Текст книги "Дивные земли (СИ)"
Автор книги: Юля Тихая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц)
Заметки Ильи Лыткина, стр. 38-41 черновика
[машинописные листы]
Есть в нашей обширной стране такие места, которые кажутся сошедшими напрямую с полотна живописца, мастера реалистической социальной живописи. Я уверен, что каждый мой читатель видел немало таких картин, а в школьные годы написал по ним десяток безэмоциональных сочинений: на переднем плане художник изобразил паренька, загоняющего во двор кур; за забором мы видим зеленеющую ботву; серое небо над крышами…
Представьте себе любое из самых заунывных таких сочинений, и вы представите себе село Чурово Тайнопольской области, малую родину пропавшего Евгения Рябова. Я прибыл сюда в середине весны, после полугода исследования архива и чертежей, чтобы поговорить с родственниками пропавшего мертвеца.
Чурово – одно из тех самых вымирающих сел, которые все будто бы хотят спасти, одновременно закрывая последнюю оставшуюся в районе школу. Еще в конце прошлого века Чурово жило традиционным хозяйством, но теперь дела здесь идут довольно-таки плохо, и единственное, что здесь по-настоящему уверенно растет – так это сельское кладбище, при котором даже нет своего служителя.
Как давно известно читателю, я журналист, а журналист – это та собака, что умеет сотворить из частного общее, из общего частное, из рутины – сенсацию, а из самой обыкновенной жизни – проникновенную политизированную статью, созвучную заявлениям нужного кандидата. Я должен уверить, что говорю об этом без гордости. Всякое профессиональное умение можно направить в самые разные стороны, и не любая из них будет сочтена этически верной.
Вместе с тем важно помнить и о том, что тексты, которые мы пишем, всегда выполняют собственную работу. То может быть разная работа, но она обращена к человеческому иррациональному, к чувствованию и эмоциям. Вот, скажем, сейчас я сочиняю для вас книгу о журналистском расследовании с интригующей завязкой, и я, безо всякого сомнения, желаю, чтобы вы эту книгу прочли – и больше того, прочли с интересом и удовольствием. Для того я выстраиваю свой текст по определенным законам, разбавляю сухие факты историями, существующими исключительно для развлечения читателя, перемежаю пафос иронией и стремлюсь закончить каждую главу некоей яркой деталью, какие в среде людей пишущих принято сравнивать с наживкой на рыболовецком крючке. Доверчивый читатель только и успевает, что открыть рот, как уже намертво прикован к разворачивающемуся сюжету.
Признаваясь во всем этом, я продолжу и дальше показывать вам детектив с драматическими поворотами и в меру харизматичным главным героем /по крайней мере, я надеюсь произвести именно такое впечатление/. Я сделаю лишь одно небольшое исключение, и в этой главе позволю себе отклониться от намеченной эмоциональной линии. Мне кажется критически важным подчеркнуть кое-что, что иначе будет совершенно утеряно в повествовании.
Все дело в том, что для расследователя такие истории часто похожи на увлекательную игру, головоломку, которую ты с большим удовольствием и азартом крутишь по вечерам, чтобы однажды, нащупав решение, получить ощущения близкие к эйфории. Вы можете помнить, какое настроение царило в том детективном клубе, где я впервые столкнулся с этим делом. Это совершенно естественно, это часть человеческой природы. Помимо того, нередко именно такой подход помогает распутать преступление, ведь и для криминального ума его злодеяние тоже бывает игрой.
Вместе с тем мы должны помнить, что наше сегодняшнее интеллектуальное развлечение – не больше, чем отголосок чужой неизбывной трагедии и невыносимого горя, а я сам с увлечением ковыряюсь в документах, скупо описывающих безжалостно переломанные судьбы живых дышащих людей. Об этом необходимо знать, и именно потому я хочу показать читателю Чурово.
