Текст книги "Дивные земли (СИ)"
Автор книги: Юля Тихая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)
– Д-да. Вам её… дать?
– Не надо. Соне вон её отдай, только не сейчас, а лет через пять, когда ей уже будет не надо. В календаре себе пометь, или что вы с такими вещами делаете? Вот через пять лет и отдай. Может, за это время она хоть поумнеет.
– Суль ве, – буркнула Соня из-за границы.
– Ещё и сквернословит, тьфу. А от тебя, инквизиторша, даже «спасибо» не дождёшься… что бы ты делала, если бы я говорил через тебя?
– Но… – я скосила взгляд на прикрытое полотном тело.
– Тело нужно, чтобы призвать дух. Но дохлое тело не умеет разговаривать! Говорит всегда шаман, тупая твоя башка. Если бы я говорил через тебя, кто бы задавал вопросы? И точно ли ты не сдохла бы, когда мне пришла бы пора уходить? Натворить-то ерунды легко, выжить после этого сложно!
– Нет… нет же, ведь Дима…
– Позовёшь его, – буркнул он. – Ты же теперь умеешь, вся такая самостоятельная! И скажи, чтобы этот твой стрелялку свою убрал, а то от них бывает всякое, знаешь ли.
– Уберите, – попросила я Юрия Валентиновича.
За кружением духов я не разглядела его движения, но Уэмо довольно кхекнул.
– Ну, давай поговорим, что ли, инквизиторша. Вопросы свои глупые задавай… чем же ещё мне заниматься в посмертии, если здесь убили моего бога?
🜛🜛🜛
– Убийца! – кричали мне духи там, у ледяной купели.
– Он убил его, убил, убил, убил!
– Умер, умер, уме-е-ер…
– Убийца!
Они показали мне юношу с маской Сай-я-линя, Володю Никитина, который так любил вейские сказки. Духи показали мне выстрел, но в эпикризе об огнестрельном ранении ничего написано не было. Володя Никитин сломал ногу, провёл ночь на стылой земле, получил переохлаждение; в пансионе он несколько дней метался в горячке и бреду, да так и умер – несколько суток спустя после того, как его нашёл фельдшер Евгений Рябов.
То было осенью. Потом весна, обрушение церкви, пропавший труп. Кто его украл – Уэмо? Чтобы привезти сюда, позвать из мира духов, спросить… спросить – о чём?
Я нервно облизнула губы.
– Бога? Как это возможно – убить Бога?
Не-Дима глубоко закатил глаза. Я поёжилась: смотреть на жуткую чужую мимику на родном лице было невыносимо.
– Не твоего Бога, – ворчливо сказал Уэмо. – Не Создателя! Здешнего бога.
– Сай-я-линя? Но он ведь… не Бог.
Не-Дима криво дёрнул губой.
– Можешь считать его духом, инквизиторша. Если уж ты боишься богов.
🜛🜛🜛
…Когда Луонэ ударил посохом оземь, он открыл людям глаза.
Тогда они узрели, что мир полон духами. Вытяни ладонь – и на кончике твоего ногтя поместится такое их множество, что на них не хватит всех придуманных людьми имён. Дух живёт в каждом ростке, в каждом семечке, в каждом облаке и каждой мелодии, что получается, когда ветер свистит в коре поваленного дерева. Тот свист уже отзвучал давно и давно забыт, он не слышен уже, может быть, несколько сотен лет, но рождённый им дух – живёт среди других духов.
Духов больше, чем звёзд на небе. А глаз у человека – всего-то навсего два. Есть духи сильные и духи послабее, есть духи говорящие и духи молчаливые, есть духи, что были когда-то людьми, и духи, которые никогда и ничем не были. Тот, кто умеет видеть – видит; плещут серебряные хвосты волшебных рыб, поют на разные голоса светящиеся птицы, играют луной, точно мячом, чудные зайцы. Толкаются духи, веселятся и ссорятся, слушают человеческие сказки или дремлют на ветвях вековых кедров, советуют своим потомкам глупости или крадут церковное серебро, исцеляют безнадёжных больных или рушат церкви, иногда гуляют в чьём-нибудь теле, а по большей части – не делают совсем ничего, потому что на всём свете не найдётся для них достаточно дел.
