. И опять улыбался. Боже! Бессовестный мальчишка! Я взрослая, прости, Господи, женщина! И это должно быть запрещено – вот так улыбаться.
Такую улыбку видеть – к душевной слабости. Верная примета.
🜛🜛🜛
Удивительное дело, но Димин заяц был прав: когда я выходила от Юрия Валентиновича, со стремительно темнеющего неба сыпалась мелкая белая крупка, а когда добралась до Крайней улицы – снег уже колко бил в лицо. Вряд ли Юрий Валентинович найдёт теперь много следов, хоть он и обещал выехать немедленно.
Зайцы… что бы зайцы понимали в погоде? Тут и метеорологи не очень понимали, ветра в этой местности какие-то сложные, прогнозы сбываются – один из трёх. А тут – зайцы…
Я поднималась по дороге, ветер бил в лицо, я прикрылась платком – и пропустила поворот на Солёную. Так и шла, пока не сообразила, что уж очень долго шагаю. Огляделась – заборы были знакомы мне смутно; я ушла даже дальше дома Уэмо.
Нахмурилась. До этого ориентир с синим зайцем никогда меня не подводил, а тут я успела дойти до приметной красной колонки, а это почти самый конец улицы. Может, статую замело снегом? Следить-то за ней теперь некому.
Постояв немного у колонки, чтобы не чувствовать себя так глупо, я двинулась обратно и теперь высматривала зайца специально. Ветер почему-то снова мёл в лицо – соблюдал закон подлости, полагаю. Вот и знакомый забор и калитка, за которой воображение уже нарисовало замотанную в плед фигуру; «мёдом тебе здесь что ли намазано?!».
Зайца перед воротами не было. На снегу – неразбериха из следов.
Мне почему-то казалось, что я видела синего зайца бегущим. Но это ерунда. Деревянные зайцы не бегают.
Ведь не бегают, да?
Я постояла ещё немного, глядя то на сугробы, то на серо-чёрное небо, то на завихрения снега – как будто нерадивый маляр махнул крупной кистью с извёсткой. Печь, наверное, совсем остыла, и дома меня ждут холод, тишина и рыбы. Даже кошка – и та ушла куда-то; мне велели не волноваться и не искать, такая это кошка – гуляет сама по себе, а мышей не приносит, потому что мыши, наверное, кончились.
Мне почему-то казалось, что мыши боялись рыб куда больше, чем кошек. И кошка, может быть, тоже ушла из-за них. А мне и хотелось сейчас коснуться дивной воды, напитаться её противоестественной силой и утешить этим уставшее тело, но…
Это дурное. Постулат запрещает черпать природные силы. В тот день, когда гость подошёл к Дивноводному, я могла оправдаться чрезвычайными обстоятельствами, но теперь? Теперь мной двигала только слабость духа и порочные желания.
Силы сражаться с искушениями во мне не было. Я выбрала поддаться более невинным из них – и некоторое время спустя вытянула ноги на широкой Диминой кухне и наблюдала, как он разливает по кружкам чай и намазывает ломти батона майонезом.
Хлеб с майонезом, Боже. Он ест на ужин хлеб с майонезом.
– У тебя будет гастрит, – печально сказала я. – И ожирение.
– Мфх-х?.. Не хофешь – не ешь!
Я засмеялась, а потом неожиданно для себя самой стащила с Диминой тарелки укушенный бутерброд и сунула его в рот.
Белый батон с майонезом, Боже. Просто ужасно. Почему же это так вкусно, Господи.
– Гастрит, – Дима погрозил мне пальцем. – И ожирение. Тебе сделать?
– Нет, – строго сказала я. А потом сдалась: – Намазывай.
Я служительница, я знаю множество грехов, я умею чувствовать в людях семя порока и видеть, как с крошечного соблазна начинается падение человеческой души. В Ложе я даже отказывалась от мяса по чётным дням, воспитывая свои тело и волю. Как же низко я пала, сойдя со ступеней, что со мной стало!..
