Текст книги "Дивные земли (СИ)"
Автор книги: Юля Тихая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)
– Дим… – нужно было сказать что-то, только слов во мне не было. – Дим, я… я никогда не…
Соберись, тряпка.
– Это был неоправданный риск, – выдавила я. – Это моя ошибка. И я… я…
Он хмыкнул. Стукнула ложка о миску. Я повернула голову, скосила взгляд – мужчина задумчиво ковырял сеньдо.
– Дим?..
– Трихинеллёз, – сказал он.
– Что?!
– Мясо дикого медведя может содержать личинки трихинеллы. В кишечнике личинки вырастают в червей, черви мигрируют по организму и оседают в мышцах, это сопровождается сильной болью, сыпью и лихорадочным состоянием. Часто встречается сильный отёк лица.
Я так вытаращила глаза, что даже перестала плакать. А Дима, проговорив всё это, зачерпнул ложкой потенциально заражённый будущими червями костный мозг и сунул его в рот.
– Чего? – Он вдумчиво жевал, а потом благодушно пояснил: – Оно термически обработанное.
Наверное, это всё просто было слишком даже для меня. Внутренний запас стойкости был вычерпан до дна, и в ответ на это я истерично засмеялась, и слёзы снова сплошным потоком полились по лицу. Я ревела позорно, как девчонка, уткнулась ему в колено и рыдала, рыдала, дура, должна бы его поддерживать, а вместо этого…
– Прости меня, – безотчётно шептала я. – Прости, прости, прости, Дим, я такая дура, я чудовище, Дим, и если ты знать меня больше не хочешь, это будет правильно, я заслужила, так и нужно, я вообще во всём…
– Да ну уж – чудовище…
– Я так старалась быть хорошим служителем, – я всхлипнула. – Я придумала, что я и есть уже хороший служитель! И я совсем забыла при этом быть ещё и хорошим человеком… да ладно хорошим! Просто быть человеком, понимаешь? Я же… как винтик. Функция. Я сама себе ничего не разрешаю, я решила, что ничего не чувствую, я же…
– Наташ…
Он пытался меня утешить, кажется. Я могла бы поддаться этому, но заставляла себя говорить – и о том, что он-то, нормальный, не обязан водиться с долбанутой инквизиторшей, и о том, что если бы я не была заносчивой сукой, я признала бы, что в эфире он наверняка светлее меня – даром что никто из нас не умеет взглянуть на самого себя, и о том, что со мной, кажется, что-то не так, и я не знаю больше, что с этим делать.
Признаваться было больно. Я задыхалась от этой боли, всё тело ныло от рыданий.
– Наташа… Ну не реви.
Он аккуратно тряхнул меня за плечи.
– Наташа, тебе нельзя реветь.
– Почему это?..
– Ты инквизитор. Инквизиторы не ревут.
– Реву-у-ут…
Я задержала дыхание, пытаясь успокоиться. Утёрла лицо. Дима гладил меня по голове, рассеянно и ненавязчиво, как будто я была кошкой, которая гуляет сама по себе.
– Хорошо всё будет, – постановил он. – Разберёмся.
А я дура, он всё правильно сказал. Потому что я как-то сразу ему поверила.
– Ты сам… как? – тихо спросила я.
– Я? Нормально? – Дима задумчиво почесал бороду. – Странно всё. Зайцы хорошие, смотреть на себя со стороны… не знаю. А потом, – он смутился, – я просто слышал твой голос.
– Мой голос?..
– Ты меня звала.
– Не я. Соня. Тебя вернула Соня.
Он безразлично пожал плечами:
– Я слышал тебя.
Я нахмурилась, но не успела всерьёз это обдумать: Дима похлопал по сидушке рядом с собой, и я послушно забралась на неё и даже попробовала наконец сеньдо. Оно оказалось таким жирным, что во рту появилась липкая плотная плёнка.
– Вообще это не страшнее торевской язвы, – заявил Дима, и я заподозрила, что слегка безумный медицинский юмор нужно списать на нервозность. – Зайцы и зайцы… тело само разговаривает… ну, приснится потом в кошмарах раз сто, зато внукам будет что рассказать!