Величайшего духа истинного леса зовут Сай-я-линем, и он выбрал для себя самое царственное тело из всех. Он – хозяин этого леса, он – смертоносная тень среди вечной хвои. Светящиеся глаза, бело-красные полосы, чёрные росчерки. Нет во всём лесу зверя прекраснее тигра – даром что не каждый может оценить его красоту: глупая добыча не различает зелень и рыжину, а люди слепы и не знают духов.
– Нет никаких тигров, – ляпнула я.
– Ты слушай, дура, и не перебивай.
Нет во всём лесу никого прекраснее Сай-я-линя. И Сай-я-линя, конечно, нельзя убить, потому что смерть ничего не значит для духа, ведь он и есть весь – одна чистая цёй. Но те духи, что долго занимают чужие тела, те духи, что впитали в себя форму живого и его ва – будь то заяц или рыба, будь то тигр или шаман, – такие духи становятся по-своему уязвимы.
– Пацана этого отпустите, – вдруг гаркнул Уэмо через стену из кружащих духов, туда, за границу каменного круга. – Как его там… Маринки сын. Слышишь, городовой? Убийцу из него не делайте!
– Он в вас выстрелил, – я кашлянула. – Это… нехорошо.
– Ну, выстрелил… что уж теперь… Сонька не объясняла, от чего на самом деле умирают шаманы?
Кажется, она что-то ответила, но слова потерялись для меня за дыханием духов. Они скользили вокруг, вокруг и вверх, вокруг и вверх, заворачивались огромной сияющей спиралью, а в неё заглядывало звёздное небо. Духи шептали. Шелестели крылья, мягко ступали по пустоте заячьи лапки. Рябиновые ягоды качались на сияющих рогах, влево-вправо, влево-вправо…
Не-Дима звонко щёлкнул пальцами у меня перед глазами, и я очнулась.
– Вот об этом я и говорю, – скучающим тоном сказал Уэмо. – Ты на кладбище чуть не улетела, а туда же… для твоего же блага надеюсь, что тебя никогда не выберет Сай-я-линь.
– А вас он выбрал? Вы можете с ним говорить?
Он пожал плечами:
– Он иногда говорил мной.
Голос у Уэмо скучающий, а рассказывает он им о странных, противоестественных вещах, от которых у порядочной служительницы Ордена должны волосы шевелиться на голове – но я видела за эту пару месяцев столько безумных вещей, что потеряла всякую чувствительность к странному.
Шаман умеет отпускать немного своего ва, чтобы приближать духов к реальности. Так он дарит голос природным силам, даёт им власть касаться людей и приводить в мир свою магию, принимает их дарит и выслушивает их просьбы. Хороший шаман может отдать столько своей ва, что станет вместилищем духа, а потом с уважением и благодарностью отпустит его и вернётся в своё тело.
Это опасная практика. Случается, что цёй и ва смешиваются так причудливо и сложно, что шаман не может вернуться, а дух теряется и забывает самого себя. Так бывает, скажем, если шамана встречает вдруг на границе посёлка инквизиторша, зачерпнувшая силы из дивной воды.
А если кто-то осмелится стрелять в Сай-я-линя… если кто-то сможет выстрелить и будет достаточно меток…
Тогда, десять лет назад, охотник был везуч.
Тигр живой. Тигр может умереть. Взволнованный дух станет искать другое тело, знакомое тело. Дух попробует забрать себе чужое ва – и даже опытный шаман едва ли сможет справиться с этим так легко; а уж юноша-чужак, который всего лишь любит вейские сказки и пару раз вслед за шаманкой кидал зерно в огонь, обречён потеряться. Сломать ногу, лежать без сознания, гореть в бреду – и погибнуть в конце концов.
– Здесь запрещена охота на тигра, – вспомнила я. – И на медведя, а вальдшнепа можно только в какие-то даты… я читала в газете. «Новости Кедрового края».
– Кто бы этому следовал, – буркнул Уэмо.
А я вдруг сообразила, что и сам Уэмо погиб от ран, с которыми вполне можно было выжить – но дух покинул его тело так резко, что, наверное, даже такой шаман, как Уэмо, не смог вернуться.
– Зачем вы вели его в Дивноводное? – резковато спросила я.
– Он этого хотел. Иногда духи чего-то хотят, и им не всегда легко этого не дать, будто не знаешь.