Но, честно говоря, этот хлеб с майонезом был ровно тем, о чём я мечтала на инквизиторских дежурствах. Даже если тогда я не знала об этом.
Дима шлёпнул целую столовую ложку майонеза и художественно её размазал. Я сделала благовоспитанное лицо и разлила чай. Мы жевали свои бутерброды, плебейски чавкая, и вместо гастрита и ожирения они приносили только стыдную радость. Даже нервный клубок у меня в желудке, который который день отзывался на каждое лишнее движение тошнотой, пал перед хлебом с майонезом и оставил после себя тёплое ленивое чувство.
– Это ужасно, – пробормотала я, закатив глаза от удовольствия.
– Да-а-а… но я никому не скажу. И ты не говори.
– Могила, – согласилась я. А потом вдруг спросила: – А ты не боишься?
– Гастрита?
– Гостей. Или, не знаю… меня. Участковый, ты сам говорил, боится.
Дима запихнул себе в рот сразу большой кусок, а потом задумчиво почесал бороду.
– А надо?
– Люди редко боятся, потому что «надо».
– Тоже верно… Не знаю, Наташ. Я вот эпидемий боюсь. Я ещё учился, когда в Степногоре была вспышка торевской язвы, почти тысяча человек умерло. Заболевших больше недели списывали на пневмонию, а оказалось потом – какой-то придурок копнул скотомогильник. А гости… мой отец говорил, что необъяснимое – проявление Божественной воли.
– Отец?..
– Он служитель, – Дима почесал бороду. – Был. Сейчас не знаю. Мы не общаемся.
– Инквизитор?
– Целитель. Я даже думал в Учение пойти, я не говорил разве?
– Не помню такого…
Дима упоминал Уроки Большого Лекционария, видел сияние эфира в моих глазах и всегда с удовольствием говорил со мной о магике, но вместе с тем часто отбрехивался: мол, это всё ваши «служительские штучки». Там, наверное, какая-то своя история.
– А, ну вот. В Дивноводном есть что-то… дивное. Но я не хочу разбираться, что именно.
– Я буду разбираться.
– Хорошо, – он пожал плечами, долил мне чаю, а потом зевнул: – Могу пересказать тебе все байки про рыб!
– Про рыб. Да. Перескажи. И про Сай-я-линя. И про дивную воду. Про всё.
Дима посмотрел на меня как-то странно, с сомнением. А потом махнул рукой:
– Да там ничего такого, одни сказки! Но ладно, если хочешь. Только завтра, ладно? У меня башка трещит от вейцев. Лучше уж кино смотреть, честное слово.
Я должна была, конечно, начать допрос немедленно. Так велел мне служительский долг; так велела мне моя собственная тревога. Но хлеб с майонезом считал иначе, и тягучее тепло в теле – тоже.
Это был длинный, длинный и неприятный день. Я смотрела в эфир так долго, что у меня болели глаза и руки. Я думала о шамане и дивной воде так много, что мысли спутались хвостами и превратились в перепутанный котёнком клубок. Прошло много дней, наполненных внутренней дрожью и страхом. И я должна бы преодолеть всё это, быть сильнее, быть выше приземлённой суеты, но…
– Давай. Да. А что за кино?
Дима лукаво мне подмигнул и поднялся:
– Сейчас узнаем!
🜛🜛🜛
Димина крыша могла похвастаться высокой развесистой антенной, издалека похожей на лосиные рога, но даже с ней картинка в телевизоре была мутной и зернистой, а звук то и дело прерывался помехами. По одному каналу показывали областные новости – сюжет о программе расселения ветхого жилья; в областной больнице родилась четверня, мамочка и малыши чувствуют себя хорошо; утверждён календарь охоты на весну, стрелять селезня и вальдшнепа будет разрешено с пятнадцатого апреля, бой медведя в текущем году запрещён… – по второму шёл художественный фильм, который не знали ни я, ни Дима. На экране группа молодёжи поднималась по пыльной дороге под палящим солнцем.
– Поищу программу, – смутился Дима.