На сегодняшний день в селе живет чуть больше пятидесяти человек, тридцать с чем-то из которых уже достигли пенсионного возраста. К некоторым из них приезжают дети, некоторые коротают свой век в одиночестве; горше всего говорить с женщинами, которым некому даже помочь с дровами и гниющим крыльцом. Соседки перекрикиваются между собой, обсуждая /и зачастую осуждая/ всех вокруг, но в конце концов возвращаются каждая к своему одиночеству.
Среди них Мария Игоревна Рябова выделяется выгодно. При ней живут невестка и младший из внуков, а другие дети и внуки наезжают несколько раз в год. Завидная старость! А что сама она нездорова, а невестка та похожа на старуху, так это от врожденных каких-то болячек; те запросы, которыми Мария Игоревна осаждает администрации и прокуратуру, написаны от безделья и невеликого ума; она забросала письмами самого князя, нового владетеля земель вокруг Дивноводного – но тот, конечно, ей не ответил.
Мне Мария Игоревна велит выйти вон и не возвращаться. Она уже оплакала сына, она уже рассказала свою историю сотни раз, она смертельно устала от людей, желающих нажиться на памяти ее умершего ребенка и бередящих незаживающую рану. Настаивать невозможно. Когда я ухожу, Мария Игоревна смотрит на меня из-за забора, а затем уходит к соседке и горько рыдает у нее на плече.
Станислава Михайловна находит меня сама. Ей чуть-чуть за сорок, но она выглядит старше; волосы уже седые наполовину. Это вдова Евгения. После его смерти она осталась с малолетними детьми в наемной городской квартире. Спасаясь от нищеты, женщина была вынуждена переехать в село, в дом своих свекров. Первые годы она надеялась встать на ноги и обосноваться снова в Семске, но этому, как видно, не суждено было случиться. Отца помнит только старший сын, да и то смутно, все больше по фотографиям.
Станислава Михайловна просто сидит рядом со мной на лавке у чьего-то чужого дома, молчит и крутит на пальце обручальное кольцо. Оно сильно ей мало, некрасиво пережало палец и прокручивается с очевидно болезненным усилием.
Об этих женщинах много писали в газетах. По местным меркам они, должно быть, знаменитости, но едва ли этому рады; все, что я вижу в их лицах, – обреченность. Они знают, что я – очередной бездельник, который будет весело плясать на ненайденных костях их любимого человека, пообещает принести покой и возможность закрыть эту страницу, но не выполнит своего обещания. Затем этот расследователь забудет о своей неудаче и найдет себе какое-нибудь новое дело.
Тем не менее, Станислава Михайловна рассказывает мне о Жене. Она говорит долго, и в ее словах нет ничего, что могло бы помочь поиску. Но их невозможно не слушать.
Говорят, что любовь живет три года, а горе меркнет со временем. Еще говорят, будто любовь всегда красива. Я сам уезжаю из Чурово с тяжестью в сердце и всю дорогу целую кольцо, что ношу на цепочке на груди. Мне кажется, они – те, кто врут о сроке годности любви и горя, – мало видели любви и никогда не бывали в Чурово.
Глава 6. Дорожные споры
В ночь на среду мне впервые приснился Костя.
Такого не бывало с давно позабытых времён: все мои сны о Косте закончились вместе с горячей юностью, когда совместная жизнь вошла в свою колею. Зачем смотреть сны о человеке, если в любой момент можешь протянуть руку и пощекотать его бок? Гораздо чаще во снах я видела гостей разной степени опасности, от дурацких светящихся собак до чудовищ, сжирающих город район за районом.
