Текст книги "Дивные земли (СИ)"
Автор книги: Юля Тихая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц)
Магика или чистая наука, но рациональные люди знают, что мёртвое нельзя воскресить. Что из ведра котят нельзя выбрать того, кто через десять лет принесёт в дом бешенство. И к целебной воде они относятся… с умеренным сомнением.
То есть вода, разумеется, бывает полезна для здоровья! Это медицинский факт, доказанный клиническими результатами. Азепские воды на юге и горячие источники на Леветке могут похвастаться сотнями санаториев и миллионами отдыхающих; по минеральному составу ключи Дивноводного довольно близки к Левскому источнику, где разливают знаменитые зелёные бутылки с витым горлышком. Хлоридно-гидрокарбонатное что-то там с высокой средней минерализацией; рекомендовано для лечения болезней желудка, печени и желчных путей в фазе ремиссии.
Левская вода не поднимала мёртвых.
История о свечнике и цветастые рыбы были байкой для туристов. Никто в неё не верил, конечно! На то же она и байка, сказка, враки! Что только не сделаешь, чтобы продать билет в павильон подороже, не правда ли? Светлое, ясное место, это Дивноводное. Здесь умеют зарабатывать деньги и превратить продуктивное лето в достойную жизнь.
Но лето заканчивается. Разъезжаются гости, закрываются на зиму павильоны, на воротах дач – всё больше и больше замков и знаков с серебряными рыбами. Посёлок засыпает до весны, и тогда… в темноте…
Тогда люди начинают видеть в воде что-то дивное.
Лес шепчет. Шаман предсказывает снег. Говорят, среди кедров видели светящуюся птицу с девичьим лицом. По перезвону колокольчиков на мосту можно судить о том, будет ли счастливым брак. И дышится здесь… разве не чувствуете вы, как легко здесь дышится!
– Вейцы говорят, что в лесу живут духи и самый могущественный из них – Сай-я-линь. Это они делают Дивноводное дивным. Не то чтобы кто-то верил в Сай-я-линя, но…
– Это может быть чистой правдой, – перебила я очередное оправдание Диминого внутреннего скептика. – В Ордене говорят о природных духах, сложно ощутимых явлениях тонкого плана. В отличие от гостей, в которых есть что-то вроде злой воли, это скорее движения эфира.
– Но у Сай-я-линя есть воля.
Он помолчал немного, а потом добавил:
– По крайней мере, так говорил Уэмо. Он беседовал с духами, выполнял их просьбы, подсказывал, что принести духам и как попросить.
– Вы поклоняетесь им?
– А когда плошку молока домовому ставят, это поклонение?
– Зависит от вложенной воли, – честно сказала я.
– Можешь сходить измерить, – буркнул Дима.
Я против воли огляделась, выискивая на кухне мисочку, и получила за это обиженный взгляд.
То есть лить молоком домовых вроде как нехорошо. А колокольчики слушать – нормально, и Сай-я-линь, может быть, есть, но это не точно.
Я сложила руки на чашке чая. Почему-то было зябко.
– Что говорят служители?
– Ничего, – он пожал плечами.
– И никто из местных не вызывал инквизиторов? Дух со своей волей – это гость. Это опасно.
– Так его, может быть, нет.
Наверное, скепсис читался на моём лице, потому что Дима улыбнулся в кружку и промолчал.
– У вас церковь обрушилась, – вспомнила я. – Десять лет назад. Это как-то связано?
– С духами? Как?..
– Да я откуда знаю!
– Инженерная ошибка там была. С колонной.
– А Рябова кто воскресил?
– Никто его не воскрешал!
– А что с ним было?
Дима отвёл взгляд, и я успела вздохнуть: сейчас он соврёт снова, и мне придётся как-то пережить это разочарование.
– Это… байки, – неохотно сказал Дима. – Говорят, что тогда Сай-я-линь гневался. И его гнев, ну… хм… с деталями там не очень.
Я рассеянно кивнула и обняла ладонями кружку. Гневался…
Интересно, насколько разгневан местный «бог» из-за смерти своего шамана?