Газеты лежали на табурете в прихожей. Мы раскладывали их вместе, то и дело сталкиваясь пальцами и зачитывая друг другу заголовки устаревших статей. В прошлом году охотиться на медведя тоже не разрешили, и в Силинске даже прошёл пикет охотников-любителей с транспарантами и лозунгами.
Газету этой недели Дима вытащил из ведра для растопки – от неё остались только два листа, но программа уцелела. Фильм оказался приключенческой комедией о незадачливых золотоискателях и шёл уже почти час.
– Ну и ладно, – решила я. – Или, думаешь, не разберёмся?
– Разберёмся, – сказал Дима с каким-то странным напряжением в голосе.
Он не улыбался на этот раз. И я, дура, покраснела.
Свою гостиную Дима называл «зал», хотя комната была небольшая, а угол комнаты занимала клеёнчатая кушетка и этажерка с медицинскими штуками за ширмой. На полу и на стене – пара одинаковых ковров, дверной проём в спальню занавешен длинными деревянными бусами. Телевизор стоял на столике, по обе стороны от него скучало по кактусу. А диван был широкий и слегка продавленный, ровно так, чтобы развалиться на нём с комфортом.
– Откуда у них карта? – я плюхнулась на диван первой и откинула голову на подголовник. О-о-о, это почти как бутерброд с майонезом. – Разве золото ищут по карте?
– Не знаю, – Дима выключил свет и подошёл к телевизору, чтобы сделать погромче. – Может, это сокровища древней цивилизации?
– Проклятые?
– Заражённые торевской язвой!
– Бр-р-р!
Я картинно поёжилась, а потом поманила Диму к себе. Он сел, развалился, я устроила голову у него на плече, он ненавязчиво закинул руку на подголовник дивана за мой спиной.
На экране приключенцы лезли в какую-то пещеру отчётливо небезопасного вида. Вряд ли в ней водился возбудитель торевской язвы, а вот летучие мыши – наверняка.
Фильм оказался не очень интересный. Впрочем, мне могло так показаться из-за того, что мы смотрели его не с начала, или же из-за того, что я слишком много отвлекалась. Чужие пальцы ненавязчиво рисовали круги на моём плече, и это ощущалось как-то уж очень сильно – даже через рубашку.
У Димы очень хорошая улыбка. И он мне нравится, правда нравится – я не связывалась бы с ним, если бы мне не нравилось. А то, что он не Костя – так это, может, и к лучшему.
Мне было очень странно сперва целоваться с Димой. Не потому, что Дима плохо целовался – он просто делал это не так, по-другому. А теперь у нас интрижка, и для интрижки мы как-то маловато интригуем, да? И, может быть… может быть, я и хочу, чтобы было как-то по-другому.
Боже! Я ведь только сегодня выяснила, что у него отец служитель! Я вообще почти ничего о нём не знаю! Ну, кроме любви к майонезу, скоропомощных баек, готовности десятки минут откачивать полутруп сумасшедшей инквизиторши, умения ненавязчиво заботиться, ворчливой манеры беспокоиться о пациентах, сияния души и того, что он носит дурашливую вязаную шапку и не чувствует себя в ней глупо.
Если подумать, это очень много всего.
А ещё люди – ужасно нерациональные существа, даже если Учение и упражнения призваны это исправить. Иногда людям бывает достаточно всего лишь того, что байковая рубашка хорошо пахнет, а борода наощупь мягче, чем на вид.
– Они даже не взяли верёвку, – Дима схватился за голову. – Они полезли в пещеру без верёвки!
– Потому что это комедия, – объяснила я, строго поправив несуществующие очки.
– Наташа! Это трагедия!
Я прыснула:
– Приключенческая трагедия?
– Медицинская. Это диагноз!
Я снова рассмеялась, а потом заметила невинно:
– Правда, хорошо, что они не относятся к твоему участку?
Дима засмеялся тоже и дальше наблюдал за злоключениями героев фильма со снисхождением.
