Текст книги "Дивные земли (СИ)"
Автор книги: Юля Тихая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)
Заметки Ильи Лыткина, стр. 93-96 черновика
[машинописные листы]
Уважаемый читатель уже, смею надеяться, знает меня как человека прагматичного и не склонного принимать пустые слова на веру. В своей обширной практике я сталкивался с немалым числом обстоятельств, которые заинтересованные лица пробовали представить как ,,загадочные,, и ,,необьяснимые,, , хотя на деле эта интерпретация была, разумеется, в полной мере обьяснима соображениями собственной выгоды.
Одно из самых любопытных дел такого рода я наблюдал около восьми лет назад в городке Липки, что на западе Радольской области. В июле по региону пронеслись первые сообщения о том, будто бы в водохранилище у Липок видели дракона.
Вскорости этот слух оброс увлекательнейшими подробностями. Так, появились первые фотографические свидетельства, на которых можно было увидеть некое удлиненное темное пятно, совершенно неоспоримо являющееся драконьей шеей. Очевидцы наперебой твердили, что наблюдали огромное болотно-зеленое чудовище, светящееся в темноте. На берегу было найдено нечто, что фельдшер Липок идентифицировал как оборванный фрагмент ласты ,,неизвестного вида животного,, ; при транспортировке в исследовательскую лабораторию столицы нечто было загадочным образом утеряно. Выездная группа сотрудников биологического факультета из Радольского института выступила со сдержанным завлением, что на основе имеющихся данных не могут утверждать, что ,,липкинский дракон,, на самом деле существует – одновременно с этим студентка, проходящая практику в той самой группе, на условиях анонимности сообщила, что природу неведомого существа ученым велено замолчать во избежание паники среди населения, поскольку существо это, безо всякого сомнения, радиоактивно.
За последующие восемь месяцев областным властям пришлось дать множество обьяснений, провести тысячу внеплановых проверок и взять миллион проб воды, которые, к слову, действительно показали крайне повышенное содержание тяжелых металлов. В Липках ввели карантин, школьников перевели на обучение в соседний город. Источником загрязнения оказался стоящий на берегу завод, руководство которого замолчало произошедший в мае аварийный сброс токсичных отходов в воду.
Наконец поймали и ,,липкинского дракона,, . Им оказалось вовсе не пораженное опасными веществами животное, а местный экологический активист, два месяца засыпавший городскую администрацию жалобами на качество воды и мертвую рыбу. Отчаявшись привлечь внимание властей обычными способами и будучи человеком безусловно творческим, он создал убедительную иллюзию таинственных событий, что в конечном итоге привело к закрытию завода и масштабным работам по очистке воды. Исход дела для самого активиста и его пособника-фельдшера неизвестен: оно слушалось в закрытом режиме.
Я смею предполагать, что пример чудовища Липок плотно засел в памяти каждого, кто был хоть как-то причастен к этой истории, и я не могу назвать себя исключением. Потому я с самого начала не придавал большого значения великому множеству духовных, мистических, колдовских и инопланетных гипотез, существующих вокруг ,,Тайны четвертого мертвеца,, . Я не видел никакой ценности в том, чтобы утомить читателя беспочвенными предположениями, будто в кедровом лесу близ Дивноводного захоронена летающая тарелка, и живущие в ней инопланетяне с помощью своих инопланетных технологий похитили тело Евгения Рябова для экспериментов /и совсем скоро, разумеется, уничтожат все человечество/.
Журналистика воспитала во мне человека скептичного, хладнокровного и в чем-то даже циничного. Чтобы убедить меня в существовании инопланетян, потребуется что-то большее, чем пропавший труп.
Тем не менее я должен сказать, что Дивноводное окружено великим множеством слухов, делающих поселок особенно притягательным для впечатлительной публики. Местный источник не назван Орденом ни святым, ни чудотворным, хотя отдельные личности стараются изобразить его в прессе таковым /с моей скромной точки зрения, было бы совершенно достаточно говорить об известных и научно подтвержденных свойствах минеральной воды – но решения по рекламной кампании приняты, разумеется, не мной/.
