Текст книги "Дивные земли (СИ)"
Автор книги: Юля Тихая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)
В начале альбома была вклеена фотография из младшей школы: Дима, очень смешной и чудовищно лопоухий, гордо стоял на школьной крыльце с огромной охапкой астр. Букет был размером с половину Димы, портфель торчал над плечами. Смотрел мальчик против света и поэтому смешно щурился, но я всё равно сразу узнала в нём своего Диму – по этой его противозаконной улыбке, которая с тех пор хоть и заросла бородой, но всё равно ни капли не изменилась.
Следующей в альбоме тоже была школьная фотография, только уже серьёзная, явно снятая не на любительский «Рассвет», а приглашённым фотографом. Здесь Диме тоже было лет семь или восемь, он сидел на столе рядом с глобусом, важный, гладко зачёсанный, в слишком длинном тёмном галстуке. Уши у него по-прежнему были врастопырку – я и не замечала раньше, как так? Надо будет на досуге пощупать повнимательнее.
Дальше снимки шли без логичного порядка. Тощий подросток с велосипедом – а потом сразу надутые щёки, торчащие из гигантского свёртка. Ещё были Дима в обнимку с гусём, Дима на фоне вокзала в Силинске, Дима, висящий с ветки вниз головой. Потом свадебные фотографии: в невесте можно было узнать Иру, а жених был одет в белый костюм и носил крупные служительские знаки. Он был высокий, очень худой и совершенно лысый.
Молодожёны на фотографиях улыбались. На первой – просто стояли в обнимку, на второй – держались за руки и смотрели друг на друга, а на третьей жених нёс невесту по крыльцу вниз. За ними высилась старая церковь – и раньше это была чудесно красивая церковь! Большая, богатая, высокая; нынешняя пряничная свечная терялась на фоне основного здания и в прошлом, наверное, служила папертью. Стены поднимались на высоту четырёх этажей и были украшены глазурями, хорошо различимыми даже на фотографии. Венчал церковь шатровый свод.
Я вздохнула. После обрушения от всего этого богатства остались аккуратная квадратная башенка, белостенная ограда, расходящаяся крыльями в стороны и несколько дополнительных построек. Жалко…
Следом за свадебными шла фотография, на которой Дима деловито запихивал прорезыватель в пасть крупной мохнатой собаке. Пёс принимал детское внимание стоически.
– Димка месяца полтора ползал только задом, – по секрету сообщила мне Ира. – Я уже волновалась, Игорю плешь проела, чтобы отвёз ребёнка в город к ортопеду. А это ему так просто нравилось, паразиту!
Я хихикнула, и мы, не сговариваясь, глянули на дверь, за которой порядком повзрослевший паразит приносил матери пользу путём починки крыши.
– А что со служительством? – спросила я, разглядывая общий снимок третьего класса и выискивая на нём Диму.
Женщина вздохнула.
– Как человек Игорь скотина. Но умел, знаешь, выглядеть… Он исцелял в Никитинской здравнице, мы познакомились с ним у кранов. Он должен был проработать год по распределению, а вместо этого женился на мне. – Улыбка на её лице показалась мне какой-то тёмной, неправильной. – Он уехал, когда Димке было шесть. Брал его потом на лето, и Димка каждый раз с горящими глазами рассказывал, что будет, как папа! Ну и уехал к нему, как дорос. Учиться.
– Но в Орден не пошёл?
– Не взяли.
Я нахмурилась. Прийти в ученичество мог любой желающий; Орден принимает даже тех, в ком не видит ни капли таланта. Первые ступени требуют от человека в первую очередь прилежания. Мне сложно было поверить, что мальчишка, который несколькими годами позже работал ночами на скорой помощи, не справился бы с образностью и абстракциями начал Тайного знания.
– Вы имеете в виду, он не прошёл посвящение?
– Не взяли, – повторила Ира и поджала губы.
Понятнее мне от этого не стало, но я предпочла не спрашивать дальше. Ира смотрела в потолок, а я пыталась вспомнить, знаю ли хоть что-нибудь о ложе Ярва. Ярв был на юге, но принадлежал, кажется, к традиции верхней арки, которую отличала прежде всего скромность ритуала. Кажется, магистр Степан Шилов был из Ярва – я однажды слышала его доклад о регуляризации спящих лож.