Момент находки сокровищ мы пропустили – были слишком увлечены затянувшимся медленным поцелуем. Он был ленивый, мягкий и как будто бы не подразумевал ничего такого. Но полумрак, глупый фильм и диван добавляли каких-то новых оттенков.
Зрачки у Димы были расширенные. Может быть, от темноты. А может быть…
– У тебя глаза зелёные, – сказал он вдруг.
Мы дышали друг другу в губы.
– Карие, – глухо возразила я. – Всю жизнь были.
– С зеленцой. Обычно с ореховыми бывает наоборот, они зеленеют при ярком свете. Меланин в радужке…
Я мягко поцеловала его снова, и нервная торопливая лекция прервалась, не начавшись. И что бы он ни простонал мне в рот, когда я пробежалась пальцами по его шее, это точно было не про мелатонин.
Он был тёплый. И очень, очень, почти возмутительно не волшебный. Никогда бы не подумала, что быть с простым человеком может быть хорошо.
А брошенный недосмотренным фильм – к бессоннице. Верная примета.
Глава 8. Враки
Во сне Дима забавно сопел, как иногда сопят маленькие дети. Зато лежал он, будто парализованный: уснул на животе, с ладонью под щекой, да так и лежал до утра – никаких пинков и никакой борьбы за одеяло.
Строго говоря, его сон был вообще здорово похож на обморок. Наверное, это было наследством от работы на скорой помощи: фельдшеры, как и инквизиторы на дежурстве, умеют вырубаться мгновенно и намертво при первой же возможности.
Ещё, я уверена, Дима умел вскочить по будильнику, одеться за минуту и очнуться уже в машине. Но пока будильник не прозвенел, и я лежала рядом, разглядывая его помятое лицо, всклокоченную бороду, морщинки-лапки у глаз и рассыпанные по плечам веснушки.
В спальне у Димы стоял разложенный диван, оказавшийся неожиданно удобным – я давно не спала в таком уютном тепле и не просыпалась в мягкий полумрак, пропахший чем-то травяным и наполненный чужим сопением. Стараясь не двигаться слишком резко, я легла поудобнее и свернулась на боку. Дима вдохнул особенно глубоко, забавно нахмурился, и я прикусила костяшки пальцев, чтобы не рассмеяться.
Днём из-за улыбки и манеры двигаться он казался старше. Сейчас Дима выглядел как раз на свои двадцать шесть – лёгкий весёлый парень, живой, земной и полный простых эмоций. Сопит смешно, и снится ему… я прикрыла глаза, обняла чувствованием эфир. Проникать в Димино сознание было бы невежливо, но самых поверхностных эманаций достаточно, чтобы понять: ему снится что-то хорошее. Светлое.
Ему всего-то двадцать шесть. Двадцать шесть, Господи.
И он ведь может быть… влюблён. Влюблён – в меня. Так ведь может быть, да?
Я любовалась его лицом, но мне больше не хотелось смеяться.
Я избегала этой мысли раньше, потому что она казалась мне ужасно непохожей на жизнь – с чего бы парню с такой улыбкой влюбляться в суровую тётку-инквизитора! Симпатия, интерес, любопытство – этого вполне достаточно для того, чтобы оказаться в меру взаимно привлекательными и приятно провести время. Но вчера в Диме обнаружились эмоциональность и пыл, которые плохо сочетались с такой трактовкой. В том, как он меня целовал, было слишком много чувств. И в том, как он сопел сейчас… я не видела его снов, но я ощущала в них лишнее.
Он так на меня смотрел вчера. Боже. Это не может не нравиться – когда на тебя так смотрят. Это питает гордыню и самолюбование. Ещё это чрезвычайно неловко, неправильно, неуместно. Люди вообще не должны так смотреть друг на друга.
Я хотела бы сказать, что испытывала тот праведный ужас, к которому и должна была привести меня моя гипотеза. Как порядочный человек, я не должна желать быть причиной разрушительного душепомешательства, которым, безусловно, является невзаимная влюблённость. Осознавая глубину причиняемой мной боли, я должна принять моральный долг пресечь… тьфу на тебя, Наташа.
Я поморщилась, как от зубной боли.