Он усмехнулся чему-то, а потом сказал уже по-другому, тише:
– Меня же всегда тянуло… к такому. Завораживало. Я думал, что это моё. И потом сомневался годами, что дурак, а служитель исцелением может больше, чем какой-то фельдшер. Может, сегодня это был ответ мне… урок. Знак свыше. Доходчиво и в лоб: не моё, нет. Я… для другого. Смотреть с земли на таких, как ты. Я ж в тебя сперва поэтому и влюбился. За меня, короче, не переживай. Голова крепкая.
Дима шутливо постучал кулаком по своей черепушке, а я всхлипнула:
– Я люблю тебя.
Он посерьёзнел тут же:
– Я тебя люблю. Иди сюда… и не плачь так больше, ладно? Всё, всё… ты же не хочешь болюс физраствором? Тяжёлое обезвоживание может привести к гиповолемическому шоку, поэтому…
Я шумно шмыгнула носом и спрятала лицо в его плече.
Глава 26. Каждому своё
Майор Дорофеева прибыла в Дивноводное через три дня после моего звонка. Вот на какие чудеса способны бюджеты Тайной полиции: авиаперелёт и наёмный автомобиль от Силинска были много дороже поезда и электрички, но железной дорогой она добиралась бы почти неделю.
Может быть, я предпочла бы, чтобы она приехала позже. Тогда в посёлке успели бы похоронить Уэмо, а с щеки Сони смылся бы багровый след оплеухи, которую отвесила ей мать в ярости за надругательство над телом брата. Я не присутствовала при скандале и чувствовала вину за это, но Соня ходила с гордо задранным носом, увешалась колокольчиками и окончательно уверилась, что всё сделала верно.
Время мчалось быстрее, чем я успевала его осмыслить. Юрий Валентинович сфотографировал Лыткина со всех сторон, с лупой изучил его документы, истребовал десяток листов объяснительных и любовно подшил папку и расписался под печатями своей пафосной перьевой ручкой. Сам Лыткин бродил по Дивноводному с лицом человека блаженного, и жители даже стали на всякий случай обходить его по дуге, но это совсем его не взволновало. Однажды я видела, как он сидел на ступенях церкви, удерживая модную портативную машинку на коленях и выстукивая что-то по клавишам. Лист полз быстро-быстро, но я не набралась смелости спросить, была ли это старая рукопись или какая-то другая.
Мы с Димой сперва отсыпались на его продавленном диване под бормотание включенного телевизора. Иногда меня будили тяжёлые тёмные сны, в которых серебряные рыбы сжирали всё, что было мне дорого; иногда Диму вдруг подкидывало с колотящимся сердцем. Тогда мы вцеплялись друг в друга крепче, и пусть от дивана у меня болело потом всё тело, душе полегчало.
Потом мы с ним говорили – долго и теперь спокойнее, всерьёз, без моей истерики и его шуток про трихинеллёз. А в тот день, когда приехала Дорофеева, мы с самого утра ползали по разложенным на ковре листам, записывая, чёркая и перекладывая записи так и эдак.
Вернее, писала в основном я. Аккуратно вынула из тетради скобы, выложила по центру один разглаженный разворот, вырезала пару десятков бумажных кружков и квадратов. Я думала вслух, а Дима ходил вокруг с важным лицом, предлагал идеи одна другой абсурднее, задавал хорошие вопросы и разбивал в пух и прах мои сырые гипотезы. Я задумчиво грызла карандаш, он дорисовывал в уголках рожицы, когда думал, что я не вижу. Он листал медицинские карты и вычёркивал фамилии на листе, а я кромсала батон на табурете, чтобы щедро хлюпнуть на него майонез и жадно жрать эту гадость, закатывая глаза от блаженства.
– Мне это не нравится, – признался Дима, чавкая бутербродом.
– Мне тоже, – согласилась я, окидывая взглядом бумажное безобразие на ковре.
Мы переглянулись и невесело отсалютовали друг другу хлебом. Где-то там нас и застал звук подъезжающего автомобиля.
Его заметил Дима, конечно: в отличие от меня, горожанки, он точно знал, что единственная машина в этой части Солёной улицы – его собственная. Он вышел на крыльцо, я выглянула следом, плотно прикрыв дверь, чтобы сквозняк не разбросал листы – и мы смотрели вдвоём, как незнакомые люди топчутся у моего забора, а потом женщина красивым движением пальцев выманивает из-под рукава текучее серебро и поддевает им крюк на калитке.