Сегодня вместо всех гостей был Костя. Он сидел на ковре в гостиной нашей маленькой квартиры. Этот ковёр выбирала я, мне понравились мягкие серо-голубые полосы, тем более что они хорошо подошли к синим шторам; а вот этот торшер у дивана мне подарила бабушка, он шёл в комплекте с укоризненным молчанием на то, что мы так и не назначили дату свадьбы…
Костя сидел на ковре и собирал железную дорогу. Потрясающе красивую железную дорогу – в детстве я могла бы нечаянно умереть от счастья, если бы мне выпал шанс хотя бы потрогать такую. В ней было, наверное, несколько дюжин деталей; пути и стрелки занимали почти весь ковёр; здесь был мост, разворотный круг, перрон и переход над ним, а к важному блестящему паровозу прилагалось целых шесть вагонов.
Я смотрела на поезд и на Костю. Щёлкали крепления деталей. С другой стороны ковра сидела смутная фигурка мальчишки, который тоже соединял между собой пути. Я смотрела на него против света и не могла различить лица, но откуда-то точно знала, что это наш с Костей сын.
Он не глядел на меня, и Костя тоже. У них была какая-то своя жизнь, увлекательная и полная, с железной дорогой. Я стояла в дверях в сапогах, и с них тёк на намытый моими руками старенький линолеум тающий грязный снег.
– Ты такая дура, Наташа, – сказал Костя, так и не подняв на меня взгляда.
Он говорил что-то ещё, но никаких других его слов я не запомнила. Так бывает со снами: они начинаются из ниоткуда, заканчиваются ничем и хранятся в памяти несколькими картинками и одной повисшей в воздухе фразой. Костя, ковёр, поезд, ребёнок. Отвратительная серая мокрая каша, нанесённая в тепло и уют квартиры. Мои руки, почему-то не прикрытые даже рукавами свитера. Мои серебряные браслеты.
Чешуя.
Где-то на этом я и проснулась.
Я лежала в своей кровати – теперь это можно было считать в некотором роде достижением. В комнате не стояло сияющей воды – и этому тоже следовало порадоваться. Конечно, нормальные люди считают подобного рода вещи обычным ходом бытия, отклонений от которого и ожидать-то нельзя, но мне теперь обыденность казалась потрясающей роскошью.
Потом я чистила зубы и думала: Костя был прав. Прав был Костя во сне, когда назвал меня дурой. И настоящий Костя, тот, что назвал посвящение простым, а мои эмоции нашёл беспричинными и удивительными, был прав тоже.
Если бы я была умнее и сдержаннее, мы могли бы перевезти тот выбранный мной ковёр в другую квартиру, может быть даже, свою собственную. Мог бы родиться мальчик с железной дорогой. А я не топила бы печь в заметённой снегом заднице мира, не видела бы несуществующих рыб и не касалась бы недозволенных ритуалов, чтобы обрасти от этого чешуёй; ещё я не отвечала бы на странные вопросы странного следователя и не выслушивала бы враньё местных инквизиторов; ещё…
Когда я уезжала, Костя сказал, что будет меня ждать, и что мы непременно справимся с этим «сложным периодом». Я много лет знала Костю; вполне вероятно, он действительно меня ждал. Конечно же, совершенно напрасно. И служительским чувством, и человеческим я знала совершенно точно: то, что связывало меня с Костей, безвозвратно умерло.
Летом, когда всё это только случилось, в моей голове рефреном билось: Костя меня не любит. И всё женское, хрупкое во мне кровило и мучилось. Я взрослая, рациональная, в чём-то циничная женщина – но я не хочу быть с человеком, который меня не любит. Это неправильно, это предательство, так просто не должно быть.
Теперь я остыла, пожалуй. Устала… окунула руки в сияющую воду… готовилась умереть в отчаянной попытке потянуть время… решилась завезти интрижку…
И теперь я думала, что дело совершенно не в любви. Дело в том, что это посвящение не может быть простым – если только ты относишься к нему всерьёз.
Вступая на стезю служения, мы оставляем себя прошлых. Тогда мы пишем завещание, и тот, у кого не дрожит в руке авторучка, не годится в служители, потому что не способен ощутить глубины в ритуалах. Я долго пряталась от этой мысли в своей мечте о семье – но тот, кто символически сжёг всякую земную привязанность и ничего при этом не почувствовал, не заслужил права называть меня дурой.