Как всякий служитель, я знаю цену словам и знаю, что подменять мышление заученными формулировками – одна из самых губительных привычек. Но это не значит, конечно, что я ей не подвержена. В моменты слабости я прячусь от неприятных наблюдений за внешней суровостью тяжёлых словесных конструкций. Приняв эту ошибку и сопряжённый с ней духовный опыт, мне следует… тьфу.
Неприятная правда была в том, что мне нравилось ему нравиться. И вообще… нравилось.
На этой мысли я всё-таки заставила себя тихонько выползти из-под одеяла и прокрасться на кухню.
Мы взрослые люди, поэтому закончили вечер отнюдь не буйствами в постели: после разного приятного мы оба посетили душ, потом выпили чаю с пациентскими конфетами и даже посмотрели кусок уже следующего фильма – правда, от него снова отвлеклись. Дима выделил мне отдельные полотенце, наволочку и рубашку, а вот резинку для волос наоборот отобрал, так что с утра я была вполне свежа, зато очень растрёпанна. И моё отражение в зеркале было, пожалуй, моложе обычного – или же ясности моего сознания не хватало для того, чтобы отделять объективно воспринимаемую реальность от собственных ощущений.
Нужно просто заняться делом. Волнение в голове уляжется, и я смогу мыслить трезво. Пока же нужно заняться делом, проверить печь, прополоскать рот и сделать завтрак.
Я старалась не греметь посудой, но Дима всё равно пришёл совсем скоро, привлечённый то ли шкворчанием яиц, то ли запахом какао.
– Добр-р-рутр-ро, – он с усилием подавил зевок и усадил меня себе на колени, как была: с волосами, заколотыми бельевой прищепкой, и с кухонной лопаткой в руке. – М-м-м… ты чего вскочила в такую рань?
– Почти восемь, – я пожала плечами и, не сдержавшись, звонко чмокнула его в нос. – Пусти! Яйца подгорят.
Он тепло фыркнул мне в шею, и я – та я, которая пятнадцать минут рассуждала о совести и разрушительных душепомешательствах, – расхихикалась, как девчонка. Потому что щекотно, вот почему! А вовсе не…
Мужские ладони тем временем хозяйски оправили рубашку и легли на мои бёдра. Дима всё ещё ощущался сонным, но теперь в этом появилась какая-то деловая нотка.
Я шлёпнула его по рукам:
– Я не хочу есть горелое! И у меня урок скоро.
Руки поползли выше. Слово «скоро» Дима, похоже, принял за призыв к действию и пожелание быстрее перейти к сути.
Нельзя сказать, чтобы он настаивал. Ещё нельзя сказать, чтобы я сопротивлялась. Но всё же я верно поступила, когда сняла сковородку с огня: подостывшая яичница намного вкуснее сожжённой.
Потом я сделала сердитое лицо и картинно переоделась в своё. Дима имел вид исключительно благостный и уминал квашеную капусту.
– А что за урок-то? Пётрвасилич говорил, только с понедельника?
– С Соней. Она будет заниматься у меня индивидуально.
– Соня?..
– Да, – я вздохнула. – Я знаю, есть… осложнённый контекст. Но её некому больше учить.
Дима присвистнул и покачал головой. Я видела, что эта идея совсем ему не понравилась, но потом он встряхнулся, вернул на лицо расслабленную улыбку и сказал:
– Я обещал рассказать тебе про рыб. Хочешь?
🜛🜛🜛
– Это всё байки и враки, – предупредил Дима, заранее избавляясь от ответственности за свои истории. – Никто в это не верит, конечно. Ну, ты ведь понимаешь, да?
Я постаралась улыбнуться. За всего-то пару месяцев в Дивноводном я увидела достаточно, чтобы поверить в любые враки, даже если больше в них не верит никто.
– Говорят, – Дима почесал бороду, – это место нашёл один свечник. Эпидемия, паломники, он ударил посохом в землю, оттуда дивная вода и волшебные рыбы.
– Я помню, да. Ты рассказывал.