Почему-то я узнала её сразу. Она как-то удивительно хорошо подходила своему собственному голосу: невысокая, вся какая-то очень средняя, но с такой осанкой, будто проглотила железный штырь. На машине её катал инквизитор Анатолий; к собственному стыду, я испытала отчётливую злорадную ярость и от вида его нервного бледного лица, и от того, с каким безразличием майор Дорофеева им помыкала.
– Наташа? – женщина стянула перчатку и подала мне ладонь. Рукопожатие было таким же жёстким и железным, а взгляд колким: – У меня тут другой адрес был указан…
– Всё верно, – я пожала плечами.
Она глянула на Диму и приподняла бровь. Я вздохнула. А она жестковато рассмеялась и подняла раскрытые ладони: мол, я ничего такого и не имела в виду.
– Угостите бутербродом? У них тут в Ложе какие-то перепёлки, жрать нечего. Толя, подождите в машине, мы немного побеседуем.
Долгое мгновение Анатолий смотрел на меня, а я смотрела на него. Не знаю, что представлял он, а я примеряла на него несъёмный чёрный браслет служителя, лишённого знаков Ордена и его привилегий.
Потом он кивнул и сел в машину. Хлопнула дверь; Дорофеева, ничего не стесняясь, стряхнула своё пальто и пышную шапку с соболиным хвостом прямо Диме в руки, присвистнула от вида разложенных листов, удобно разместилась на ковре и зачерпнула из банки майонез.
– Ну-с, – сказала она довольно, щедро намазывая ломоть, – рассказывайте.
– Пока у меня есть гипотезы. Бездоказательные.
– М-да-да… не переживайте. Доказывать – не ваша забота, да вы и не умеете. Рассказывайте ваши гипотезы, и давайте-ка с самого начала.
– С самого начала?
– М-м-гу-м… – она активно пережёвывала бутерброд и, явно не желая отвлекаться, просто показала мне большой палец.
Я потёрла виски, собираясь с мыслями. Пузырь лопнул, и теперь время стремительно набирало ход, а вещи, которые я не хотела, но должна была сказать вслух, никак не становились приятнее.
– С самого начала, – медленно повторила я. – Что ж, в самом начале был мальчик Луонэ…
🜛🜛🜛
…или, возможно, никакого мальчика Луонэ не было; разве же можно слепо верить в таком вопросе сказкам? Миф – всего лишь история, придуманная людьми для людей. Как во всякой истории, в нём порядком неправды.
Пусть даже мальчик Луонэ жил только в своей сказке, ещё в этой сказке был мир – странный, дивный мир, такой, каким его видели вейские шаманы.
Люди слепы, Доротея Ивановна. Мы скованы ограничениями своих физических тел, и пока мы живы, мы не способны объять сознанием подлинную суть высших идей; стремясь к свету и Богу, мы ищем способы зреть дальше и понять больше, и вместе с тем должны помнить, что все наши откровения – лишь отголосок истины.
– Ближе к делу, – поморщилась Дорофеева.
Я покачала головой:
– Это очень близко к делу.
Мы, служители, многое знаем об эфире. Через годы тренировок, с помощью наставников и провожатых, мы учимся видеть тонкий план и его слои, мыльные следы событий давних и едва случившихся, светлые души, тёмные пятна, нити связей, тени и отпечатки. Мы придумали для этого подходящие слова, мы стали рассказывать о них друг другу, мы нашли черты и знаки, чтобы описывать неописуемое и постигать непостижимое.
Шаманы далёкого прошлого – были ли они учениками девочки Аё или не были, – не учились в Ордене, не читали наших книг и не слышали Уроков, да и сами предпочитали молчать, чтобы не быть похороненными заживо под знаком Светоносного Ворона. Там, где мы говорим об эфире, шаманы говорят о мире духов – тонком, вездесущем, невидимом простому человеку. У каждого камня есть отражение в эфире, говорят в Ордене; внутри каждого камня живёт дух, говорит вейский шаман.