В особенно тягостные минуты, столкнувшись с очередной захлопнутой перед носом дверью, я начинаю предполагать, что в Дивноводном вопрос явных или неявных выгод имеет значение не меньшее, чем в Липках восьмилетней давности. Жители поселка со всей определенностью что-то скрывают; я беседовал со множеством свидетелей и могу с уверенностью сказать, что такое упрямое массовое молчание однозначно подозрительно. В этой связи я взялся исследовать, как трагедия Ч8З2-го года сказалась на общем состоянии дел в поселке.
К моей большой удаче, отчет о бюджете любого муниципалитета – открытая информация, хотя ради ее получения требуется обить некоторое количество порогов и поймать совершенно неуловимого главу администрации. Отчет этот сух, довольно безынтересен и подтверждает ожидаемое: обрушение церкви дурно сказалось на туристических сборах и поступивших в казну оборотных налогах. Поправила ситуацию лишь покупка земель поблизости Белозеровыми.
Стоит упомянуть и то, что князь в своих заявлениях обещал не только железнодорожную ветку, но и восстановление разрушенной церкви во всей ее былой красе.
Это, безусловно, благородное начинание, достойное исключительно уважения. Тем не менее, воспитанный профессией прагматизм требует от меня задать несколько неприятных вопросов. Насколько рыночной была сделка, по которой Никитины уступили земли Белозеровым? Как повлияли на эту сделку трагедия Ч8З2-го года, слухи о пропавшем трупе и гостях и обширные публикации в прессе? Как влияют теперь на перспективы района старательно отбеленная репутация и разговоры о ,,чудотворности,,? И не в этом ли кроется ключ к молчанию местных жителей?
Увы, но в магическую силу денег я верю много больше, чем в инопланетян и вейские сказки.
Глава 15. Птицы и серебро
– А нам дядю отдают, – вдруг сказала Соня.
Был ранний вечер. Девочка сидела на табурете в моей комнате, болтала ногами и чертила на листе ровные горизонтальные линии, одну за другой, многие десятки таких линий. Работа с чертами невозможна без умения провести прямую линию, а первые ступени учения всегда хуже всего даются людям с плохим почерком.
– Там были формальные вопросы… теперь всё улажено… Вера Павловна сказала, его в ближайшие дни привезут в Афанасьевскую здравницу. Ну и потом… – она нахмурилась. – Мама против.
Я нахмурилась тоже. Признаться, я потеряла нить.
– Против чего?
– Так похорон, – бесхитростно сказала Соня. – Это неправильно.
Какое-то время я смотрела на неё глупо, а потом сообразила:
– У вас сжигают тела, верно?
– У вейцев, – поправила она. – Отпускают дух и сжигают в каменном круге на кедровых ветвях. Маше пока ещё может… и ученик её нынешний, Оншо, я думаю, тоже. Это не сложно, и шаманом быть не обязательно. Мама хочет туда отвезти, к предкам. Себя завещала на папином участке хоронить, а дядю хочет в лес.
– Должно быть, для неё это важно, – осторожно сказала я. Простые люди часто придают много значения тому, кто, как, где и с кем будет похоронен, хотя духу безразлично внешнее убранство и обстоятельства погребения. – А чего бы хотел твой дядя? Вы обсуждали это когда-нибудь?
– Ему всё равно, я думаю. Он же шаман. Но вряд ли он хотел бы, чтобы его трогала эта Маше!
– Тебе стоит отложить карандаш, – вздохнула я. – Ты отвлечена мыслями, это не позволит тебе верно выполнить упражнение. В таких случаях правильнее прерваться, чтобы ответить на возникшие земные вопросы и обрести внутреннее спокойствие.
Соня задумчиво покрутила в руках карандаш, критически оглядела лист. Он был заполнен примерно наполовину, а среди линий были как очень хорошие, так и прерывистые, с пропусками или утолщениями – девочке предстояло ещё много работы. Постижение черт может занимать и несколько лет, а некоторым людям они не покоряются никогда. Рисуя правой рукой, пальцы левой мы складываем в знаки; запястья мы держим симметрично и жёстко, проводя между ними связь из воли и внимания; само движение идёт через локоть, через плечо, через лопатку и рёбра, от самого сердца.
Следующим шагом после прямых линий шли окружности, а над ними я сама провела много горестных часов.
– Вы думаете, она не права? – Соня отодвинула от себя лист и подняла взгляд на меня.
– Мне сложно сказать. Я выросла в другой культуре, ты понимаешь гораздо больше меня.