– Да… Так вот, это не совсем наша сказка. Это… ну, вроде как адаптация? Пересказ одного вейского мифа. Я не очень умею такое рассказывать, но если в общем… будет, наверное, как-то так.
Мальчик Луонэ появился на свет хромым. У его родителей было ещё двенадцать детей, и неудачного ребёнка они хотели отдать духам. Но накануне его отцу приснился сон. Во сне Луонэ был весь в серебре. Тогда отец решил, что Луонэ суждено стать немыслимо богатым и оставил его дома.
Мальчик Луонэ рос странным ребёнком. Он часто говорил сам с собой, пел песни воде, задавал вопросы теням и внимательно слушал, как будто они ему отвечали. Однажды мальчик Луонэ сказал отцу:
«Не бери сегодня лук на охоту».
Отец не послушался его и взял лук. Он долго следовал за добычей, а когда выстрелил, тетива лука порвалась и ударила отца Луонэ по лицу. Глаз его вытек, и сам он остался изуродованным.
«Я просил тебя не брать лук», – сказал мальчик Луонэ.
Отец был зол и говорил, что это сын навлёк на него беду своими глупостями. Когда в циме узнали об этой истории, кто-то говорил мальчику Луонэ обидные вещи, а кто-то его боялся. Только сестра Аё по-прежнему любила Луонэ. Поскольку Луонэ не мог хорошо ходить, Аё приходилось помогать ему во всём, но она никогда не жаловалась на это.
Однажды Аё заболела. Старухи старались её вылечить, но не смогли. Они сказали, что совсем скоро Аё умрёт. Отец плакал, мать плакала, братья и сёстры плакали. Не плакал только юноша Луонэ. Ночью он взял посох, посадил сестру в мешок, привязал его к своей спине и ушёл из цимя.
Много дней спустя юноша Луонэ вышел к реке и спросил у рыб, могут ли они излечить его сестру. Рыбы сказали ему, что не могут.
Через много дней после этого юноша Луонэ вышел к лугам и спросил у зайцев, могут ли они излечить его сестру. Зайцы сказали ему, что не могут.
Ещё много дней шёл юноша Луонэ. Он вышел к лесу и спросил у тигра, может ли он излечить его сестру. Тигр сказал ему, что даже он не может этого.
Никто в зримом мире не мог помочь Аё. Тогда мужчина Луонэ отдал себя духам, взяв с них обещание излечить Аё.
Луонэ ударил посохом в землю и отворил для духов человеческий мир. Хлынули серебряные рыбы, побежали светящиеся зайцы. Последним вышел сам Сай-я-линь, и Луонэ упал замертво.
Когда Аё выбралась из своего мешка, духов вокруг неё было больше, чем звёзд на небе. Аё видела среди них и рыб, и зайцев, и умершую бабушку, и даже Луонэ. Духи хотели веселиться, но Аё велела им не безобразничать и рассказывала сказки, чтобы они не расходились далеко. Будучи в хорошем настроении, духи помогали Аё лечить заболевших, успокаивать взволнованных и предсказывать снег. Её дети и дети её детей и их дети стали новым цимем, а когда Аё пришла пора умирать, она научила одного хромого мальчика всем своим сказкам.
Того мальчика мы знаем как Тобоя, первого из шаманов.
– А сама Аё? Она что ли – не шаман?
– Не знаю. Я и про Тобоя-то помню только, что у него член большой.
– Чего?!
Дима смущённо почесал бороду:
– Там была такая сказка… про то, как он подарил кому-то свою длинную палку, и от этого родились дети.
Наверное, у меня было очень глупое лицо.
– Он же хромой, – медленно сказала я. – Наверное, «длинная палка» – это его посох. Может, он волшебный.
– Может, – согласился Дима, а потом продолжил очень серьёзно: – Но Владимир Олегович говорил про фаллические символы. Длинные предметы в контексте плодородия…
– Ты смеёшься надо мной.
– Да почему? Это же фольклор!
– Фольклор – это сказки, – строго сказала я. – Ну или там… былины. О богатырях.