Есть вещи, которые умеем делать мы и которые совершенно не ясны шаманам. Но есть вещи, на которые способен шаман и которые кажутся нам еретичеством или чудом. Шаман может пустить духа в своё тело, стать на время проводником эфира, позволить чужим смыслам звучать через него; шаман может говорить с сильнейшими духами глубокого старого леса, о которых мы вовсе ничего не знаем.
– С гостями, вы имеете в виду? – деловито спросила Дорофеева.
– Я… не уверена.
Я дважды видела, как Дима говорил с зайцами на границе своего участка и леса, и в первую встречу я – служительница одиннадцатой ступени и инквизитор! – видела всего лишь зайца. Потом я узрела и его свечение, и оленьи рога, на которых перезванивались ягодки рябины… но заяц ведь был – один и тот же. И когда в моём подвале плавали серебряные рыбы, я спрашивала себя, откуда они взялись, но не спросила: что, если они есть здесь всегда?
После срыва на кладбище Уэмо спас мне жизнь и вместе с тем навсегда сдвинул моё восприятие вышнего. Он позвал меня так, как умеют звать шаманы, и открыл мне свой тонкий мир.
Я служительница, я и так ощущала многое в тонких материях. Я не могла не понравиться духам – и они хлынули на меня сплошным потоком.
Но я ведь не единственный человек Ордена на этой земле, верно?
Доротея Ивановна скосила взгляд на окно. Я хмуро повела плечами. Из-за занавесок не было видно ни серую машину, ни нервничающего в ней инквизитора, который придумал писать дурацкие отчёты о «профилактических выездах».
Может ли быть, что он не слышал рык Сай-я-линя так же, как я не видела сперва сияния зайца? Может; но тогда и к моим словам они отнеслись бы иначе. В Ложе Ерша знали о духах, знали о том, что эфир здесь не только благостен, но и тонок, и его эманации иногда дарят людям чудеса – странные и неуправляемые. Инквизиторы могли бы сообщить об этом в Магистериум, но предпочли промолчать. Вероятно, они хотели исследовать это явление сами и заработать на этом лишних очков репутации в Ордене, выйти из тени Ложи Силинска и обзавестись собственным магистром. Но не исключено и то, что им заплатили так же, как и Диминому отцу. Разбираться в этом не мне, и не мне решать, можно ли считать это молчание преступлением.
Они молчали, а князья Никитины баловались магикой и рисовали в закрытом павильоне ритуальные круги, не дозволенные сегодняшним законом. Его нужно будет счистить, а следы в эфире – смыть, чтобы не развращать и не соблазнять разум приезжих служителей… теперь ведь сюда обязательно приедут, не так ли? Исследовательская группа из столица, какой-нибудь навязавшийся с ними безумный учёный. Громкую работу о природных духах напишут они, а не инквизиторы Ерша – если, конечно, понравятся духам. Если, конечно, смогут услышать дорогу к истинному лесу.
Пусть даже духов дано ощутить не каждому, местные жители развешивали в домах колокольчики, носили шаману котят, росли на вейских сказках и загадочно рассказывали приезжим о местных чудесах, о целительных травах старого леса, о живой клюкве и о том, как волшебным образом излечилась здесь целая княжна, которой не смогла помочь вся официальная медицина. Это не совсем вера, конечно, но… Дима чувствовал, что зайцы приходят к нему не просто так, и видел в их глазах свечение. Что знали о духах все остальные?
Так или иначе, мистический флёр хорошо продаёт санаторно-курортные путёвки.
После смерти старика Никитина, увлечённого исследователя вейской традиции, из княжеской фамилии в Дивноводном остался только Володя – а затем погиб и он, и при странных обстоятельствах. Решать судьбу посёлка стали чужие люди: кто-то из них совсем ничего не знал, кто-то – боялся старых страшилок, а княгиня Варвара Алексеевна и вовсе ненавидела эти места.
Земли продали по не слишком высокой цене князю Белозёрову, а он больше прочих знал о болезни княжны и видел её исцеление. Средства, которые причитались Елизавете Александровне на содержание, она вложила в благотворительный фонд, который оплачивал некоторым больным реабилитацию в Дивноводном. Конечно, помогало это не всем, да и сам фонд был совсем мал… но что-то – сама ли Елизавета Александровна или больной вроде вставшего на ноги Горбунова, – убедило князя Белозёрова вкладывать сюда деньги, планировать железную дорогу, закладывать новый санаторий на две тысячи коек и отмывать репутацию бальнеоздравниц в прессе.