Она кивнула, а потом совсем по-девчачьи куснула кончик карандаша. Я забывала иногда, какими смешными бывают подростки: в чём-то почти совсем зрелые, уже ставящие серьёзные большие вопросы, а в чём-то – совсем ещё дети.
– Я могу поделиться тем, как мы видим это в Ордене. Это могло бы помочь тебе?
Соня с большим вниманием ковыряла следы зубов на карандаше, и я сочла это положительным ответом.
– Орден предписывает совершенно определённый обряд, – негромко сказала я. – Его изучают в школе, повторить его при необходимости сможет любой взрослый человек. Но значит ли это, что этот ритуал – единственно верный? По весне мы обязательно пройдём с тобой вместе по кладбищу… в Дивноводном достаточно старое кладбище, здесь есть захоронения тех времён, когда ритуал отличался от того, которым пользуются сейчас. Значит ли это, что раньше мы хоронили «неправильно»? Или мы «неправильно» хороним сейчас?
Соня смотрела только на собственные руки. Я – не Вера Павловна; в моей жизни не было сотен человек, мучимых своими сомнениями и горестями. Я не знаю, смогла бы я из года в год находить свет в них всех. Но уж говорить о похоронах я умела; это тема, ясная каждому инквизитору.
Для простых людей достаточно следовать заученным правилам и кланяться сперва востоку, затем западу, никак не объясняя это для себя. Тот человек, что стремится постичь магику и открыть в себе Тайное знание, не может ограничиться этим; раньше всего мы должны найти за правилами ритуала высокий смысл, в нём заключённый.
Мы научены говорить о похоронах, как о дуальном обряде. Он создан, чтобы принести свободу душе и свободу телу, чтобы проводить дух мёртвого и чтобы сохранить мир от гостей. Наш обряд позволит душе рассеяться в эфире и медленно уйти в высокие слои; вейские шаманы за руку отводят своих мёртвых к последней грани. На наших кладбищах тело надёжно защищено многослойными ритуалами и знаками; после вейского обряда от тела остаётся один только пепел, не способный стать прибежищем гостю. Исходя из этих главных целей мы можем считать эти традиции равновесными, а, значит, должны сказать, что можно поступить и так, и иначе.
Вместе с тем в обряде есть и третья сторона и третья цель, не столь высокая. Похороны нужны не только миру и мёртвым, но и живым – тем, кто придёт проститься, тем, кто горюет и оплакивает, тем, кто ищет родства и близости, тем, кто из года в год сажает цветы на мёртвой земле. Кто и как хочет помнить о живущем вдали от родного глубокого леса вейском шамане Уэмо, умевшем предсказывать грозу и выбрать из помёта хорошего котёнка? Что эти люди видят правильным и уважительным? Что принесёт им спокойствие и уверенность в том, что и их однажды проводят верно?
– Было бы правильно, если бы он не умер, – едва слышно сказала Соня.
– Возможно, – я постаралась не пустить в голос дрожь. – Мне… очень жаль.
Соня хмыкнула. Дрогнули плечи. А потом как-то вдруг, будто рубильник дёрнули, усмешка превратилась во всхлип. На лежащие на коленях пятнистые руки упала слезинка, девочка зло вытерла ладонь о штаны, потом ещё раз, и ещё.
Как справляется с этим Вера Павловна? Может, я зря считаю, что её служение ниже моего? Или мне мешает то, что я была одной из причин этой смерти?
Вдох – выдох. Я собрала внутри свет и любовь, потянулась к Соне с утешением и объятием.
Она дёрнулась так, что чуть не упала с табурета. Потревоженный белый лист спланировал со стола…
Я почти почувствовала, как лопнула струна сдерживаемой воли. Лист раскололся по карандашным линиям, будто они были разрезами. Бумажные полоски разлетелись по полу, свернулись кольцами, задрожали, собрались клубами…
Каждый из них выбросил в стороны перья и лапы, а мгновением спустя моё окно вынесла стая белоснежных птиц.
🜛🜛🜛
Всё это произошло очень быстро, раньше, чем сердце успело грохнуть тревожным лишним ударом – но это, конечно, не может оправдать то, как меня подвела наработанная многими годами тяжёлой службы инквизиторская выучка.