Ковры, железная дорога, грязный снег.
Рык в лесу, светящаяся рыба, знаки в павильоне.
Инквизиторы, инспектор, шаман.
Пропавший Лыткин и пропавший труп…
Да пусть сам он горит в символическом огне, этот Костя, и дурацкие сны вместе с ним!
Чай горчил. В доме не было паштета, поэтому на завтрак были обычные бутерброды, с колбасой. Ещё была гречка, которую я прямо в миске размяла с парой солёных помидоров. Пара крошек ляписа поверх… чистый разворот тетради, наточенный карандаш.
Я зачерпнула гречку и вывела на листе жирную единицу.
🜛🜛🜛
– Привет, – твёрдо сказала я пару часов спустя.
В знакомую дверь я постучала подчёркнуто вежливо и улыбалась теперь той особой надрессированной улыбкой, которой хороший инквизитор встречает прихожанина, подозревающего близкого в одержимости.
Дима от этой картины немного опешил и пригладил руками бороду.
– Ты очень занят? – так же вежливо спросила я. – Если тебя не затруднит, я хотела бы попросить тебе помочь мне в одном общественно полезном деле.
Дима растерянно почесал подбородок, от чего борода встопорщилась снова.
– Будет такая возможность? – настаивала я.
– Э-э… да? Конечно. Э-э-э… зайдёшь?
– Не стоит, – я снова вежливо улыбнулась. – Меня в первую очередь интересует твоя машина.
Возможно, я слегка переборщила с инквизиторским лицом, потому что вид у Димы стал недоумённый и виноватый одновременно – как у кота, которого хозяин зачем-то тыкает в его собственную лужу.
А я в общем-то и не собирала никуда никого тыкать. Какое мне дело до того, кто и во что верит и кто в чём сомневается? Я не служу здесь наставлением, заботиться о таких вещах – дело Веры Павловны. А моё дело – найти доверенного водителя для осмотра местности, только и всего.
Дима завёл машину, я забралась на переднее сиденье, заурчал двигатель. Дима побарабанил пальцами по рулю.
– Наташ, – негромко позвал он. Я смотрела прямо перед собой. – Я не хотел тебя обидеть. Я…
– Ты меня не обидел.
– Э-э-э… ты ведёшь себя так, будто ты обиделась.
– Я разочаровалась в своих собственных иллюзиях, – хмыкнула я. – Не более того. Не бери в голову. Я бы хотела проехаться по округе. Возможно, я смогу почувствовать Лыткина… или недавнюю смерть. В эфире остаются следы.
– Ты обиделась, – вздохнул Дима.
К моему большому облегчению, на этом он взялся за рычаг передач и сдал задом, аккуратно вписавшись в узковатые для фельдшерской машины ворота. Потом он вышел их закрыть, вернулся, задумчиво почесал бороду.
– Вокруг посёлка?
– И так вообще… куда получится.
– Ладно…
Дима вырулил на Крайнюю, и какое-то время мы просто кружили по поселковым дорогам, а я краем сознания следила за сиянием эфира. В «зимней» части Дивноводного тонкие слои хранили воспоминания о преходящих человеческих страстях – я покачала головой на измену и сквернословие, улыбнулась набожному дедуле, отмерила благословение девочке, страдающей над Ранними днями, но не больше того.
Гостевая часть посёлка была обширнее и тише. Некоторые улочки стояли не чищенными, на белом снегу – следы птиц и белок. И тишина вокруг, хорошая, светлая тишина; здесь легко дышится, и эфир прекрасен, и чего ещё желать назначенному в провинцию служителю?
– Ты ведь не упадёшь в обморок больше? – неловко спросил Дима на очередном повороте. Он бросал на меня частые нервные взгляды. – Я не шаман, не знаю, что с таким делать.
– Нет-нет, это гораздо проще, не то же, что на кладбище. Но если вдруг, тело отправляйте в Вежск.