Варвара Алексеевна злобствовала и заказала почву для скандала у продажного писаки.
Пустые человеческие дрязги. Бессмысленные, далёкие.
– Знаете, почему вы здесь? – усмехнулась Дорофеева.
– Я?..
– Вы, вы. Вы же понимаете, Наташа, что никто не направляет инквизитора одиннадцатой ступени учительницей в провинцию? Магистр Андрей хотел выхлопотать для вас местечко в следственном отделе по чрезвычайным ситуациям.
– Мне сказали, что не получается устроить перевод между Ложами…
– Хитрый старикашка, – безразлично резюмировала она. – Нет, нет. К нам обратился князь Белозёров, ещё несколько лет назад. Речь о больших деньгах, он хотел быть уверен, что его санаторий не прикроют из-за мистических проблем, а железная дорога не сгниёт за ненадобностью. Отчёты из Ложи Ерша были красивее некуда, но летом князь попросил меня о дополнительной проверке… кулуарно. Мне нужен был здесь независимый служитель с мозгами, достаточно сильный, хорошо обученный, разбирающийся в гостях и непредвзятый. Вы пришлись очень кстати.
Я медленно кивнула. Меня отправили сюда по воле Белозёровых, Лыткина по заданию Никитиных, но – какая ирония – наше появление и наши вопросы казались Сай-я-линю совершенно равнозначными и равно напрасными.
– Вот и скажите, Наташа. Жрут эти ваши духи людей или всё-таки нет?
– В основном нет, – признала я после небольшой паузы.
– «В основном»? А вы не лишены чувства юмора!
– Спасибо. Но да – «в основном». И, знаете… возможно, строить железную дорогу всё-таки не стоит…
Как бы мы ни называли это – тонким эфиром или открытым миром духов – в Дивноводном мистическое ближе и яснее, чем мы привыкли. И духи… давайте я объясню в терминологии духов, хорошо? Духи едва ли будут рады такому вмешательству.
Вейцы чтят границы старого, истинного леса и не заводят в него снегоходы. Зимой вейцы не переходят ручей и даже торгуют через контейнер, хотя могли бы приехать в посёлок – но зимой связь людей с духами хрупче и может прерваться, если человек покинет заповедную землю. Вейцы знают, какого зверя можно бить, а какого нужно отпустить нетронутым, и вешают на кедре тех, кто хочет пустить тигриную шкуру на ковёр, а когти – на средство для потенции.
Пока посёлок был мал, он никак не мешал лесу. Потом же шаману пришлось выйти к людям и договориться с князьями о правилах охоты. А пятнадцать с лишним лет назад шаману по имени Уэмо духи рассказали о грядущей гибели великой ва, и шаман потребовал уничтожить каждое ружьё в Дивноводном.
Людям нелегко отказаться от оружия, и всё же по большей части старику Никитину удалось воплотить эту задачу в жизнь. Но был один человек, который никак не смог отказаться от тяги к охоте, и вернулся к ней после смерти Владимира Олеговича.
Дорофеева увлечённо уплетала бутерброд, так, что майонез потёк у неё по подбородку. Я смотрела за этой каплей, как-то вдруг потеряв нить своего рассказа, а женщина деловито вынула из кармана платок, аккуратно утёрла лицо и вгрызлась в бутерброд снова.
На платке была вышита эмблема Тайной полиции. И я опомнилась.
– Сейчас в посёлке всего четыре огнестрела, – я поморщилась, вспомнив, при каких обстоятельствах об этом узнала. – Пистолет у участкового, два охотничьих ружья и ржавый обрез, который двенадцать лет пылился в доме покойного Назарова, пока его сын Славка не решил защищать посёлок от могущественного гостя.
Я не могла ручаться; всё это было неверное, недоказуемое. Я могла только предположить, что осенью одиннадцать лет назад увлечённый охотник Борис Евгеньевич Зыков, большой любитель печёночки в жиру и мастер закатить большой поселковый праздник с дичью на огне, – убил бога.