Я сглотнула. Да, мне было бы… трудно не позволить духам пересаживать со двора на двор тех дурацких куриц – или пугать до обморока Зою Игнатьевну.
– Богу интересны люди, – скучающим тоном продолжал Уэмо. – Сперва он хотел справедливости, потом мести, потом выбрал для себя котёнка и с тех пор смотрел на Дивноводное только моими глазами.
– Вы жили в посёлке, чтобы… присматривать? Ловить браконьеров, не пускать местных слишком далеко в лес, а духов – слишком близко к людям?
Уэмо сверкнул глазами и промолчал, но мне не так и нужен был его ответ. В вейской сказке Аё велела духам не безобразничать и рассказывала им сказки, чтобы они не разбегались слишком далеко…
– И труп вы забрали поэтому?
– Я?..
– Тело Евгения Рябова украли из морга, – от волнения у меня сломался голос, и я с трудом смогла восстановить дыхание. – Это он нашёл Володю Никитина, он мог что-то видеть, что-то знать, он был свидетелем. И вы его забрали, как я забрала ваше тело, чтобы спросить его? Чтобы найти убийцу?
– О, я бы непременно это сделал, – окрысился Уэмо, – если бы тело не пропало раньше, чем я приехал в Дивноводное! До цимя, знаешь ли, небыстро доходят новости. Но Сай-я-линь уже забыл о былом. Зачем мне теперь убийца?
Я промолчала. Мысли в голове путались, будто пытаясь повторить величественное кружение духов.
– С тебя хватит, инквизиторша, – буркнул Уэмо. – Всё спросила, что хотела? Можно мне уже сдохнуть-то наконец?!
Рыбы кружили, кружили… рябиновые ягоды, сияющие плавники…
– Почему он приходил? – медленно спросила я. – Этой зимой. Вы уезжаете в цимь зимой, потому что лес спит и духи спят. На что Сай-я-линь хотел посмотреть? Почему сейчас?
Духи плыли вокруг нас безумным водоворотом. Уэмо смотрел на них, будто заворожённый, будто и он тоже терялся в этом течении.
– Ты слишком громкая, – наконец сказал он. – Светишь, что твой фонарь. И этот писака туда же. Много болтовни, много вопросов. Загадки, разгадки. Справедливость… Тьфу. Кончай с этим, инквизиторша. Слышишь меня? Хватит!
– Да, – согласилась я. – И всё-таки… так странно.
Десять лет прошло. Подумать только, десять лет – и все эти годы убийца бога ходил по земле, потому что Уэмо не желал его искать. Десять лет в Дивноводном не говорили о погибшем юноше и собранных его семьёй сказках, о чудесах местных источников, о гневе духов и тиграх.
Потом в посёлок приехал журналист со своим заказным расследованием.
И я.
Я приехала. И увидела духов.
🜛🜛🜛
Духи кружат, кружат, плывут величественно вверх по спирали. Скользят, шевеля усами, мои знакомые рыбы, блестят чешуёй, выплавленной из чистого церковного серебра. Мягко планируют птицы, и это выходит у них так странно медленно, словно само время теряет смысл здесь, на границе миров. Бежит удивлённый заяц, синий-синий, всё равно что деревянный на вид, но живой – а между ушей у него растут ветвистые оленьи рога. На рогах пляшут искорки, с рогов свисают блестящие ягоды. Калина алая-алая, будто пожар, заключённый в хрустальный шар…
Духи кружат, кружат. Духи рассыпаются по всей нашей огромной земле, духи наполняют собой каждый его уголок, духи помнят каждое несказанное слово и каждый несделанный шаг. Среди них нет порядка, но и хаоса нет; они сами – дышащая непостижимая мистика; в них я ищу покоя и силы, в них я ищу ответов и правды, и на них смотрю, не умея иначе узнать о Боге.
Духи кружат, кружат, а сила уходит в землю и становится корнями. Бьётся сердце, пульсирует кровь, дышат старые кедры истинного леса, и жив ещё старый порядок, в котором чудесам не нужны законы и объяснения, и только потому эти чудеса ещё существуют.