Ничего об особых правилах приёма в ученичество я не слышала.
К тому же, я ощущала в Диме некоторую склонность к чувствованию эфира. Он знал редкие Уроки из Лекционария, интересовался моей книгой со знаками… Я говорила даже как-то, что из него мог бы получиться служитель. Он отшутился тогда – и я не почувствовала ни обиды, ни ожесточения.
«Я не очень понимаю в ваших Орденских штучках»…
Странно это всё.
И вот как раз тогда дверь хлопнула, Дима шумно отбил валенки о порог, куртку снял, шапку повесил на крюк, который наверняка здесь для его шапки и прибита, по-собачьи расфырчался над раковиной. Это были такие привычные домашние звуки, и мне так легко было представить Димино лицо при каждом из этих движений.
Я же знаю его – всего ничего! Когда я успела так к нему привыкнуть? И почему сейчас я вся становлюсь как будто проще, легче, светлее, почему улыбаюсь дурочкой, почему от глупых фотографий вдруг становится хорошо?
– Ма-ам! – Дима заглянул в комнату, увидел фотоальбом и закатил глаза. – Ну зачем!..
– Ну-ка пирожок бери. Ты ещё Наташе снеговика обещал.
Он откинул полотенце и уставился на ряды пирожков хмуро, как будто пытался выбрать из них – совершенно одинаковых, почти по-фабричному, – самый большой. Я ни на скол не верила в его возмущение: не может быть, чтобы он привёл меня сюда и не догадывался, что мне покажут его и щуплым подростком с ногой в гипсе, и лопоухим бутузом на горшке.
Я украдкой погладила альбом. На очередной фотографии Дима был уже бородатый, в фельдшерской форме, сидел на подножке своей машины и смотрел в кадр чуть устало. И всё равно улыбался.
Если бы он всё-таки был служителем…
Если бы всё-таки…
Глава 13. Между строк
– …ты видела?
– Тс-с-с…
– Я вот никогда такого не видела! Всякое видела, Машк, а я-то хорошо насмотрелась, ты знаешь! В Кренске когда жили, у нас прямо в бараке нашли одержимого, его скрутили на нашей кухне, Машк! Думаешь, я не видела? Браслеты их… ещё пахнут они… падалью пахнут, Машк.
– Тш-ш-ч… ну ты специально что ли?
– Девятой ступени! Там с ними был – девятой ступени! Знаки эти их серебряные, всю кухню засыпали своей гадостью, я ещё подумала – сахар, а она жглась! Так вот, этот, кренский, девятой ступени – он был нормальный, Машк. А эта…
– Ты до плохого договоришься.
– Что думаешь, – смешок, – прибьёт меня?
– Ну уж – прибьёт…
– Вот и я думаю – побоится! Но я говорю тебе, вот это всё – это даже для орденских перебор. У неё глаза светились как, ты видела? Чистые фонари! И кожа тоже… на руках чешуя…
– Так и ступень одиннадцатая.
– И чего она из-за этого – русалочка?!
– Почём мне-то знать, что они там умеют… мне Ксенька рассказывала, она из свечи птичку сделала в одно движение. Может она и себя умеет – в рыбу? Мало ли что!
– Человека! В рыбу!
– Ну, такое себе, да…
– Ты себя успокаивай сколько хочешь, а я Пётрвасильичу сказала прямо: хоть стреляй меня, а Володя на её уроки больше ходить не будет. Пусть на второй год оставляют. У меня всего один ребёнок, чтобы бешеной бабе его скармливать! А по весне эта уедет, да и всё на том.
– Это если уедет…
– Уедет, уедет.
– Ох, Танечка. Ты мне вон говоришь себя не успокаивать, так и ты тогда головой подумай! Правильно Игнатьевна тогда сказала, зря её к шаману потащили, пусть бы и сдохла. Димка написал бы что-нибудь, ну, что там пишут, сердце там или пневмония… а теперь-то…
– Да с чего бы ей не уехать!
– Дура ты, Таня… А Пётр Васильевич что сказал?
– Сказал – подумает…
Я усмехнулась и покачала головой. Русалочка, надо же.