– Кгхм. Это не смешно.
Я пожала плечами.
Я не кривила душой: сейчас моё чувствование раскинулось широко, но не было особенно тонким. Я не искала следы давно ушедших душ и труп десятилетней давности; смерть, с которой не прошло и недели, – это не почти растворившийся отпечаток, а бьющий в глаза фонарь.
Но и сосредоточившись сильнее, я не ощущала даже следов чужого присутствия. Один только нетронутый снег.
Соню можно было позвать, пусть бы послушала. Хорошая тренировка. Птицы вокруг… в глубине заяц, но глазами не видно. И совсем далеко – кто-то копытный, в этом я мало понимаю.
– Я не хотел тебя обидеть, – повторил Дима, снова на меня покосившись. – Если ты говоришь, что гость был, значит, был. Просто в это… трудно поверить. У нас тихие места. Только у вейцев в лесу духи, но они же совсем другое.
– Я не сумасшедшая.
– Я не говорил, что ты сумасшедшая.
– Ты не говорил, – медленно повторила я. – Но… впрочем, ладно. Давай не будем об этом. Здесь есть где-то ещё съезды?
– Из посёлка? Только к шоссе и на кладбище. К ключам ещё объездная. Больше здесь никуда и не ездят.
Я постаралась припомнить карту Дивноводного, но это не слишком хорошо у меня вышло – все пометки Юрия Валентиновича спутались в голове.
– К ключам, – решила я. – И оттуда есть выезд к шоссе тоже, да?
– Скорее наоборот… потому и объездная.
И Дима довольно лихо вывернул на дорогу.
Здесь можно было наблюдать забавное проявление разницы в подотчётности: вплоть до синего знака «Дивноводное» всё было вычищено трактором, и Андрей Андреевич постарался укатать обе полосы до гладкости. Дальше дорога поступала в ведение областной администрации, а та выделила грейдер, кое-как пропахавший вязкую траншею по центру.
Дима ловко попал колёсами в колеи, и машина, упруго покачиваясь, покатила дальше.
– Наташ. Я жесть не выспался тогда, ляпнул чего-то. Могу поклясться выражаться лучше! Ну? Мир?
Он протянул мне оттопыренный мизинец. Машину он вполне уверенно вёл одной рукой, а вторую так и держал, пока я с сомнением разглядывала его лицо.
Он ведь мальчишка совсем. Двадцать шесть! Я его старше на пять лет, Боже. Я инквизитор, обрастаю чешуёй, ругаюсь гостями и бесконечно разговариваю об «этом вашем служительском», а он слушает, развесив уши. Зачем я ввязалась вообще в это всё?!
«Ты такая дура, Наташа», – повторил голос Кости в моей голове.
Костя никогда передо мной не извинялся. Мы с ним никогда не ссорились, а всякие несовпадения настроений и неудачные формулировки обсуждали с наставницей Алевтиной, которая в нашей Ложе заботилась о согласии служителей и покое между ними.
Даже тогда, после этого дурацкого испытания, я не обиделась. Мне даже не пришло это в голову; глупые, иррациональные чувства. А сейчас…
Дима смотрел на меня совсем иначе. И я была тоже совсем другая.
– Мир, – вздохнула я.
И неуверенно пожала мизинцем его мизинец.
🜛🜛🜛
Объездная дорога к ключам показалась довольно скоро, но была совершенно не чищенной – до нас здесь проезжала, кажется, только одна машина, и та местами пробуксовывала. Зимой пансионат не работал.
От источника брали начало три ручья, один из которых довольно быстро уходил куда-то в землю через глубокое озерцо в отдалении от посёлка, другой убегал в лес, а третий спускался в самое Дивноводное – это через него был перекинут красивый красный мост с развешанными под перилами вейскими колокольчиками. От моста наверх вела дорожка, кое-где разбавленная брёвнами ступеней. Человек, присматривающий за пансионатом в несезон, наверняка поднимался по ней, а не ехал по дороге.