Духи кружат, кружат…
Я сижу в каменном круге, и моим глазам открыт удивительный мир, в котором на кончике каждой хвоинки помещается тысяча тысяч духов. Как прекрасен, как удивительно странен этот мир! Как бедны и несчастны те простые слепые люди, что не способны узреть эту красоту. Чем была бы я занята сейчас, если бы не умела её видеть? На какие глупости тратила бы я свою жалкую человеческую жизнь!
Может быть, я была бы не здесь, в самом сердце дивного мира, а в мёртвом человеческом городе. Я могу увидеть это, как наяву: мансардный этаж, дорогие книги, напыщенная столичная интеллигенция, странные модные игры, в которых жгут волосы от парика и по силуэтам домов определяют адрес. А потом, довольные собой, рассуждают о «Тайне четвёртого мертвеца» и других «загадках», которые не отзываются в их душах ничем, кроме чувства собственной значимости.
А может быть, я была бы в высоком кабинете с малахитовым столом, где пустые внутри люди бахвалятся титулами и подписывают документы, и в тех документах такое количество нулей, что они превращают все написанные слова в абстрактную бессмыслицу. Потом все собравшиеся общались бы вежливо и делали громкие заявления для газет, а за закрытыми дверями ненавидели бы друг друга, нанимали юристов и писак, строчили протесты в департамент природопользования и управление железными дорогами.
А может быть, я торговала бы яйцами. Я улыбалась бы из-за забора приезжим, улыбалась и болтала о целебной воде, а о трагедии в церкви – молчала, потому что целебная вода делает яйца дороже, а трагедия – дешевле. Может быть даже, я помнила бы смерти того юного княжича, Володи Никитина, большого любителя старых сказок… может быть, я даже слышала бы, что он умер от того, что видел убийство бога. Может быть, я подозревала бы даже, что волнение духов не делает хрупкое крепче…
И тогда я знала бы, что десять лет назад был май и была седмица, и глупые слепые люди собрались слушать о высоком, но лишь малая доля сказанного касалась их душ. Я слышала бы Урок и молитву, я впитала бы повторённое на сотни голосов благословение. Но я не знала бы, что глубоко в истинном лесу в ответ на них слепой тигрёнок открыл глаза, и глаза те засветились голубым и золотом, эфиром и рассветом – всем сразу.
Потом тигрёнок зевнул, и мир всколыхнулся. Сдвинулось невидимое, махнула хвостом рыба, и серебро потекло… потекло…
Зато я знала бы, что иногда не нужно никакого внешнего толчка для того, чтобы неправильно посчитанная опора треснула. И тогда крыша церкви сложится, как карточный домик, погребая под собой последнего человека, что слышал горячечный бред умирающего княжича – и мог бы знать имя убийцы бога.
Какая мелочность! Духи вечны. Выбирая себе тело и разделяя с ним ва, духи меняются сами, но не делаются от этого простыми зверями. Тигр с сияющими глазами становится взрослым позже другого котёнка из того же помёта, но и бродит тенью по глубокому лесу почти век. И всё же его лапы дряхлеют, шерсть блёкнет, хвост всё ниже опускается к земле. И однажды могучий хозяин кедров засыпает и становится папоротником – чтобы открыть глаза новым котёнком.
Люди не помнят. Звери не помнят. Звери боятся звука ружья, люди мнят себя всесильными. А духи просто есть – для тех, кто умеет их видеть; они просто есть – называешь ли ты их духами, или богами, или волнами эфира, или идеями, или энергией жизни, или печатями Плана.
Духи просто есть. И они кружат… кружат… и всё низкое, всё нелепое, земное, бессмысленное смывается с меня шелухой, и я сама становлюсь легче и выше, и я не слышу больше окликов. Я не слышу того, как мертвец называет меня дурой, и как визжит какая-то девочка, и как чужой человек расстёгивает кобуру.
Я знаю только, что здесь я наконец дома.
– Нет, – вдруг звучит у меня в голове.
Я отмахиваюсь от него, как от мухи.
– Ты слишком взрослая, слишком привязана, слишком много корней… Казалось, тебе нечего терять. Но есть, верно? Жаль… Из людей никогда не выходят хорошие чёохэ.
У этих слов нет голоса. Они просто возникают у меня в сознании сами собой чистыми смыслами – а потом все их перекрывает рык.
Он прошибает всё моё тело. Я распахиваю глаза, круговорот духов лопается и рассыпается, а напротив меня заваливается на хвойные лапы человек с пустыми глазами.