Женщины так и судачили на крыльце церкви, то увлекаясь, то переходя на встревоженный шёпот. Одна из них, повыше и погромче, «Танечка» – бурно размахивала руками; вторая, пониже и поплотнее, «Машка» – тревожно обшаривала взглядом площадь.
На двери никто из них не смотрел. Я стояла в тени массивного церковного канделябра, слушала досужие поселковые сплетни и ждала, пока темноту свечной развеют яркие лампы люстры и Вера Павловна пригласит всех внутрь.
В прошлую седмицу я не была на службе – я даже не уверена, что она тогда состоялась. Сама я тогда бродила тенью среди снега и кедров, погруженная в беспамятную дымку нечеловеческого чувствования.
Это было всего неделю назад, подумать только. Для меня с тех пор случилось столько всего, что прошло будто бы не меньше полугода, а вот для сплетниц Дивноводного новость не успела пока устареть.
– А Тамара Львовна, ты слышала, Машк? В доме заперлась! Сказала, пока эта не уедет, так и не выйдет. И весь забор увешала колокольчиками
– Ну она всегда была с придурью.
– Придурь или нет, а колокольчиков я у неё купила дюжину… это шаманские ещё, Уэмо сам их делал. Таких и не будет теперь больше. Да упокоится в мире…
– Да упокоится… Дюжину взяла, говоришь? Я бы может пяток, на всякий случай. Дорого заплатила?
Подслушивать – негодное занятие; даже слова, сказанные тебе открыто, не всегда можно понять верно, а слова украденные сознание легко превращает в ложь. Вот и сейчас я думаю, что «Игнатьевна» – это Зоя Игнатьевна, радушная соседка из дома напротив, та, что шипела на Андрея Андреевича, что он недостаточно меня боится. Но мало ли на самом деле в посёлке женщин с таким отчеством?
И кто-то из них предпочёл бы, чтобы я умерла. Впрочем, это был не первый раз, когда мне желали смерти.
«Димка», который «ну что-то там напишет», – это, конечно, мой Дима, фельдшер Дивноводного. Я вполне уверена, что он мог бы придумать что-то лучше пневмонии, он вообще мастерски умел ругаться медицинскими словами. И Вера Павловна, конечно, подписала бы то, что ей скажут.
А колокольчики – это, наверное, те же, что висят на мосту через ручей и позвякивают, даже когда нет ветра. Говорят, будто вейские колокольчики звучат, когда их касаются духи. А в Дивноводном хорошо дышится; Дивноводное нравится духам.
«Пусть бы и сдохла». Я знаю, конечно, что люди боятся инквизиторов. Но разве ведь настолько, чтобы обойти служителя стороной и оставить умирать?
А ещё – с чего бы мне не уехать?
Я ведь в Дивноводном по назначению. И чьё бы оно ни было, службы знанием или Тайной полиции, моя работа здесь не бесконечна. Пройдёт несколько месяцев – и я уеду отсюда навсегда. Вернее всего, не успев даже попробовать знаменитых магнитных ванн, закрытых в несезон.
Болтовня на крыльце прервалась, а потом громкая «Танечка» принялась бурно рассыпать вопросы и сожаления вперемешку.
– Не могу сказать, – строго сказал Юрий Валентинович. – Вы можете сделать официальный запрос…
– Ой, ну уж, запрос! Мы же по-соседски! Сто лет у нас никто не терялся, да и где тут теряться, места-то совсем тихие!..
– У вас не найдётся чистого платка?
– Ну, конечно, конечно. Ма-ашк?!
– Держите.
Я выглянула из-за двери. Юрий Валентинович, неуклюже зажав портфель между коленями, тёр платком стёкла очков.
– Если вы хотите помочь расследованию, можете рассказать мне про охоту, – сухо сказал инспектор.
– Охоту?.. Да вы что, у нас и не охотятся.
– Зимой?
– Да и летом…
– Я слышал, к посёлку выходят хищники.
– Болтовня всё! Россказни для приезжих. Машк, сейчас половина только? Тамара Львовна же сразу за поворотом живёт, успеем к ней до службы.
– А?..
– К Тамаре Львовне, Машк! Пойдём, пока доковыляем по этим сугробам! Чего-то Андрюша не выехал сегодня, а без трактора-то… доброго дня, господин инспектор!