🜛🜛🜛
Какое-то время Дима ждал, пока я что-нибудь скажу, но вместо слов во мне были одни только тревоги и сомнения. Духи, в которых здесь верят, но как-то не до конца, байки, враки… гнев Сай-я-линя… умеют ли природные духи гневаться?
Учение говорит, что ярость и стремление к насилию отличают гостя от любого другого проявления эфира. Если Сай-я-линь хотя бы однажды гневался, он со всей определённостью гость.
И если это его рык я слышала в лесу…
Наверное, я молчала слишком долго. Дима всё-таки не выдержал и спросил с любопытством:
– Думаешь, с ним что-то случилось из-за духов?
– А?.. С кем?..
– Так с Лыткиным.
– Из-за духов?..
Я растерянно моргнула. Дима смотрел на меня с чем-то средним между удивлением и укоризной.
– Лыткин, – согласилась я, с трудом собираясь с мыслями. – Пропал. Ушёл с вейцами, наверное. А у вейцев духи. Ага.
– Всё нормально?..
– Да. Извини. Просто… думаю.
Дима пожал плечами, расслабленно улыбнулся и придвинул ко мне последнюю конфету. На шкафу у него стоял целый штабель подарочных коробок: яркие упаковки, блестящая фольга, по шесть-восемь модных конфеток внутри – то грильяжи, то с коньяком. Я совсем не ощущала вкуса.
Если говорить откровенно, мне было плевать на Лыткина.
То есть, конечно, как служитель я не могу быть безразлична к чужому горю; я должна нести в себе достаточно света, чтобы дарить его каждой душе, потерянной в боли. Но, во-первых, как инквизитор я знала ещё и то, что люди бывают тупицами – а идея уехать вместе с вейцами в лес во время эвакуации посёлка однозначно была чрезвычайно тупой. Во-вторых, были вещи, которые волновали меня куда больше судьбы навязчивого журналиста.
Сейчас дух – или гость – в лесу молчал. А дома меня ждали рыбы, сияющие серебряные рыбы, плавающие под полом и глядящие на меня сверкающими глазами. Рыбы приводили за собой воду, светящуюся дивную воду, похожую на эфир наяву. Эта вода затопила мой подвал, но картошка осталась совершенно сухой, но мои платье и носки промокли насквозь.
Ещё эти рыбы оставили на столе серебряную чешую. А потом щедро поделились ею со мной – ею и силой. И гость… Уэмо носил тогда маску с ликом Сай-я-линя.
– Поэтому местные не хотели эвакуироваться? Чего эвакуироваться, если это свой гость, родненький?
Я хотела спросить ровно, но, кажется, сарказм всё-таки сочился из каждого слова.
– Ну-у, – Дима почесал в макушке, – ещё ты… извини, пожалуйста…
Я вздёрнула бровь:
– Долбанутая?
– А? Нет! Скорее – чужая.
– В смысле – не местная?
– Ну… – Дима неловко развёл руками. – Да? Вроде как, не очень разбираешься.
Я хмыкнула. «Не очень разбираюсь» – в гостях-то! Я, инквизитор одиннадцатой ступени, десяток лет среди гостей всех форм и размеров! Ха!
С другой стороны… может быть, я не так уж и разбиралась в гостях.
– Люди разные, Наташ. Кто-то верит в духов, а кто-то говорит – враки. Кто-то кланяется источнику, а кто-то в нём сапоги моет. Ну и… кто-то эвакуируется, а кто-то…
– А кто-то называет меня дурой, – вздохнула я.
Дима снова развёл руками – мол, я такого не говорил. Но громко думал, конечно.
Меня не могло оскорбить отношение простых людей, не имеющих никакого понимания магики. Служители сталкиваются с самыми разными мнениями и должны уметь стоять выше любых предрассудков. Но вот то, что эти простые люди были, возможно, правы…
– Ты поедешь теперь к вейцам? – осторожно спросил Дима.
Я моргнула, пытаясь стряхнуть с себя неприятные мысли и поймать ускользнувший хвост разговора.
– Это же их духи, – пояснил Дима.
Он чуть склонил голову и в моё лицо вглядывался с тревогой.
Забавно, но мысль заявиться в гости к вейцам толком не приходила мне в голову – и это, возможно, было к лучшему. Конечно, вейцы наверняка что-то знали о духах. А ещё это был малый народ со своими языком и верой, а я была причастна к смерти их шамана. Дурные вводные для знакомства.