Не Бога, нет. Природного вейского бога, которого служительнице и неприлично как-то называть этим словом; сильного духа, занявшего тело тигра, хозяина кедрового леса. Дух говорил с Володей Никитиным, а лишившись тела – заметался, рванул всей своей цёй чужое ва, материальное и мистическое смешалось, и душа Володи слишком далеко ушла от его тела.
Евгений Рябов нашёл беднягу в горячке и бреду. Несколько дней спустя Володя умер, а Рябов уехал из Дивноводного, увозя с собой всё то, что он мог видеть и знать.
Прошло немного времени – и в посёлок вернулся Уэмо. Духи не живы и не мертвы, у духов своя мера и свои смыслы, и нам, людям, не дано знать, умеют ли духи гневаться. Зато люди – умеют… а шамана Уэмо природа не одарила лёгким приветливым нравом и всепрощением. Он, нужно думать, рвал и метал, грозился достать убийцу из-под земли и наслать проклятие на его родню до седьмого колена – ну, или что-то вроде того; это потом уже Уэмо оставил все свои вопросы, потому что не желал больше знать ответы, и осел в Дивноводном, чтобы приглядывать и за людьми, и за духами.
За десять лет он стал здесь почти своим. А тогда весь посёлок замер. Немногие знали подробности, но зима та прошла в шепотках и сплетнях, далёких от правды, а весной люди с сомнением пробовали воду, будто опасались, что духи мстительно наполнят ключи отравой.
Люди ждали мистической ярости, и рухнувшая церковь была воплощением их страхов. Зыкова пришибло балкой тогда, Дима нашёл запись в карте… чудо, что он вообще остался жив.
– Церковь разрушили духи?
– Н-не совсем… была допущена инженерная ошибка…
– И бедная плохо посчитанная крыша рухнула прямо во время службы исключительно по трагической случайности?
Скепсис в голосе Дорофеевой можно было намазывать на хлеб вместо майонеза. Я вздохнула.
– Той весной дух выбрал себе новое тело. Тигрёнка… тигрята рождаются слепыми и открывают глаза на восьмой-десятый день…
Эти глаза Сай-я-линь наполнил светом эфира.
Наша вера – совсем иная. Мы молимся по-своему, мы не носим колокольчиков, не кланяемся духам и не бросаем в огонь зерно. Но где-то в самой глубине любая молитва, кем бы она ни была произнесена, – чистое намерение; а первая большая служба после открытия сезона – сложение воли сотен людей.
Сай-я-линь не мог не услышать этого. Он откликнулся слабым мявом, потому что его тело ещё не умело рычать, он открыл глаза и осознал себя в мире материальном и тонком. Волны эфира наложились друг на друга, схлестнулись. Взволновались духи, засияли воды, потекло серебро.
Тогда опора церкви треснула.
– Это не было гневом. Я слышала, как говорят об этом духи… но людям легко принять это за гнев.
Она кивнула. Я глотнула из чашки остывшего чая: в горле першило.
Нетрудно представить, как эта трагедия выглядела для людей, знающих, что случилось осенью. Человек застрелил тигра, человек убил бога. Гневается шаман, гневаются духи, а виновный так и не понёс наказания…
Потом Уэмо объяснит людям, что духи не разрушают церкви, но тогда люди знали только: Евгений Рябов нашёл Володю Никитина и мог слышать от него имя убийцы, и вот теперь Евгений Рябов вернулся в Дивноводное и умер, а вейский шаман умеет говорить с духами покойных.
Люди позаботились о том, чтобы Евгений Рябов замолчал навсегда. Тело забрали и сожгли, а пепел развеяли на ветру.
– Вы полагаете, тот охотник? Зыков?
Я помедлила. Это была, пожалуй, самая неприятная часть.
– Марии Игоревне было видение, – сказала я наконец без выражения.
– И эта Мария?..
– Мария Игоревна Рябова, мать погибшего. Ей было видение, и в нём Евгений рассказал о счёте в ДолБанке, на котором держал накопления на чёрный день. Счёт действительно нашли, и потому в семье считают видение подлинным. Ещё Евгений сказал матери не беспокоиться зря. Он сказал, что его дух ушёл ввысь, а тело обрело последний приют в Дивноводном.