Тут я сообразила, что мечи уж точно можно считать фаллическими символами и сперва покраснела, потом фыркнула, и только пару конфет спустя вспомнила спросить:
– Владимир Олегович?
– Владимир Олегович Никитин, – Дима как-то привычно слегка склонил голову, и в голосе его звучало уважение. – Мир его духу. Он занимался краеведением, записывал вейские сказки… все местные дети болтались у него на веранде на выходных. Он умер, мне было лет десять или около того. Очень жаль.
– Никитин, – я с сомнением посмотрела на Диму. – Он занимался магикой?
– Э-э-э… не так, чтобы я об этом знал?
– Логично…
Это действительно было логично: если княжич Никитин рисовал в своём ванном павильоне ритуальные круги, запрещённые Орденом, и черпал стихийные силы – он едва ли рассказывал об этом окрестным мальчишкам. По крайней мере, я бы на его месте точно молчала.
Строго говоря, я молчала и на своём.
Я поёжилась и встряхнулась, получше укладывая вейский миф в голове. Больной мальчик с духовными способностями в нашей сказке был хромым свечником, а сестра – целым народом в поиске спасения от эпидемии. Свечник ударил посохом в землю, и полилась дивная целебная вода. Мальчик ударил посохом в землю, и в зримый мир хлынули духи. Наверное, здесь был какой-то ещё символизм, но я не была княжичем Никитиным и не умела находить в детских сказках члены.
Впрочем, если перевести разговор о членах в плоскость абстракта мужского начала…
Нет, нет. Я не буду оскорблять своё искусство всякими враками.
– Дим. Так что с рыбами?
– Ну так вот. Рыбы.
– Нет, я имею в виду, с настоящими рыбами.
Он глянул на меня в замешательстве.
– Вроде, мужики что-то ловят. Я сто лет не был на рыбалке.
– Другие рыбы, – терпеливо сказала я. – Дивные. Серебряные. Что ты знаешь об этом?
🜛🜛🜛
Дима потёр лоб, а потом сказал решительно:
– Чаю сделаю.
Я не возражала: чай так чай. Только не замолкай сейчас, ради Бога. Иначе я, может быть, просто сойду с ума.
Сейчас рыб вокруг меня не было, но в углах комнаты сгущалось ощущение, и от него у меня вдоль хребта текло что-то холодное. Мне казалось, я встану – и мир покачнётся, и пол станет жидким, и над поверхностью мелькнёт рыбий плавник. Хлынет дивная вода, наполняя меня силой и забирая в оплату разум, и рыбы станут кружить, кружить… кружить и просить читать им Уроки.
Только не говори мне, что на самом деле никаких дивных рыб нет. Если бы ты так думал, ты не рассказывал бы мне вейских сказок. Если бы ты так думал, ты не встал бы сейчас заваривать чай.
– Наташ… хм. Понимаешь…
– Это тоже враки?
– Ну-у… Не совсем? Или… не знаю. Шаманская магия – это враки?
– По крайней мере отчасти – духовная практика.
– Хм. Да…
Дима очень старался подбирать слова, и это сложно ему давалось. Я не перебивала: мне ли не знать, как сложно бывает иногда говорить? И больше того – как сложно говорить о вещах неощутимых, тех, в какие даже самые близкие люди верят примерно с той же силой, что в Бога. А эта сила бывает прискорбно далека от абсолютной.
Дима – рациональный человек. Земной, обычный. Он выучился на фельдшера, а значит – умел понимать жизнь как биологический процесс, и чудо исцеления было для него следствием правильно подобранной терапии.
Рациональные люди посещают церковь и говорят о Боге, потому что, как ни крути, в человеке заложены зёрна стремления к свету и познанию, и в зрелой душе они обязательно прорастают. Рациональные люди знают, что служителям подвластны мистические вещи, и привычны относиться к этому с уважением. Случайный прохожий не умеет лечить наложением рук и не может превратить серебро в ключ движением мысли, но ведь и роды он не примет тоже и аппендицит не вырежет.