Это ещё если предположить, что я смогу по зиме добраться до поселения где-то в глубоком лесу, которое даже не нарисовано на карте.
– Хм, – я нервно кашлянула. – А нужно?
– Если туда уехал Лыткин…
– …то пусть туда едет Юрий Валентинович, – оборвала я. Потом представила инспектора с этой его золочёной ручкой и очками где-нибудь в традиционном циме (в моей голове он имел вид гнезда из веток, накрытого шкурами) и поморщилась. – Или… Не знаю. Я… Думаешь, я должна?
– Я ничего не думаю, – Дима пожал плечами. – И во всяких «должна» ты уж точно разбираешься лучше меня!
Он чуть закатил глаза и улыбнулся, и это могло бы быть обидно, но почему-то совершенно не было. Улыбался Дима хорошо, по-доброму, тепло и мягко, и в его словах как будто не было подтекста: мол, ответственная ты баба, Наташа. Это факт, вот и всё.
– Просто ты так грозно сказала, что будешь разбираться. Я думал, ты Юрия Валентиновича построишь на тумбочке, ну и всё такое.
– Я никого не строю на тумбочке, – строго сказала я.
– Жаль…
– Что?..
– А? Ничего-ничего. Так ты, выходит, ничего не расследуешь?
Моя телеграмма от Тайной полиции лежала в кармане пальто. Меня щедро наделили полномочиями; удостоверение и бумагу с печатями майор Дорофеева обещала прислать бандеролью. С ними я могла бы перекопать местное кладбище экскаватором и запереть в одиночке вечно отсутствующего местного старосту.
Наверное, это можно назвать расследованием, тем более что в Тайной полиции от меня ждали отчёта. Правда, Тайную полицию вряд ли интересовал Лыткин – всё больше те самые «духи», которых вроде как нет, но они, возможно, всё-таки есть.
Но я почему-то не хотела говорить об этом Диме.
Как не хотела говорить ему о рыбах.
Как не хотела говорить ему о ритуальном круге, дивной воде, преступлениях против Учения и том, почему на самом деле проспала уроки в тот день, когда Дима нашёл у меня на столе рыбью чешую.
– Да нет, – деланно безразлично сказала я. – Я-то что? Но я поучаствую, конечно, я же служитель. И вообще… интересно.
Заметки Ильи Лыткина, отдельная подшивка
[перепечатано с рукописных страниц блокнота]
,,Э-эй!,,
Человек кричит мне и размахивает руками до тех пор, пока я не машу ему в ответ.
,,Э-э-эй!,, – снова кричит он.
И показывает пальцем на себя, а потом гребет руками воздух так, словно хочет весь его сожрать. Чего он от меня хочет, я догадываюсь по контексту и интонациям.
Мне следует торопиться. Я не гуляю здесь праздно; у меня есть важное поручение; если в пансионате и есть телефон, он для меня недоступен, и, значит, я должен немедленно ехать к здравнице, чтобы как можно скорее сообщить в Тайную полицию о госте, приближающемся к Дивноводному.
,,Э-э-э-э-эй! – кричит человек и снова машет руками. – Ты Ильё? Привет от Настьи!,,
Когда я подхожу ближе, незнакомец широко улыбается и тяжело шлепает по моему плечу варежкой.
Человек представляется необычным именем Оншо, смеется всем моим суетным вопросам и довольно прилично говорит по-радски /хотя, должен признать, падежи нельзя отнести к его сильным сторонам; впрочем, всякий человек, освоивший радский как иностранный язык, достоин глубочайшего уважения/.
Оншо чрезвычайно мне рад – настолько, что сперва мне это кажется пугающим. Как должно быть ясно из моей профессиональной занятости, я прочел и написал множество историй, включая истории о серийных убийцах, гостеприимно приглашающих своих жертв в цветущий яблоневый сад под благовидным предлогом – уверен, читателю тоже знаком этот широко растиражированный образ. Я должен признать, что эта роль чрезвычайно подходит Оншо. Откровенно говоря, если бы я взялся снимать фильм в жанрах ,,криминальная драма,, и ,,ужасы,, , я непременно пригласил бы его на пробы. Полагаю, ему даже не нужно было бы ничего играть; хара́ктерность персонажа он смог бы передать без какого-либо старания.