Димина машина ползла упрямой улиткой, но ни разу не застряла. Я была права, когда выбрала для этой поездки фельдшерскую машину: смешная и округлая снаружи, она, несмотря на глупые вытаращенные глаза фар, явно была готова въехать в распаханное поле и увезти оттуда пострадавшего, если потребуется. Так что мы ехали, и ехали, и ехали, пока впереди не показался пансионат. Дима остановился у пары высоких фонарей, которые, похоже, формально обозначали границы территории. Заборов здесь не было.
Сонно дышали старые кедры. Тёмный прямоугольник нарядного, красующегося колоннами и мозаиками здания нависал четырьмя этажами над заметённой снегом чашей крупного фонтана. Из неё торчала массивная чёрная скульптура со склонённой обнажённой женщиной и рыбами; наверное, вода лилась из кувшина, а рыбы плескались в струе. Сейчас рыбы глупо торчали на штырях и производили странное впечатление.
Я поёжилась.
Пансионат спал. Я не ощущала на территории ни живого человека, ни мёртвого; летняя сцена стояла, совершенно заметённая снегом; нетронутая дорожка влево выводила на прогулочную аллею с беседками – пустынными и не помнящими человека.
Тогда что здесь делала машина?
Я нахмурилась, выбралась из машины в снег, раскинула чувствование дальше и глубже. Хлопнула дверь – Дима вышел тоже.
Я присела на корточки, коснулась следа от колёс, слегка тронутого позёмкой. Увы – различать автомобили по протекторам служителей не учили. Я умела только читать над машинами благословения и рисовать знаки на приборной панели.
– Дим. Как думаешь, как давно это было?
– Прошлый сильный снег был на День Слышащих. Не раньше этого.
Я вздохнула. До этого я додумалась и сама.
Поддерживая друг друга, чтобы не навернуться в снегу, мы побрели к фонтану. Рыбы казались мне тем неприятнее, чем ближе я к ним подходила, и я старалась больше следить за следами машины. Вот здесь она остановилась, и из неё вышел человек. Потом машина развернулась – характерный отпечаток на снегу из двух дуг и прямой был виден издалека, – и поехала в обратную сторону. Сколько времени она здесь стояла, я определить не умела.
– Пассажирское сиденье, – сказал Дима. Мы оба деловито склонились над следами ботинок, как будто что-то в них понимали.
– Мужские, – добавила я.
– Не валенки, – уверенно определил Дима.
– Размер так… большой.
– Ага.
Мы глянули друг на друга и одновременно расхохотались, да так, что я начала икать от смеха. Дима притянул меня к себе, я, всё ещё икая, шутливо дёрнула его за вязаное «ухо» шапки, Дима с важным видом поправил на мне шарф, а потом походя чмокнул в щёку.
Я смутилась. Как-то неуместно, над следами-то… с другой стороны, и в инквизиторах, и во врачах с годами работы отрастает способность жрать в морге. А это всего лишь поцелуй, и чужой смерти я рядом не ощущала.
Я пошла вдоль следа, стараясь держаться чуть на расстоянии и не наступать на него. Шаг у человека был заметно шире моего. Ботинки обогнули фонтан, поднялись по ступеням корпуса, потоптались у двери. Судя по нетронутому снегу у петель, дверь не открывалась.
Потом ботинки сбежали вниз, перепрыгивая через ступень, и пошли куда-то влево – мы последовали за ними. Они попрыгали у окна, потолкались у служебного входа в торце здания, постояли у пожарной лестницы, но та начиналась слишком высоко.
Задний фасад пансионата тоже был нарядный, украшенный большой круглой мозаикой. Двери в нём, очевидно, тоже не поддались ботинкам. Они покружили в центре площадки – я почти услышала, как человек выругался плохими словами, – а потом след неожиданно повёл не обратно, а куда-то в сторону и вглубь.