Я позорно расслабилась в этом проклятом Дивноводном. Размякла! И теперь, вскочив, рванула с рук серебро, которого там больше не было, – и потеряла драгоценные секунды на то, чтобы нащупать своей волей другое, то, что было подарено рыбами и осталось навалено неаккуратной кучей в алюминиевом тазу.
Серебро отозвалось мне охотно, слилось в жидкую дышащую массу, выстрелило шипами. Они прошили насквозь занавески, ударили в окно, взлетели ввысь – и раскалёнными иглами пикировали в снег на дворе.
Стекло в моём изменившемся восприятии разлеталось по комнате медленно-медленно, будто в толще воды, в странном безвучном мире.
На самом деле всё это заняло от силы несколько секунд. Шрапнелью разлетелись из взорванного стекла птицы, грохнуло моим серебром, зазвенело по полу. Соня шарахнулась в сторону так, что свалилась с табуретки.
– С-с-сука, – прошипела я, выглядывая в раскуроченное окно.
Стекло блестело под ногами и скалилось зубами-осколками из рамы. Разрезанные занавески шелестели жалобно, игривый зимний ветер насыпал летучей позёмки мне в волосы и за воротник.
Птиц не было видно. Я прикрыла глаза и позволила серебру стечь на пол.
– Натлексевна, я… я… я не хотела! Тупица, – девочка чувствительно стукнулась лбом о собственный кулак. – Тупица, тупица…
– Так бывает, – тяжело уронила я, обрывая поток бессмысленного самобичевания. У меня чуть подрагивали руки, и я сложила их на груди. – Прекрати немедленно.
Соня сгорбилась, сжалась. Она сидела на полу, обняв руками колени и спрятав лицо. Эфир горчил от задавленных злых слёз.
Нестерпимо хотелось выгнать эту дурищу взашей, вернуть амбициозной мамаше с наказом увезти девицу в город к инквизиторам, пока её не сожрали местные рыбы – или кто там ещё бывает кроме рыб! Почему же дар так редко приходит вместе с терпением им овладеть так, как должно! Сейчас вот подойти, поднять её за шкирку и встряхнуть как следует, чтобы…
Наташа. Это ей пятнадцать лет, а не тебе.
– Так бывает, – повторила я, успокаивая дыхание и постепенно смягчаясь. – Это неприятное происшествие. Ты потеряла контроль и позволила своей силе выплеснуться. Это недопустимо, но… – я глубоко вздохнула, – по правде говоря, это случается почти со всеми.
Она спрятала нос между тощими коленями и натянула рукава свитера на кисти рук, и моё сердце окончательно растаяло.
– Эй, – я присела на корточки рядом с ней. Под тапками хрустнуло стекло. – Знаешь, один мой товарищ, Пашка, однажды заскучал на публичной лекции и взялся считать ворон. Раз ворона, два ворона, сидят на дереве за окном. Три ворона, четыре ворона. Пятая ворона, только почему она на подоконнике, разве вороны так делают? Шестая ворона, седьмая, восьмая. Пятнадцатая. Пашка что-то сообразил только тогда, когда очередная ворона появилась на голове магистра. Тот убрал всех лишних ворон и торжественно объявил, что Паша очень одарён и в ближайший месяц направит свой дар на свечную службу.
Очинка свечей при церкви имени Анны Учтивой, крупнейшей в Вежске, была занятием нудным и воспитывающим в учениках благочестие.
– А я как-то сняла с наставника штаны, – хмыкнула я.
Соня наконец-то подняла на меня глаза, казавшиеся теперь огромными на фоне пятнистого лица.
– З-зачем?!
– Низачем… я даже не смогла сказать, о чём думала и откуда мог взяться такой импульс… к счастью, ничего ужасного не случилось. Мой наставник носил подштанники.
Соня хихикнула и смешно потёрла пальцами нос. Я встала первая, подала ей руку.
– Птиц нужно выловить, – строго сказала я.
– А они не… ну… сами?
– Может, и «ну сами». Но оставить их просто так – безответственно.
Вернее всего, ученическая поделка развалится уже через десять-пятнадцать минут – так это бывает обычно; стабилизация изменений – отдельный, довольно сложный навык, требующий точного владения волей. Конечно, большого вреда от этих бумажных птиц тоже не будет: импульса было достаточно для того, чтобы разбить мне окно, но что-то большее? Разве что напугают кого-нибудь или продырявят теплицу. И всё же это не значит, что этому недоразумению можно позволить просто так болтаться по посёлку.