Глава 25. Быть человеком
Он был восково бледный, все тени заострились, а борода, напротив, выцвела. Бескровные губы, приоткрытый рот, и морщинки у глаз разгладились так, словно они не на коже, а на пергаментной бумаге.
Я упала на колени рядом, рванула ворот куртки и шарф, приложила пальцы к шее. Руки трясло, сердце колотилось в горле, и я никак не могла понять, чувствую ли пульс или мне кажется. Приложила ухо к груди – поднимается? Почему он неподвижный такой, безразличный, холодный, как мё…
Нет, нет, нет!..
Потом он вдохнул. Глубоко, медленно, как совершенный манекен, в котором вместо живой грудной клетки – машина и поршни. Так же ровно – выдохнул. Механическое движение мышц.
Это хорошо, Наташа. Это хорошо. Самое опасное в такой ситуации – гипоксия, без кислорода начинаются необратимые изменения мозга, этого нельзя допустить. Тело дышит, и это хорошо. Это очень важно. Ты тоже дыши, Наташа, дыши, потому что тело – это только тело, а твой Дима сейчас…
Я сжала и разжала кулаки, вдохнула полной грудью, с усилием, до растяжения лёгких, вдохнула – с присвистом выдохнула. Я уже дозвалась мёртвого, а это много сложнее, чем удержать в теле живого! Удержать – это почти то же самое, что я десятки раз делала как инквизитор, когда экзорцизм читал кто-то другой. Это почти то же самое, Наташа. Нюансы… это не важно сейчас.
Я прикрыла глаза, сделала несколько мягких движений руками, разминаясь и успокаиваясь. Провела пальцами вдоль тела Димы, нащупывая паутинки связей, собирая их в плотную нить. Теперь только проследить за ней, потянуть, позвать – и всё это закончится.
– Всё будет хорошо, – пообещала я ему, усмиряя дрожь в голосе.
Вокруг меня шептались кедры. В сердце всё ещё звучал отзвук тигриного рыка, в сознании метались эхом плеск плавников, птичьи трели и мягкий перестук невидимых копыт. Сами духи схлынули, растворились, и теперь вокруг меня висела неверная серебристая дымка, в которую уходила цепко схваченная связь.
Я тянула, тянула. Дымка мутнела, выцветала, а нить всё не кончалась. Мне казалось, что вот сейчас, вот-вот, в неясной мути появится сияние знакомой души, но вокруг меня становилось только темнее, и искрящийся свет эфира становился блёклым, невидимым.
Будто вода уходила в пересохшую землю.
Я облизнула губы, направила свою силу в глаза и вдруг поняла, что она кончилась.
И что нить в моих руках – истаяла.
Нет-нет-нет, это глупость, так не бывает, не бывает. Моя сила на то и моя, что…
Только ведь это не моя сила. Способность видеть дальше и глубже я забрала у бедной слепой курицы, и теперь…
Я исчерпала её до конца?
– Возвращайся, – хрипло сказала я, всматриваясь в темноту над головой до боли в глазах. – Возвращайся.
Шептались старые кедры. Тихий ветер играл позёмкой. Хрустел снег, мигали размытые звёзды, и с каждым мгновением они становились всё ярче, всё чище, всё яснее, потому что…
Нет. Нет!
– Возвращайся! – велела я, пытаясь вернуть в голос стальную инквизиторскую волю.
Шелестела хвоя. Кружила луна.
– Вернись!
Снег под моими руками таял. А на его лице… нет. Даже у носа, там, где должно быть тепло от дыхания. Я помню это дыхание, я помню это тепло. А теперь там… снег.
– Пожалуйста, – выдавила я шёпотом. – Пожалуйста, Дим… Дима, Димочка…
Я давно не видела такого чистого неба. Я никогда не ненавидела небо с такой силой, как тогда.
Что я возомнила о себе?! Инквизитор! Одиннадцатая ступень! Назначение Тайной полиции! Никто, кроме меня!.. Я что, думала, будто бессмертная? Всемогущая! Хочу – черпаю силу из воды, хочу – беру глаза у курицы, хочу – творю, что в голову взбредёт, только грамоты потом на стену повешу. А простые люди – что с них? Что о них думать, разве я должна?!
– Вернись!