Говорят также, что серийные убийцы обладают природным гипнотизмом, притягательностью, которая заставляет жертву мотыльком лететь навстречу огню. В этом отношении Оншо одарен тоже; или же, что вернее, он был научен сказать мне именно те слова, которыми меня можно было убедить.
Я был пойман на крючок с того самого окрика. После Оншо понадобилось не больше пяти минут, чтобы я стал готов ехать хоть на край света.
Я смею надеяться, что мои читатели – осторожные, дорожащие своей жизнью люди, не склонные к рискованному поведению и переходящие дорогу исключительно на зеленый сигнал светофора. Я же, презрев голос разума, отправился вместе с Оншо прочь от Дивноводного.
Поездка на снегоходе в условиях ухудшающейся погоды не располагает к разговорам, поэтому в дороге Оншо лишь несколько раз справлялся о том, способен ли я еще чувствовать пальцы ног. Легко догадаться, что человек из традиционного хозяйства был скептичен относительно достижений современной обувной промышленности, и я не могу его в этом винить: основную благодарность за сохранность моих конечностей я направляю носкам из верблюжьей шерсти.
К моей большой удаче погоду в тот день нельзя было назвать особенно холодной. Было лишь немногим ниже нуля и штиль. Мы продвигались на снегоходе через прозрачный кедровый лес, и этот маршрут Оншо назвал ,,дорогой,, , хотя я мог найти признаки дороги лишь в том, что теми же местами Оншо ехал ранее, и теперь мы возвращались по его же следам.
В лесу темно и тихо. Кедры довлеют над человеком; это не наше царство, и даже Оншо склоняет голову перед их величием. Здесь иначе дышится, здесь другой воздух, другие звуки. В человеческом мире легко вообразить себе, будто мы – венец творения, вершина Вселенной; эта иллюзия растворяется сама собой, когда ты остаешься наедине с собственными мыслями в тени деревьев, что прожили дольше, чем способен прожить человек, и даже не подряхлели за эти годы.
Если бы не Оншо, в глубокой темноте я даже не заметил бы спрятавшейся среди деревьев бревенчатой постройки. Она называлась ,,руть,, , что примерно можно перевести как ,,сторожка,, или ,,привратницкая,, ; она отмечала собой границу между лесами.
Я не видел никакой разницы между этим лесом и тем, но Оншо обьяснил мне, что знакомый мне лес был ,,внешний,, , а дальше начинался – ,,настоящий,, .
В рути наш снегоход присоединился к небольшой колесной машине, явно предназначенной для пересеченной месности. Оншо затопил печь, велел мне переодеться и предложил ждать до утра.
,,Так это правда?,, – спросил я.
Сложно сказать, какого ответа я ожидал и что стал бы делать, если бы Оншо отказался вести меня дальше.
Оншо засмеялся и сказал только:
,,Нам рассказывали о тебе духи,, .
Я еще не успел забыть того, что среди тех духов была ,,Настья,, . В мире есть множество Анастасий, но по сей день всякий раз, когда я слышу это имя, я нащупываю кольцо у себя на шее. Меня поймет тот, кто тоже остался в одиночестве.
Я облизнул сухие губы.
,,И что… что она вам говорила? Моя Настя,, .
Оншо пожал плечами:
,,Приедем – спросишь у нее сам,, .
Я кивнул. У меня дрожали руки.
Я привык называть себя скептиком, человеком циничным и повидавшим много дурных вещей, но в тот момент я ощущал себя любимым дитя в руках провидения. Я не думал о том, что новый знакомый обещал мне совершенную невозможную ерунду; или же о том, что могу потеряться среди кедров и замерзнуть насмерть; или же о том, что в глубине леса могут скрываться звери много страшнее медведя. Я знал, что судьба всегда вела меня именно к этому моменту. Я знал, что моя встреча с Оншо – совершенно невероятная, ведь приедь я всего лишь на пару часов ранее или позднее, мы никогда бы не познакомились, – была предсказана за много лет до этого. Я знал, что весь мой путь служил лишь одной цели: привести меня в эту точку и дать мне шанс увидеть чудо.