И женщины заторопились вниз по ступеням.
Юрий Валентинович проводил их долгим взглядом и надел очки. Аккуратно сложил платок пополам, а затем ещё раз пополам; спрятал его в карман. Какое-то время он смотрел в пустоту, а я смотрела на него.
Охота-то тут при чём?
Обсудить это с инспектором я не успела. Вера Павловна отворила двери, и я поспешила выбрать для себя стул в тени от колонны.
🜛🜛🜛
Мне было не привыкать к шёпоту за спиной.
Школьницей, когда я столкнулась с этим впервые, я старалась разъяснить шепчущимся, почему в их тревогах нет никакого резона. Служители отметили меня в четырнадцать лет, я начала брать уроки и делала первые успехи – и мои глаза быстро приобрели рассеянное мягкое мерцание, похожее одновременно на сияние болотного светлячка и блеск мыльного пузыря. Так через меня выглядывал в мир эфир, а я пока не могла достаточно контролировать своё умение.
Люди боятся таких глаз. Я слышала, будто они «рыбьи», «неживые», «как у стеклянной куклы». Ещё говорят, что у одержимых бывают такие же глаза, и будто не сразу можно сказать, получится ли из человека служитель или чудовище.
Ещё люди знают, что даже в самом начале обучения все мы кое-что можем. Моё слово уже тогда весило больше, чем слово обычного человека; понимание этой власти и ответственности приходит много позже силы. Моё дежурное «будь здоров» однажды излечило от простуды одноклассника, и он мог бы поблагодарить меня за это. Но он испугался. Всего за несколько мгновений до этого он сказал «чтоб ты сдохла» и чихнул – а теперь, видимо, представил, что было бы, если бы я ответила иначе.
Тогда за спиной стали шептаться. Болтали разную ерунду, и я знала, что это ерунда, и знала, что она не должна меня трогать. Но между лопатками всё равно бродило неприятное чувство, какое бывает, если ты увидел большого паука, а потом потерял его из виду.
Это не очень-то приятно – стать «странненькой», даже если никогда и не была душой компании. Но к этому привыкаешь, конечно; со временем – привыкаешь.
– …обещали починить.
– Это из-за неё, да?
– Давно было надо. Но если гость…
– Взаправду был, думаешь?
– Да она сама всё равно что гость.
Я покачала головой и поправила платок. В церкви царил пронизывающий холод.
В Ордене я была среди своих, и у всех у нас иногда бывали «рыбьи» глаза. Десять лет за моей спиной никто не шептался – до истории с вагоновожатой.
Это была плохая история. Вся Ложа гудела ещё несколько месяцев, из столицы прислали пожилого сердитого инквизитора с «дружеским визитом» (но все понимали, что с проверкой), наш магистр позволил себе несколько неблагих слов, а мне пришлось узнать, каково это – быть странной среди странных.
Исключительно редко бывает, что одержимость остаётся незамеченной достаточно долго, чтобы гость успел подменить собой человеческую личность, – служители очищением должны прилагать усилия и не допускать такого. В группе риска в первую очередь люди одинокие, безработные, домоседы; здесь же была довольно молодая женщина, активная и громкая. Она ходила на танцы и была старшей по подъезду, она работала и ухаживала за престарелой тёткой. А однажды утром вывела на линию свой трамвай, набрала полный вагон пассажиров, заклинила двери и принялась жрать их по одному.
К нашей большой удаче, от здания Ложи до того перекрёстка было всего несколько минут пути. К несчастью – было семь двадцать утра, и к трамваю прибежали я и Павлик, молоденький служитель исцелением.
В теле женщины к тому моменту не оставалось уже ничего человеческого, зато гость казался жадным чёрным пятном, обрывающим одну жизнь за другой. Павлик суетился с серебром, а я силой вывернула из трамвая сиденья, обернула тварь трубами, проткнула пружинами и нашпиговала поролоном – и держала так, пока не приехали другие инквизиторы.
Тогда я даже забыла подумать, что это сложно, и что у меня может не хватить сил. Я просто сделала, вот и всё; но потом за моей спиной снова начали шептаться.