Дорофеева смотрела из-под бровей вверх и в сторону – задумчиво и недовольно, будто что-то считала про себя. И я, вздохнув, пояснила:
– Духи не уходят так легко сами по себе, иначе мы не строили бы кладбищ, Доротея Ивановна.
– То есть, вы полагаете?..
– У меня нет других объяснений.
– Если так, то это преступление.
– Я понимаю. Но у меня нет никаких доказательств.
– Да дались вам эти доказательства, – она поморщилась. – Доказательства – не ваша работа, это моё служение, а вы здесь вообще учительницей. В ваших полномочиях болтать и грозно зыркать.
А в полномочиях майора Тайной полиции – немедленные задержание, допрос и обыск. Дорофеева не произнесла этого вслух, но достроить из контекста было нетрудно.
– Я бы хотела сперва поговорить с ней сама, – хрипловато сказала я. – Если это возможно.
🜛🜛🜛
День был тёплый и бесснежный, но небо никак не желало синеть той пронзительной ясностью, какой иногда балует зимняя погода: над посёлком висела молочная мягкая дымка, а влажный снег налип на ветви деревьев пушистыми шапками. Пахло свежестью и весной, и я вдохнула полной грудью, прикрыв глаза – пусть этот запах обманчив, и впереди ещё целый мёрзлый февраль, окунуться на минутку в это предвкушение пробуждения было приятно.
– Ночью снег будет, – сказала я неожиданно для самой себя. – Пойдёт ближе к рассвету. Ветер с гор… похолодает.
– В прогнозе такого не передавали, – усмехнулась Дорофеева.
Я пожала плечами. Что им веры – тем прогнозам?
Духи глазели на меня из сугробов с любопытством, но не подходили ближе. Они смирились, кажется, что из меня не выйдет шамана… но и отпустить насовсем не торопились. Не так и много у духов развлечений, чтобы лишаться одного из них.
Интересно, они подглядывают так же, когда мы с Димой… Боже, о чём я думаю.
– Постарайтесь уговорить её дать признательные, – невозмутимо сказала Дорофеева, открыв дверь машины и зарывшись в объёмную чёрную сумку. Анатолию она даже не кивнула. – Вот, берите… вложите куда-нибудь, только шевелиться лучше поменьше, он чувствительный к помехам.
Я повертела в руках диктофон. У Лыткина был совсем другой, здоровенный кирпич с яркими кнопками, а полицейский оказался ненамного толще кассеты. Дорофеева ткнула в красную кнопку, и диктофон едва слышно зашелестел. Я кивнула, выключила запись и сунула диктофон в карман пальто.
– Толя, мы прогуляемся, – бросила Дорофеева и захлопнула дверь, оставив инквизитора выдумывать, как развернуться на узкой дороге: Диме в этом помогала возможность заехать во двор, но служителя Анатолия туда никто не приглашал. – Наташа, вы идёте?
– Конечно.
Кедры дышали тишиной, на заборе распушилась толстая синица. Из приоткрытой форточки звучал включенный на максимальную громкость телевизор: шёл популярный сериал о любовных мытарствах бесправной девушки, которая оказалась внебрачной дочерью князя. Иногда звук прерывал треск помех, потом раздавался глухой удар, который хозяйка отвешивала по корпусу, и героиня продолжала свою скорбную речь.
На Крайней было оживлённее: я поздоровалась за руку с дедком, коллекционером пошлых анекдотов, расцеловалась с Валентиной Аркадьевной, которая пекла лучшие в мире пирожки с капустой, осенила благословением беременную Ольгу – ходить ей осталось меньше месяца, и сейчас она то горделиво плыла над дорогой, то перекатывалась по ней неуклюжим колобком, но категорически отказывалась ехать заранее в больницу, хотя Дима очень на этом настаивал. У церкви прихожанин отмывал свои грехи трудом и изразцы – мыльным раствором; со спины я его не узнала. На крыльце дремал большой ленивый пёс, формально ничейный и потому безобразно растолстевший на подношениях сердобольных жителей.
– Чего нос повесили? – Дорофеева хитро прищурилась. – Жалко?
– Жаль, что так вышло, – сухо сказала я.
– А вы не жалейте, Наташа, не жалейте. Было б о чём…Жизнь длинная и вся не зря.