Увидеть чудо – и все-таки успеть сказать своей жене, что люблю ее и буду любить всегда.
Потом Оншо спрашивал, что я знаю о духах, и я вспоминал все то, что я читал в книгах Владимира Олеговича Никитина. Оншо много смеялся и говорил, что я хорошо рассказываю, только неправильно. Я спросил, как правильно; Оншо сказал мне, что тоже не знает.
Той ночью я не сомкнул глаз. Шел снег, на мне лежала вонючая шкура, а я слышал, как падает снег и как шепчутся кедры. Иногда я задремывал, и тогда за шепотом кедров я слышал голоса. Увы, но я не мог запомнить, о чем они говорили.
,,Ты умеешь ходить на лыжах, сонхэ?,, – спросил меня Оншо утром.
Я умел. Вернее, я думал, что умею, до того похода на лыжах.
,,Да,, , – сказал я.
Оншо выглядел чрезвычайно довольным. Он сказал мне несколько слов на вейском, и теперь я знаю, что они были приглашением; тогда же меня трясло, и только серебряное кольцо на цепочке помогало мне сохранить рассудок.
Я должен спросить читателя и попросить не лукавить с ответом.
А вы – смогли бы отказаться?
Глава 9. Уроки и наказания
– Человеческое тело механистично. Это машина, действующая согласно заданной программе. Даже когда разум и воля спят, тело продолжает дышать. Если ты идёшь по дороге и глубоко задумалась, тело продолжает идти, хотя твоя воля не занята этим действием. Если ты услышишь выстрел, ты упадёшь на землю и закроешь голову руками или же, наоборот, замрёшь без движения – всё это будет реакциями внутренней машины на происходящее… Механистический человек пассивен и не способен сознательно влиять на мир, он не способен на решения, на приложения воли и какие-либо мистические воздействия. Для человека, желающего встать на путь магики, необходимо приучиться различать в каждом своём действии механизм – и волю. Мы будем учиться в каждый момент заменять реакцию машины на приложение воли, пока её движение не станет тебе настолько же ясным, как движение руки. Это откроет для тебя путь к изменению эфира и вещам, которые простые люди называют «колдовством», не понимая глубин мистического учения; терпение будет вознаграждено; но прежде всего…
Соня послушно скрипела гусиным пером – я научила её правильно очинять перья и выдала свою дорожную чернильницу, а вот пергамента, традиционного для ученических записей, у меня не было. Поэтому писала она – гусиным пером в обычной тетради в клетку.
– Ты устаёшь, – с мнимым сочувствием сказала я, и Соня опустила голову ниже. – Ты устаёшь, у тебя ноют пальцы, глаза слипаются. Наставница говорит нудные вещи вместо того, чтобы показывать магические фокусы. Ты чувствуешь фрустрацию. Ты чувствуешь фрустрацию, и от этого портится почерк. Не так ли?
Соня опустила голову ещё ниже и пробормотала что-то себе под нос. Я молчала и ждала. Я уже сказала один раз, что требую от учеников открытости и способности признавать ошибки, а я не люблю повторять дважды.
– Наверное, – наконец сказала Соня.
– Это вызывает у тебя сомнения?
Она отложила перо и потёрла виски, размазав по коже чернила.
– Передай мне тетрадь, пожалуйста. – Я могла бы взять сама, но это не было бы вежливо. – Давай посмотрим на начало записей. Видишь ли ты вот этот росчерк заглавной «Т»? Обрати внимание на то, как аккуратно и симметрично выполнены все черты строчной «ш», и как изящно она подчёркнута. У тебя хороший почерк, Соня. Но если мы перелистнём страницу… посмотри, как здесь выполнена заглавная «Т».
К концу страницы аккуратная, как в прописях, «Т» превращалась в угловатую печатную загогулину.
– Так быстрее, – буркнула Соня.
– Верно. Скажи, пожалуйста, в какой момент нашего урока ты приняла решение выбрать более быстрый способ письма?
Треск дров в печи был особенно отчётливо слышен в тишине, разбиваемой только мерным тиканием будильника. Мы занимались в моей комнате. Соня сидела за письменным столом, сгорбившись и низко склонив голову над тетрадью, а я стояла рядом, облокотившись бедром на столешницу.