В конце концов, ответственность за каждое своё действие – главное, что мы должны прививать ученикам. Однажды это может уберечь людей от чего-то куда худшего, чем какие-то бумажные птицы.
Поэтому я велела:
– Одевайся.
И сама распахнула шкаф, выискивая на полках что-нибудь тёплое.
– Нашей первой задачей будет почувствовать порождённое твоим вмешательством возмущение эфира, – мерно рассказывала я, роясь в коробке с носками и колготками. – Затем каждую из этих поделок нужно будет найти, обратить на них свою волю. Они созданы из твоего сиюминутного желания, сейчас тебе предстоит найти в себе это желание и усмирить его… и так около тридцати раз.
– Тридцать раз?..
– Тридцать два, – чуть подумав, уточнила я. – Я ощущаю эхо тридцати одного движения карандаша, это значит – тридцать две птицы. Ещё вопросы?
Она сникла:
– Нет, Натлексевна.
Я кивнула. Что ж, в преподавании магики значительную роль занимает воспитательная часть. С этим ничего нельзя поделать, даже если мне это не слишком-то нравится.
Птицы… ученическая поделка, ничего серьёзного… но та подвеска, которую Соня сделала перед зимними праздниками, светилась очень долго. Мне стоит взять пару колб ляписа, на всякий случай. И, наверное… серебро.
Моего серебра, Орденского, теперь не было: оно всё без следа утекло в дивную воду. Рыбы принесли мне другое, новое – больше и ярче прежнего. Я не трогала его раньше, не привыкала к нему, но сейчас оно отозвалось очень легко и ощущалось… знакомым.
Это всего лишь серебро. Металл, и весьма чистый: я ощущала только небольшие примеси меди и цинка. Само по себе серебро не может нести в себе ничего дурного.
Решив так, я собрала его в тяжёлые браслеты, обруч на шее и бусины в волосах; серебро охотно текло ко мне, льнуло к рукам, ластилось. Я ещё раз обвела вниманием комнату, выискивая пропущенное, но нашла только один упрямый фрагмент.
Это было кольцо. Оно всё ещё лежало в тазу, посверкивая из тени. Кольцо как кольцо, совершенно обычное, вероятнее всего, обручальное – такие привозят в Ложу ящиками, и нет работы нуднее, чем благословлять их все долгим брачным экзорцизмом.
Нахмурившись, я взяла его рукой, цокнула ногтем, покрутила в пальцах. На внутренней стороне – переплетённые буквы, «СЕ»…
Я снова тронула кольцо силой, и оно охотно влилось в мой браслет.
Серебряное кольцо. «СЕ». Это как будто бы что-то значило, я где-то слышала про…
– Натлексевна?
– Иду!
Нужно запомнить эту мысль.
🜛🜛🜛
К сожалению, созданным Соней птицам позабыли объяснить, что спустя пятнадцать минут им надлежит развеяться – равно как и то, что с их стороны было бы вежливо по крайней мере держаться стаей.
Я раскинула сетку чувствования сразу за калиткой, вдохнула полной грудью, до мурашек вбирая в себя искусственные волнения эфира. И едва сдержала стон: белые точки были раскиданы по всему Дивноводному и светились так ярко, что на самостоятельное развеивание Сониной воли пока нельзя было надеяться.
Девочка, конечно, пока не могла сделать так же: эта практика требует удержания в сознании сложного композитного глифа. Но Соня умела слушать, с ней говорил ветер, и первую из птиц она нашла сама всего лишь за несколько минут.
Вблизи «птица» больше всего была похожа на бумажный шарик с перистыми крылышками. У этого создания не было ни глаз, ни даже головы, но всё равно казалось: она на нас смотрит. И, возможно, немного посмеивается, потому что ни улетать, ни даже встревоженно кричать она не собиралась.
Я показала Соне изгоняющий жест и поправила постановку пальцев. Фигура птицы чуть заметно дрожала от напряжения эфира: природа сопротивлялась странному, ненастоящему, противному сути вещей изменению. Чтобы вернуть такую поделку в естественную форму, нужен только короткий толчок, но для начинающего и это сло…
– Так?
…жно.
– Да, – слишком резко кивнула я. – Прекрасно. Подбери бумагу, не будем мусорить.