Мне понадобилось подойти ближе и присмотреться, чтобы заметить стоящий в некотором отдалении синий контейнер. Примерно такие служили на море, а потом находили новую судьбу в роли склада или бытовки.
От главного здания к постройке тянулись провода. Пожалуй, её и разглядеть было проще по проводам, чем просто так.
Следы сперва ушли к контейнеру, потом вернулись обратно, а потом снова ушли к бытовке. Второй цепочки следов обратно не было.
– Как думаешь, что это? – почему-то шёпотом спросила я.
– А, так фактория.
– Фактория?
– Вейцы привозят туда пушнину и всякое, покупают ружейную дробь, соль, сахар, лекарства… что-то ещё, наверное.
Я знала слово «фактория», но у меня оно ассоциировалось с глубоким севером, где такая точка становилась центром цивилизации для десятков семей оленеводов.
– Почему не в посёлок? Здесь же совсем близко.
– Они не переходят замёрзшие ручьи. От ключа, – Дима ткнул пальцем куда-то вперёд и влево, а потом показал рукой, куда примерно течёт вода. – То ли дурная примета, то ли что-то такое, но зимой они не подходят ближе фактории.
– А по объездной? Там же нигде нет моста.
– Наташ, ну я же не веец! Откуда мне знать? Но в посёлок они приходят летом, а зимой только сюда.
Я нахмурилась. Мне совсем не нравилось то, сколько во всей этой истории было вейцев.
К контейнеру было трудно продраться через снег; я вся запыхалась ещё на середине пути. Зато наградой мне стали многие десятки следов, и самыми увлекательными из них были совершенно ровные, но довольно глубокие следы чего-то вроде лыж со снежным месивом между ними. Рядом с ними было здорово натоптано.
– Снегоход, – сказал Дима на секунду раньше, чем я сообразила сама. – Вейцы приезжали.
Он заглянул в большие металлические ящики у контейнера, продемонстрировал мне мороженые части чьей-то туши и какие-то шкуры. Сам контейнер оказался не заперт, на полу остались потёки от нанесённого снега. В аккуратной пирамиде банок сгущёнки очевидно не хватало верхних трёх.
Я ещё раз обошла постройку, но не обнаружила больше ничего интересного.
– Предположим, это Лыткин, – я ткнула пальцем в следы ботинок на дорожке, и Дима согласно кивнул. Человек, приехавший на снегоходе, носил что-то другое, плоское, может быть, вроде валенок. Я даже не могла сказать, один он был или же гостей было несколько. – Он приехал на машине… пассажиром, вёл кто-то другой. Попробовал попасть в пансионат, не получилось. Увидел контейнер, подошёл сюда, поговорил с вейцами. Вернулся к машине…
Здесь я замолчала, а Дима продолжил:
– Сказал, что обратно не поедет. Может, они о чём-то поспорили или договорились. Водитель уехал, Лыткин вернулся сюда, – и он постучал ладонью на металлу обшивки, как будто я могла не понять, о чём речь.
– И уехал с вейцами, – вздохнула я. – Так?
Дима пожал плечами. Я смотрела в снег. Здесь много ходили, много следов, но они не похожи на борьбу или драку. И в эфире я не чувствовала отголосков животного ужаса или предсмертного страха – а за неделю они не должны были стереться полностью. Люди здесь были… всего, мне кажется, трое. А эмоции… ничего ярче интереса.
– Мне кажется, он уехал с ними сам. Но какого хрена?!
Дима глянул на меня с любопытством, как будто в ругающемся служителе было для него что-то новое.
– Вряд ли у вейцев есть телефон, – справедливо заметил он. – Так что он не планировал звонить в Силинск, столицу и спортлото, как ты ему велела.
– Да уж…
– Наташ, дай-ка свою тетрадь и карандаш… я хоть следы перенесу. Вряд ли же это сложнее анатомического рисунка, да?