– Ты не принимала этого решения, – безжалостно сказала я, так и не дождавшись ответа. – Ты позволила своей воле и мыслящей части себя не принимать в нём участия. Бог создал нас несовершенными; в душе всегда есть зерно порока, разум ленив, а воля спит. Тогда не ты управляешь собственной силой, а тобой управляет механистическая природа. Некоторые люди за всю свою долгую жизнь ни разу не приходят в сознание, и мы должны относиться к этому с пониманием и принятием, но вместе с тем должны помнить о том, что путь к магике для таких людей будет закрыт до самой их смерти.
– Может быть, им и не надо…
– Может быть. Вопрос лишь в том, нужно ли это тебе.
Соня глянула на меня снизу вверх, сглотнула – я увидела, как дёрнулись мышцы шеи, – и неуверенно кивнула.
– В таком случае, – весомо сказала я, – я предложу тебе взять дома чистую тетрадь, двенадцать листов в косую линейку, и написать на первой строке первой страницы: «Воля превыше». Не имеет значения, как именно ты напишешь эти слова, красивым почерком или некрасивым, пером или карандашом. Затем тебе нужно будет повторять эти слова с первой до последней страницы, всякий раз выполняя их так же, как в первый. Это не должно быть механическим упражнением. Наоборот, твоя задача будет именно в том, чтобы преодолеть желание тела выполнять его механически. Мы отрабатываем здесь умение сохранять сосредоточение и присутствие воли вопреки тяге внутренней машины. Нам нужно уметь следить за каждым движением руки, находиться в текущем моменте, направить мысль в письмо. Я нахожу, что это упражнение способно принести тебе большую пользу.
– Когда это нужно закончить? – уныло спросила Соня. Она снова смотрела в стол.
Я пожала плечами.
– Ты можешь определить это самостоятельно. Моя задача – предложить тебе занятия, способные воспитать твою волю, и показать пути её приложения. Ты не обязана им следовать, как не обязана учиться. Невозможно заставить человека постичь магику. Если это твоё желание и твоё решение, ты способна задать себе свой собственный срок исполнения.
Теперь девочка глянула на меня с любопытством.
– А что вы делаете с учениками, которые решают не писать строчки?
– Ничего.
– Совсем ничего?
– Конечно. Мы ничего не делаем с учениками, не проявляющими старания в учёбе. В том числе не учим их.
Соня помолчала немного, а потом хихикнула:
– Вы тоже такое делали?
– Разумеется. Я прописала восемь тетрадей.
– Восемь?!
– Да. Мой наставник не был доволен ни первым исполнением, ни вторым, ни третьим. Седьмая тетрадь была напитана моей ненавистью так, что истекала чернилами. После этого я смогла наконец достичь верного спокойствия разума.
– Жесть, – бесхитростно сказала Соня.
Я улыбнулась. Строчки – одно из самых ранних упражнений, воспитывающее не в последнюю очередь терпение и послушание. Следующим этапом шло подчинение воле элементарных телесных импульсов; чаще всего мы предлагали неофиту глядеть в зеркало, не моргая и стараясь презреть физический дискомфорт и боль. Горелые пятна от ляписа на руках были много позже; ещё позже шёл трёхметровый бассейн, в который ученика бросали со связанными лодыжками и скованными за спиной руками; только через три-четыре года для нас открывала двери красная комната, в которой на каждого вошедшего обрушивался животный ужас. Ничего из этого я не называла жестью. Уж конечно – не строчки.
Соня покрутила в руке перо. Чернильное пятно у неё на виске размазалось в полосу, напоминающую ритуальный рисунок какой-нибудь примитивной культуры. Смешно сказать, но в этот момент я ощущала к девочке что-то близкое к умилению.
– Упражнение с тетрадью ты можешь обдумать дома. Сейчас же я предлагаю тебе заняться чувствованием эфира…
🜛🜛🜛
Яркий красный помпон весело ускакал по дорожке к калитке, и даже тяжеленная шуба казалась лёгкой, как девичий платок. Я следила за Соней с веранды, зябко кутаясь в шарф, и позволила улыбке стечь с лица, как только девочка скрылась из вида.