От стиснутых зубов больно, от холода немеет всё тело. Я должна, я должна это исправить. Я не могу допустить… я не могу, чтобы…
Это неправильно. Неправильно!
Вдох – выдох. Обрести внутренний покой… покой… тишину, в которой нет ничего, кроме бешеного сутка сердца, кроме сбитого дыхания, кроме клацанья трясущихся пальцев по пуговицам, кроме…
Боже! Мне всегда давалось это так легко! Я инквизитор, меня учили, я дошла до одиннадцатой ступени, я умею подчинять эфир своей воле и сохранять присутствие духа даже в самых сложных обстоятельствах. Вдох – вдох – ещё прерывистый вдох —
Где теперь все эти мои умения? Где?!
Я сжала кулаки, собирая внутри себя силу, стягивая её через боль и рвущуюся материю бытия. Распахнула глаза, швырнула в них столько боли, что не удивилась бы, если бы по лицу полилась кровь вместо слёз. Мыльная дымка, паутина связей, я ловила её руками, цеплялась, тянула изо всех сил, отчаянно пытаясь удержаться на странном мистическом плане.
Нить в пальцах рассеялась. Я рухнула на серый камень, сияние духов истаяло, и вокруг была только ночь.
– Вы обещали мне дары! – крикнула я ей.
– Мы обещали тебе ответы, – шепнула мне тишина.
– Вы обещали дарить. Не забирать! Дарить!..
– Разве мы не дарили?
– Разве мы подарили тебе мало?
– Люди… люди редко умеют быть благодарны…
– Разве мало мы принесли серебра?
– Разве мало тебе показали?
Я взвыла и бессильно ударила кулаками в камень. Взметнулась пыль – и зеленоватая взвесь, похожая на летучий мох и вместе с тем ни на что не похожая. Камень был тёплый, будто хранящий в себе след летнего солнца, и шептались кедры, и луна кружила по ночному небу так, как не должна бы кружить луна, и из темноты на меня глядели бессмертные духи.
Сколько чудес! Зачем нужны эти чудеса, если…
Моя воля рассыпалась, сила ушла из разбитого тела, рассеялась в дым. Я была почти слепа от слёз, я гладила и гладила бездумно любимое лицо, целовала бледные до серости веки. Я молилась – губы сами шептали заученные наизусть слова, и каждое из них в отдельности не имело никакого смысла, зато собранные вместе они были отчаянной, идущей откуда-то из глубины просьбой, на какие – я знаю – всё равно космосу.
Дима, Димочка. Я такая дура, Дим. Ты прав во всём, и меня невозможно любить, и я сама любить не умею. Сколько слёз я выплакала, когда мой образ сожгли в метафорическом огне! Сколько раз я повторила тогда, что я не такая! Я не смогу так, во мне есть душа, и если на высших ступенях магистериуму нужны люди без чувств, то это не буду я, потому что я живая, я человек, я всё ещё человек, и служитель не может и не должен до конца убить в себе человеческое.
И что я делала потом, все эти месяцы? Ходила по посёлку, в каждом разговоре напоминая себе и всем вокруг, что я-то не абы кто, а служитель одиннадцатой ступени! Возмущалась, как смеет какой-то провинциальный фельдшер ухаживать за могущественной ужасной мной! Молчала, врала, жаловалась, как со мной не хотят разговаривать – но и сама не слишком хотела слушать.
И теперь… теперь…
Никогда. Никогда больше. Я не знаю точно, в чём именно клянусь, но если Ты слышишь меня…
– Натлексевна, – меня потянули за руку, я зарычала по-звериному. – Натлексевна. Отойдите. Отойдите, ну.
– Дима, – захлёбывалась я. – Дима…
– Юрий Валентинович! Помогите её оттащить!
Я плохо видела их всех за завесой слёз и ещё хуже понимала, чего они хотят от меня и зачем. Я царапалась кошкой, звала серебро – но воли во мне было слишком мало, чтобы оно откликнулось. Инспектор схватил меня сзади под локти, да и выволок за пределы круга.
Мир перед моими глазами трясся и рушился, ноги не держали. Кедры шумели ветками, безразличное небо смотрело на нас слепым глазом-луной.
Я осела на снег, а Соня вдруг улыбнулась пустоте и поманила её рукой.