Говорили, будто меня саму нужно проверить на одержимость. Говорили, будто я творила ритуалы, чтобы черпать неблагую силу. Ещё говорили, что я отмечена Богом и выбрана им, чтобы нести в Ложу порядок и справедливость, – и что всякого, в ком зреет скрытый порок, я покараю безо всякой жалости. Говорили, что взгляд у меня холодный, бесчувственный, потому что всё человеческое во мне заменила собой магика, и что эфир меняет моё тело.
Даже Костя шутил, что тот гость, из трамвая, категории «е», успел надкусить и меня. Шутка была несмешная, и Костя довольно быстро перестал её шутить.
Если подумать, мы не так уж отличаемся от обычных людей.
В среду утром Нонна Сергеевна вручила мне вместо десятка яиц дюжину, а вдобавок к тому угостила кульком медовых пряников. Ещё недавно она радушно улыбалась, называла цену и показательно, посмеиваясь над собственной недоверчивостью, пересчитывала монеты и купюры. А теперь у неё немного дрожал уголок глаза, и деньги она сунула в карман, даже не взглянув.
В пятницу Андрей Андреевич чистил Солёную. Я поздоровалась с ним, а он вдруг начал заикаться. В глубине его глаз жило воспоминание о женщине, не оставляющей следов на снегу, и о чешуе на её руках.
А вчера Пётр Васильевич зашёл ко мне вечером лично, постучал вежливо, уточнил что-то про расписание, а потом долго многословно убеждал меня, что подготовка граждан – дело чрезвычайно важное, и та «учебная тревога», которую я так блистательно провела, непременно пойдёт на пользу всему Дивноводному. Вышло бы убедительнее, если бы при этом он не сложил в кармане некое подобие защитного знака.
Я могла бы посмеяться. Но мне совсем не было смешно.
🜛🜛🜛
В тот день Вера Павловна читала Урок о Василии Алкающем.
То было в годы каменных крепостей и церквей под открытым небом, когда многие души сами лишились страха, но сеяли страх в мир.
Добронравный, благодетельный прихожанин Василий заболел тяжёлой болезнью. Он обратился к лекарям, но те были бессильны. Он поклонился служителям исцелением, но те сказали, что не видят для него спасения.
«Почему ты поступаешь так со мной? – в гневе закричал Василий Богу. – Разве должен я страдать? Всё это по твоей вине!»
Вопрос его был услышан.
Глубокой ночью на Василия снизошло откровение. Душа его наполнилась светом и ясностью, в сердце его вернулись любовь и приятие. В каждом ударе Василий слышал благодарность к данному – ведь даже дурное лучше, чем ничто. План создал всё, что ты есть; какое бы горе ни было отмерено человеку, оно есть великая милость.
«Прости меня», – заплакал Василий в почтении.
Но к утру мистическое чувство покинуло его. Верх взяла суетная человеческая натура. Обозлившись и позабыв о Плане, свою болезнь Василий назвал ошибкой Бога, а своё горе – великой несправедливостью. Василий взялся её исправить и обратился к тёмным искусствам.
Он зарезал свинью на перекрёстке, он сжёг юный лес, он водился с гостями и сам пропитался пороком до самого дна. Ничего из этого не смогло излечить Василия.
Однажды вечером в его двери постучал мальчик.
«Я знаю, как ты можешь спастись, – сказал его устами соблазн. – Нет большей силы, чем боль умирающего. Пусть невинная душа гибнет и плачет. Ты зачерпнёшь силу в этих слезах и ею навечно победишь смерть».
Василий алкал этой победы. Он схватил мальчика, замуровал его в каменном мешке и слушал, как он кричит внутри и умоляет о спасении.
С каждым часом Василий креп, пока не стал совершенно здоров, а в его теле не укоренилось бессмертие. Но раньше, чем он возрадовался, замурованный мальчик засмеялся.
Тогда каменные стены вдруг пришли в движение. Окна в них исчезли, дверь захлопнулась, свечи потухли. Комната стала так мала, что Василию пришлось опустить голову, а прижавшись к любой из стен он мог на противоположную положить раскрытую ладонь.
Василий алкал бессмертия и обрёл его. С ним он остался навечно в темноте и камне.
– Так он и плачет там до сих пор, – сказала Вера Павловна и начертила в воздухе размашистый символ покоя и прощения.