Я устало потёрла ладонью лоб. Вдох – выдох. Собрать головную боль в клубок, пушащийся во все стороны иглами-вспышками. Катать его, катать, скатывать, превращая вязко бурлящий комок в плотное, словно камушек, раскалённое ядрышко. Раскрутить его, дать ему разогреться, залить всю мою бедную голову агонией – позволить ему, выдохшемуся и погибшему, упасть мёртвой холодной горошиной на дно.
Проморгаться, заставляя непролившиеся слёзы закатиться обратно и привыкая к слишком яркому свету, и только затем – посмотреть в небо, привычно благодаря Его за дарованную мне милость.
Солёная улица всё равно что дремала. Дима ушёл к пациентке – Тамара Львовна болела вторую неделю, и Диме не нравился её кашель, – а Зоя Игнатьевна нырнула в дом сразу же, как увидела меня на крыльце.
Интересно, расскажет ли она Сониной маме о том, что видела. Скрывать уроки бесконечно в любом случае невозможно, даже если Соня с подростковой наивностью верит в обратное. Вполне возможно, приключится скандал. Импульсивная натура и ржавость внутреннего механизма едва ли позволят Анне Владимировне оценить стремление дочери к свету.
Я снова потёрла лоб. Коварная головная боль встрепенулась и снова запустила в меня свои шипы.
Утром Дима снова настойчиво уговаривал меня съездить в больницу Ерша и хотя бы повторить рентген: мол, если тебе кажется, что рёбра зажили, это совершенно не значит, что они зажили на самом деле; а сутками бродить по лесу в мистическом бреду вредно для здоровья. Я отказалась. Теперь я опасалась покидать Дивноводное. Бог с ними, с рёбрами. Можно ли что-нибудь сделать с проклятой головой?
Я раздражённо ударила ладонями по опоре веранды. Резко вдохнула, чихнула. Плотнее закуталась в шарф, стыдно спрятав горячие от боли ладони.
– Сосредоточение и внутренний покой, – строго сказала себя я.
И ушла в дом, стараясь держать спину прямой.
На начальных этапах в Ордене старались нагрузить ученика так, чтобы сделать для него учёбу лишь немного не достигающей границы невыносимости. Напряжение несёт в себе важный ментальный заряд; преодолевая себя, мы наполняемся особой силой. Если долго уйти и устать, добраться до дома, а после этого заставить себя ещё подняться на холм, взять с дороги камушек и вернуться с ним обратно, этот камушек может стать полезнейшим артефактом. Эту особенность человеческой природы можно использовать на пользу ученику.
Можно. Очевидно, так можно, если ученик – не Соня, а наставник – не я. Потому что сегодня эта противная слишком одарённая девочка ушатала меня гораздо больше, чем я – её.
Может быть, ей не слишком давались строчки. Может быть, она запуталась в символах, которые должна была знать из школьных уроков. Но во всём, что касалось практических упражнений, она была почти противоестественно хороша.
Она легко поддалась гипнотизму, открывшись моему воздействию. Было достаточно всего нескольких правильно сказанных фраз, чтобы направить её к сосредоточению на пустоте, и ещё несколько – чтобы превратить эту сосредоточенность в деятельной фиксации на мысли. Ей открылось зеркало; она моргала, как простой человек, но видела флюиды, будто училась несколько лет. Я запретила ей работать с отражениями только потому, что сама не точно помнила подводящие упражнения.
Я показывала ей колебания эфира и просила называть показанное. Она даже не закрывала глаз и не выглядела напряжённой, но отвечала всё в точности. Во время своего учения я считалась исключительно одарённой, но мне потребовалось чуть больше года, чтобы научиться читать вот так воздействия наставника; когда у меня получилось это впервые, мне сказали, что у меня может быть большое будущее.
От меня ждали, что однажды я надену магистерскую мантию. Но в Плане для меня было написано другое.
В Плане было написано… вот это?
Я устала показывать, а Соня всё ещё не устала видеть. Я чувствовала, как плещется в ней бурная молодая сила, и усилием воли собирала свою – а она растекалась, разбегалась из моих ладоней ручьями. Я была дырявым ситом, в котором ещё кое-как плещется магия. Я знала тысячу вещей, но с этого урока моя неопытная ученица ускакала чрезвычайно довольной стрекозой, а я – выползла, едва сдерживая тошноту.