🜛🜛🜛
Когда я звала душу Уэмо, духов вокруг меня было больше, чем звёзд на небе. Они поднимались ввысь могучим потоком, и за их сиянием я больше не видела мира. Я обращалась к духам, я смотрела на них, я касалась их пальцами, я говорила с ними, и все они существовали для меня – я и забыла задуматься, как странно это могло бы выглядеть со стороны.
Теперь духов вокруг меня не было. Были только чужие руки, силой удерживающие меня на месте – и девочка в слишком тяжёлой для неё шубе, которая смотрела в это непостижимое ничто так, как будто в нём для неё что-то было.
– Возвращайся, – сказала она звонко.
Она раскрыла правую ладонь так, словно держала на ней стеклянный шар для медитаций, а пальцами левой ловко наматывала на неё невидимую нить: цепляла за мизинец, обводила большой палец, перекидывала через указательный. Петля, петля, петля – как у вязальщицы, распускающей неудавшийся свитер и не нашедшей другого способа собрать путающуюся пряжу.
– Стоите? – негромко спросил Юрий Валентинович. – Отпускаю?
Я кивнула с такой силой, что череп чуть не сорвался с позвоночника.
Он освободил мои руки, и я, качаясь и теряясь в пространстве, шагнула к кругу. Я зло тёрла глаза, а слёзы всё текли, текли, смешиваясь с кровью под носом, а беспомощная шальная надежда вымораживала всё внутри.
Пожалуйста, Боже. Пожалуйста. Эта девочка одарена Тобой с щедростью. В ней живёт дикая, необузданная сила, в ней так много таланта, и пусть она пока мало умеет…
Сколько раз я, варясь в зависти и ядовитой злости на всё, чего у меня не будет больше, повторила про себя: «пустой талант совсем ничего не стоит»? Всё дело в старании и годах учения! Ведь я-то уже отдала им пятнадцать лет! И девчонке, которая пока не исписала десяток тетрадей строчками и не сожгла руки ляписом до костей, нужно бы стараться больше – и не воображать о себе невесть что!..
Пусть ей и правда будет дано больше, чем мне. Пусть я ещё не успела ничего безвозвратно испортить.
Соня снова подтянула к себе нить, а потом вдруг накрыла невидимую пасму второй ладонью и прижала к груди. Странная улыбка скатилась с лица, и из-под флёра окутанной силой жрицы снова выглянула зажатая девчонка-подросток из глуши.
– Натлексевна-а-а…
– Что? – хрипло отозвалась я, мертвея внутри. – Что, Соня?
Моё сердце осыпалось осколками, раздирая тело в кровавую кашу.
Она скосила на меня взгляд из-под нахмуренных бровей, скуксилась, совсем по-детски хлюпнула носом. А потом спросила беспомощно:
– Что делать дальше?
Я смотрела на её руки.
Она так и держала ладони с широко расставленными пальцами, будто там сидел невидимый ёж – или лежала, сияя нежным молочным светом, человеческая душа.
По отпечатку в эфире я могла бы узнать Диму даже в той толпе, что собирается перед главной городской церковью перед зимними праздниками. В моей памяти он хранился бережно и в точности, до последней чёрточки, до мельчайшего внутреннего движения и крошечных биений силы. Я знала, как ложатся на эту основу самые разные чувства, и как они резонируют с моей волей; я помнила, как шуршащими волнами накатывают сны.
Было так легко представить это сейчас. Но мои глаза были слепы.
– Ты… его чувствуешь? – Мой голос надламывался, а воздух застревал в горле и грозил пропороть его шипами насквозь.
– Держу. Да. Вы не видите?
– Нет, – я заставила себя вдохнуть и выдохнуть. – Я… ничего не вижу. Расскажи мне, что видишь ты. Что у тебя… не получается?
– Я его позвала, – серьёзно сказала Соня. – И… вот.
– Это хорошо. Очень хорошо. Ты большая молодец.
– А дальше? Его нужно вложить как-то? Ну, внутрь. Привязать? Пришить там, я не знаю! Дядя никогда не обещал мне, как… он вообще говорил, что из меня ничего не…
– Твой дядя не очень дружелюбный человек и плохо выбирает слова, – сказала я. Дрожь в голосе царапала горло. – Но он велел отдать тебе маску, ты слышала? Он в тебя верит. И я… верю. Давай закончим, хорошо?