Это, кажется, далось Соне больше, чем само изгнание: пришлось глубоко забраться в снег.
Ещё одну «птицу» она нашла близ перекрёстка и развеяла одним коротким движением воли. Третья сидела на дереве – и Соня, обнаглев, сперва швырнула в неё снежком, а силу выплеснула, как следует прицелившись: всё для того, чтобы не снимать потом бумагу с ветки.
– Очень хорошо, – сдержанно сказала я. – Осталось ещё двадцать девять.
Должно быть, я плохой учитель. Дурная наставница, не умеющая разделить чужой успех и почувствовать его, как свой собственный. Должно быть, во мне слишком мало любви и слишком много порока – но тем вечером, бродя по Дивноводному в поиске дурацких бумажных птиц, я думала только о том, что у меня всё-таки мёрзнут руки.
И ещё ждала, с тошнотворной жадностью ждала, когда эта чересчур талантливая девочка наконец-то выдохнется и попросит помощи и пощады.
– Надо было термос взять, – деловито заметила Соня, расправившись с семнадцатой по счёту птицей и даже не запыхавшись. – И фонарик. А то скоро совсем стемнеет.
– Внутренний свет ничем не хуже внешнего, – сказала я. Я очень надеялась, что звучу наставительно и строго и что у меня не стучат зубы.
– Ой! А у вас ведь окно осталось разбитое! Всё тепло выдует.
– Выдует, – мрачно согласилась я. – Служителю часто приходится выбирать между личным удобством и общественным благом. Мы не можем подвергать людей опасности из-за разбитого окна.
– Не такие уж они и опасные…
– Такие инциденты привлекают гостей. Я несу за это ответственность, а даже минута промедления может стоить кому-то жизни. Однажды у меня на руках умер ребёнок, потому что какой-то придурок не пропустил на дороге инквизиторскую машину.
Соня поджала губы и отвернулась, с преувеличенным вниманием высматривая очередную птицу.
У того придурка отобрали права потом, был суд… не знаю, чем он закончился, я не узнавала. Не хотела знать. Четырёхлетней Кате было всё равно: гость кинулся на неё, когда мы взбегали по лестнице; я пыталась остановить кровотечение и додержать её силой до скорой, но повреждения оказались слишком глубокими. Если бы мы приехали хотя бы на полминуты раньше…
Костя тогда сказал, что я бесчувственная. Потом, конечно, извинился.
Тонкая полоска бумаги, бывшая только что птицей, спланировала в снег, а вот по её соседке Соня промахнулась – импульс воли прошёл левее и ниже взлетевшего создания. Я зло ударила серебром, прошив маленькую белую фигурку шипами-нитями, тянущимися из моих браслетов.
Эфир дрогнул, и птица разрушилась с тихим хлопком.
– Я бы попала! – обиженно буркнула Соня.
– Действуй. – Я втянула обратно серебро и покрутила в пальцах бумажную полоску. – У тебя их ещё больше дюжины.
Она насупилась, прикрыла глаза, прислушиваясь и выискивая следующую птицу, а я украдкой перевела дух. Браслеты на руках едва заметно пульсировали, будто внутри них медленно билось сердце. А может быть, мне казалось так, потому что моё собственное сердце часто и сбивчиво стучало где-то в горле, купаясь в подступающей тошноте.
Зря я это сделала. Даже если бы Соня промахнулась во второй раз, не случилось бы ничего ужасного. И я могла бы не черпать серебро, а использовать тот же отпускающий ритуал, который сама же и показала ученице – это проще и бережёт силы.
Но я не привыкла беречь силы. Силы во мне всегда было достаточно…
– Приходи, – шепнула мне свёрнутая на ладони бумажка. – Приходи к нашему ключу, приходи сегодня. Ты же видела, сколько в нас силы? Могут ли твои люди поднять на ноги калеку? Они отказались от него…
– Они отказались от тебя…
– А теперь они зависят от тебя. Задают вопросы. Смеют приказывать. Хотят знать, что случилось… и почему… и где граница их мира и нашего…
– Кто дал им право спрашивать?
– Кто дал им право требовать у тебя?
– Как они осмелились?!
– Но если ответы нужны тебе…
– Приходи. Мы не будем говорить с ними, но ты – другое дело… Ты нравишься нам. Это тоже будет подарок. Приходи…