Теперь мне нужно было зайти к Юрию Валентиновичу и узнать про следы машины, пансионат, водителя, вейцев и опросы местных жителей. Вместо этого я мешком с картошкой осела на табурет в прихожей. Головная боль всё никак не желала успокоиться. Хотелось крепкого сладкого чаю с лимоном и спать. Больше ничего не хотелось.
Я чувствовала себя… уязвлённой, пожалуй. И это было ужасно само по себе, потому что пустое стремление к силе не может быть благом для служителя.
Господи, как же болит голова.
Нужно переодеться и идти в город. Расследование, пропавший человек, Тайная полиция, гости, вейцы. У меня есть мой служительский долг, на мне лежит ответственность. Кому, как не мне, понимать вес долженствования?
Шарф стёк с моих плеч – и булькнул. Невидящим взглядом я смотрела в воду. Едва заметная рябь по поверхности, мягкое свечение, убаюкивающее качание табурета – словно не табурет это вовсе, а лодка, лениво плывущая по тихой реке.
А в воде – рыбы. Сияющие волшебные рыбы. Я ласково коснулась их плавников, и они кружили вокруг меня, кружили… я будто погрузилась в сон, я будто сама стала рыбой и кружилась вместе с ними, кружилась, кружилась…
– Расскажи ещё, – шептали мне голоса. – Расскажи! Нам нравится, как ты рассказываешь…
🜛🜛🜛
– Я была красавицей. Первой красавицей из всех! Волосы – чёрной волной, кожа белая-белая, губы – как кисточкой нарисованные. Кто ни пройдёт мимо – оборачивается. Шеи тянут и вздыхают так: «а-а-ах». Потому что ах! А как я танцевала! По сей день никто так не танцует, как я! Я бы и сейчас танцевала. Я так хочу танцевать! Так хочу… мне бы вот только музыки…
– Ты погляди, какая зазнайка. Как была, так и осталась.
– Но танцевала-то и вправду хорошо. Я помню, как она танцевала…
– Что ты помнишь? Что ты помнишь? Ты позже неё был! Тьфу.
– Но она же так танцевала!
– Ты этого не помнишь.
– Тогда откуда знаю?
– Воображаешь много, ха!
– …только бы вот музыки… и танцы, танцы! У воды и до утра! Чтобы луна смотрела и все окрестные парни! Ты потанцуй со мной. Потанцуй… и чтобы музыка, музыка! Чтобы свирель! Ты потанцуй…
Немного позже, к утру, когда дымка рассеется, а вода схлынет, я приду в ужас от этого вечера. Но в тот момент всё происходящее казалось мне совершенно естественным.
Кто я – если не голос в тишине, кто я – если не свеча в темноте? Для чего я ещё – если не для того, чтобы быть опорой и домом? Я пришла в этот мир, чтобы стать для кого-то ответом, чтобы подать руку тому, кто увяз в тревоге и сомнениях, чтобы впитать слёзы и подарить утешение. Я растила свою душу, чтобы согреть ею тех, кто белеет от холода одиночества. Я воспитала свою силу, чтобы в моих руках она стала благословением.
Есть ли мне дело до того, кто пришёл на мой свет? Моя кожа – расписной ковёр, усеянный печатями моих клятв; я вверила свою жизнь служению, я посвятила себя высшей цели и для того была одарена милостиво. Постучит ли в мою дверь князь или нищий, священник или убийца, мудрец или полоумный, я приглашу их всех и приму одинаково. Я клялась в этом, но клятвы – всего лишь слова, привычка; суть не в том, в чём я клялась; суть в том, что правильно; а человеческой душе природно гостеприимство.
Кто бы ни пришёл…
Кто бы ни обратился…
И я читала Уроки – о Владимире Могучем, об Анне Бережливой, о Степане Убийце. «Почему их зовут так странно?» – спрашивали меня, и я отвечала: много имён потеряно во времени, но жива память об их делах. «Но ведь Стьепан – это имя?» – недоумевали слушатели, и я говорила: не каждое из имён получено при рождении, но люди дурно понимают то, у чего нет имени.