– Да, – буркнула она. – Как пришивать-то? Или вы тоже не знаете?
– Не нужно пришивать. Душу нельзя принудить. – Говорить было трудно, всё тело было будто не моё. – В высших слоях эфира мы все становимся чистым намерением, Божественными искрами, рождёнными из космической пустоты, чтобы воплотить План… есть вещи, подвластные магике, и вещи невозможные… служитель исцелением никогда не знает, насколько трудна будет его работа, потому что не знает, что заложено в эфире для…
– Кхм. Натлексевна.
– Да, да… извини, пожалуйста. Извини. Мы обсудим это позже, обязательно. А сейчас ты можешь его отпустить.
– Отпустить?! Но я же его звала! И ловила!
– Ты позвала, и он захотел вернуться. Ты уже вложила намерение, ты напомнила ему о жизни, ты показала дорогу. Так же мы поступаем с… с мёртвыми. Мы провожаем их туда, куда их ведёт природа, мы облегчаем этот путь, но не можем заставить. Теперь самое важное – не мешать, быть опорой и свободой. Просто поднеси ближе…
…и пожалуйста, пожалуйста, пусть я не буду дурой.
Или нет: я буду дурой, обязательно, только не в мистике и не в духах. В другом. В человеческом. Обязательно.
Соня присела на корточки рядом с Димой, пытливо заглянула в бледное лицо, кивнула серьёзно. А потом раскрыла ладони, сложила их ладочкой и подула, будто на летучий снег.
Ночное небо глядело на нас надкушенной луной и веснушками звёзд. Сонно дышали старые кедры. А я всё никак не могла вдохнуть и так и стояла, сложив руки в молитвенном жесте, простецком, не служительском, – и внутри у меня было пусть и больно.
Потом Дима резко сел и хрипло закашлялся. Тогда я осела в снег и разрыдалась снова.
🜛🜛🜛
Шаманка Маше презрительно назвала меня киче, а Соню – чёвеохэ; судя по тому, как скривилась девочка, это тоже не было комплиментом. Зато Оншо, всё так же доброжелательно улыбаясь и болтая на не очень хорошем радском о тысяче вещей сразу, предложил нам всем отдохнуть до утра, любезно занавесил уединённый угол и налил по плошке сеньдо – это был заквашенный папоротник, на который выложили сверху комок обжигающе-горячего нутра раскалённой в живом огне мозговой кости медведя.
Юрий Валентинович пригубил и вежливо назвал варево чрезвычайно интересным. Всё ещё бледная Соня не провела в доме и минуты: покрутилась, повертела завязки на вороте шубы, вышла наружу и бродила там неприкаянно, споря о чём-то то ли с луной, то ли с духами, то ли с самой собой.
От меня она отмахнулась нервно. А у меня так тряслись руки, что я не нашла в себе силы настоять. Так я и застряла у занавески, то привставая на цыпочки и высматривая в крошечное окошко Соню, то нервно глядя на возящегося над тазом воды и своей скоропомощной укладкой Диму.
Из каменного круга в цимь мы вели его под руки. На полпути Диму стошнило, и он долго сидел на корточках, тяжело дыша и вытирая лицо снегом. Сейчас он всё ещё был мучительно бледен, я всё ещё не умела заглянуть в эфир, но Соня совсем расслабилась, а Оншо заявил, что здоровых людей не может исцелить сам Сай-я-линь, как его ни проси.
И это ведь… хорошо, наверное? Хорошо ведь. Всё ведь обошлось, всё… ничего не случилось страшного. Почему же меня трясёт до сих пор так, будто в ладонь вложили оголённый провод?
Миска в моих руках тряслась тоже, но само вейское варево намертво приклеилось к её стенкам.
Дима деловито высыпал в горсть капсул и таблеток из разных пачек и проглотил их, не запивая, а потом снова умыл лицо, встряхнулся по-собачьи и задумчиво почесал голову. Юрий Валентинович посмотрел на него, на меня, потом снова на него – и кашлянул:
– Пойду прогуляюсь.
Куда гулять-то здесь – ночью?.. Или он за Соней присмотреть решил?
В проходе мне пришлось посторониться, а потом как-то само получилось, что я осела прямо на земляной пол и стукнулась лбом в стоящий на сидушке оранжевый медицинский ящик.