Мне показалось даже, что она говорит совсем не о Дивноводном, не о духах, не об убитом тигре и не об украденном трупе. А женщина вдруг остановилась на повороте и как-то неожиданно тепло улыбнулась.
– Знаете, Наташа… вы идите сама, зачем я там сейчас, да? А мне надо сыну позвонить. Ему всего восемь, скучает.
– Конечно. Хорошо. – Я нахмурилась, вспоминая, какой нынче день недели. – А телефонная станция разве…
– А если она закрыта, – Дорофеева расплылась в хищном оскале, – я очень вежливо попрошу открыть!
Я скованно улыбнулась ей в ответ.
🜛🜛🜛
На крыльце дома Веры Павловны я дисциплинированно включила диктофон, а внутри стряхнула пальто на вешалку и плотно закрыла за собой дверь кухни. Вера Павловна разлила по кружкам чай, поставила между нами вазочку с вафельными конфетами, припрятанную в шкафчике от детей. Сверху что-то стучало: похоже, муж служительницы чинил крышу.
Я уже сидела здесь однажды вот так. Рыдала безсвязно, перебирала пуговицы и камешки в шкатулке. Мне становилось легче от её света, лучше.
Всего-то четвёртая ступень – но в жизни и служении важны отнюдь не только ступени. В этом доме двери открывали каждому, у кого сквозило в душе; в церкви Уроки звучали так, что их слушали с вниманием; и на кладбище было покойно и тихо и дышалось легко.
Я склонила голову уважительно и вычертила знак благодарности. А потом спросила:
– Это был Зыков, верно?
Она только устало прикрыла глаза.
Вера Павловна была хорошей служительницей. Она прочла много Уроков и наставлений – и теперь не стала терять лицо, делая вид, что не понимает, о чём я говорю.
– Да. Он.
– Поэтому вы забрали труп Рябова? Открыли своим ключом, он полагается вам по должности, вы назначены хранить покой усопших. Сняли знаки, вы служительница, вы умеете. Отпустили дух, тело сожгли, а для Тайной полиции у вас было хорошее алиби?
– И спокойная душа, Наталья Алексеевна.
Я кивнула. Вера Павловна была убеждена, что спасает человека и защищает посёлок, и её душа не металась в сомнениях и вине – в этом покое приезжие служители не заподозрили лжи.
Это ведь Вера Павловна первой поняла, что в церкви что-то происходит. Может быть, она услышала, как сталкиваются в эфире две силы… она вовремя велела людям выходить, и только благодаря этому погибли только четверо.
– Вы знали о госте, – сказала я. – Вы ощущали его интерес раньше и почувствовали его приближение до того, как я вам о нём сказала. Это вы велели Зыкову перерезать телефонную линию, а потом якобы поручили её «починить»?
– С телефоном он придумал сам, – Вера Павловна покачала головой. – Я только сказала ему уехать и увезти семью. Боря с чего-то решил, что тогда гость не выйдет к людям… не хотел, чтобы вы подняли скандал на весь Орден. Это плохо для Дивноводного.
– Отпугивает отдыхающих, – усмехнулась я. – Ясно… Почему он не уехал раньше? Десять лет назад, пять?
– Сперва Боря опасался, что Уэмо поймёт, отчего они уезжают. Будет преследовать, отомстить. А потом всё было тихо. Да и куда им ехать? Люди прожили здесь всю жизнь.
Жизнь – это долго… это нелегко – уехать из родного дома, в котором собирался провести все свои дни без остатка. Особенно если ты – простой человек и не чувствуешь веса неслышных шагов.
Всего лишь человек, слишком увлёкшийся охотой. И ради его спокойствия и будущего Дивноводного Вера Павловна переступила церковный закон и обязанность хранить покой мёртвых, а потом пачкала свою суть ложью и отравленными клятвами.
– Они мои прихожане, Наталья Алексеевна, – устало сказала она. – Это моё служение – хранить души, в том числе от гнева чужих богов.
Она хорошо держалась: не тряслись руки, не дрожал голос. Она сидела на своей кухне с совершенно прямой спиной и разворачивала конфету. Откусила, хлебнула чаю, сунула в рот вторую половину. Разгладила обёртку, ловко свернула её аккуратным квадратом для игры в фантики.