Это был редкий Урок, из Большого Лекционария – он был прочитан впервые в сорок втором веке, но исторические свидетельства о тех событиях сохранились. Был ли тот мальчик? – трактовки Лож расходились; было ли то откровение?
В церквях о Василии Алкающем обычно не читали. Но я, конечно, знала, почему Вера Павловна выбрала этот Урок. Она прочла: «ты зачерпнёшь силу в этих слезах» – хотя в Лекционарии было сказано: «ты услышишь крик умирающего».
На меня Вера Павловна не смотрела.
Вести подробное обсуждение она не посчитала нужным. Все встали; мы повторили за ней несколько жестов и формул и поклонились росписям. Люди потянулись к свечным подносам, кто-то попросил у служительницы благословения.
Дима глянул на меня вопросительно, но я помотала головой: позже. Он пожал плечами и отошёл к матери – из-за ноги Ира выбиралась не на каждую службу, а в машину сын её поднимал.
Я стояла в тени колонны и наблюдала, как Вера Павловна говорит с прихожанами, как чертит для них знаки и как обнимает взволнованную молодую женщину. Свечи в руках служительницы горели ярко, записки с просьбами исчезали в эфире сами собой.
И читала она хорошо.
Я проводила взглядом последнего человека и только тогда подошла. Вера Павловна поправляла посуду чуть дрожащими руками и обернулась ко мне медленно, с высоко поднятой головой.
Я глубоко ей поклонилась.
– Я благодарна тебе за Урок, сестра, – сказала я. – Могу ли я обратиться к тебе за беседой?
– Двери моей церкви всегда открыты для ищущего.
Я начертила короткое благословение. Вера Павловна нервно обернулась на служительский стол.
– Примешь ли ты мою помощь со свечами, сестра? – предложила я.
– Это зависит, – с достоинством сказала она, – от того, примешь ли ты мои слова. Сестра.
– Я постараюсь их услышать.
Она кивнула.
– Займись тем подносом.
Когда-то ритуал требовал, чтобы всякая зажжённая с просьбой к эфиру свеча горела дотла. Сегодня мы знаем, что эфир ценит импульс, но не время; мы знаем, что время – лишь иллюзия, а для духа всё прошедшее и будущее существует одновременно. Вместе с тем мы знаем, что горящие без присмотра свечи пожароопасны. Потому над каждой из них я читала своё благословение, а затем бережно накрывала пламя колпачком. Свечи я складывала в ящик одна к другой, а с подноса снимала капли воска скребком.
Свечи нужно будет затем оправить, подрезать фитили. Омыть в воде, наполненной силой экзорцизмов. И вернуть к людям в следующую седмицу.
– Я беспокоюсь о тебе, Наташа, – негромко сказала Вера Павловна. – Тебя коснулось чудо. Я не могу судить, из какого оно Урока.
Я склонила голову. Я тоже не взялась бы сказать, будут ли рыбы соблазном или благословением.
– Что вы думаете об этом? Вы ведь знаете, что гость есть. И про вейских духов вы знаете.
Она усмехнулась.
– Ты просишь меня препарировать чудо? Если я понимаю верно, это твоё служение, Наташа. Не моё.
– Я была бы благодарна за ваше участие, – скрипнула зубами я.
Но она только повторила:
– Это твоё служение. Я нужна здесь лишь для того, чтобы раз в неделю читать Уроки.
Вера Павловна склонила голову, начертила короткий жест. Я, чуть помедлив, повторила за ней. Ящики мы вынесли в свечную и поставили друг на друга перед шкафом. Вера Павловна сняла и аккуратно свернула церемониальную мантию, вытащила из-за неприметной шторки сапоги и куртку.
На крыльцо я вышла первая и потому первой заметила человека, бегущего к церкви босым.
Это был мужчина средних лет, невысокий и щуплый, с глубокими залысинами. На нём были расслабленные домашние штаны и расстёгнутый жилет, из кармана которого свешивались крупные часы – на бегу они били хозяина по ноге.
Если я и видела его раньше, то, может быть, один раз или два. За раскрасневшимся лицом для меня не стояло имени.
Он подбежал к крыльцу, запыхавшийся, безумный.
– Что за?.. – выдохнула Вера Павловна.
А человек рухнул на колени, воздел руки к небу и крикнул:
– Я исцелён!
