Текст книги "Дивные земли (СИ)"

Автор книги: Юля Тихая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)

– Ничего?! Это – ничего?!

– Не волнуйся, чёохэ… не переживай… тебе не стоит переживать. Разве тебе не нравится наш мир?

– Мы подарим тебе покой…

– Ты искала гармонии, но мы и есть гармония…

– Тебе нечего бояться. Мы на твоей стороне.

– Заступник мой, прибежище, защита и упование моё…

– Погодите, – женщина нахмурилась. – Она что-то читает.

– …прошу Тебя: избавь от ловчей сети, от дурного влияния…

– Ах, это, – женщина разочарованно покачала головой. – Она такая глупая… Всё ещё верит, что можно избавиться от себя самой. Эй, чёохэ! Да эта сука ведь даже не померла!

В домах зажигался свет, зашелестели разговоры – соседи щурились сонно и надеялись, что полный ужаса вопль им почудился, примерещился в ночной тишине. Хозяйка дома лежала в дверях неопрятным кулём, с лицом, искривлённым животным ужасом. Её волосы седели на глазах, быстро-быстро, так, что за прошедшую едва ли минуту вся голова стала белой, как одуванчик.

Женщина закатила глаза, подхватила свою жертву за подмышки и уложила поаккуратнее. Поставила пальцы на шею – синяя вена на бледной коже билась с силой колокола. Закрутила в воздухе послушное серебро, вытянула из металлического марева гладкую пластину, поднесла её к лицу – в серебре отразилась дымка дыхания.

– Видишь? Не о чем переживать. Сейчас кто-нибудь выйдет, плеснёт водички, нальёт чайку, вот и всё.

– Зачем вообще ты беспокоишься о ней?

– Она желала тебе смерти!

– Она не хотела, чтобы ты знала о нас…

– Она сердилась, что мы тебя спасли.

– Ты ведь помнишь? Или ты забыла и это? Она так и сказала: «лучше бы сдохла». Мы только хотим защитить тебя…

– Тебе ничто не грозит рядом с нами…

– Вы… не… можете…

– Почему же это?

– Вас… не должно… здесь… быть! Это… человеческое! Человеческое! Вам здесь не место! УХОДИТЕ!

– Чёохэ волнуется, – печально вздохнула женщина.

И всё же она послушалась: отступила на шаг, потом ещё на один, и ещё. Она не оставляла следов на снегу, а время будто замедлилось, запуталось и потеряло смысл. Она вышла на дорогу, осуждающе покачивая головой, прикрыла калитку, размяла шею – и двинулась обратно по дороге, насвистывая.

Духи кружили вокруг, мерцали серебром рыбьей чешуи, золотом горящих глаз, драгоценными камнями цветастых птичьих перьев. Женщина скользила над ручьём, танцевала в темноте, дышала кедровым духом и играла с водой. В купели шёл фильм, и за треском помех можно было разглядеть, как непутёвые золотоискатели потеряли верёвку.

Там, у источника, женщина упала в снег на спину и счастливо рассмеялась.

– Это так хорошо! – сказала она. – Так хорошо!

Духи налетели на неё жадно, но она только отмахивалась от них и хохотала, как от щекотки.

– Мы обещали, – вспомнила она вдруг и села, строго поджав губы. – Ты хотела ответов, чёохэ… мы всегда выполняем свои обещания.

Её лицо казалось резиновой маской – а мир, подчиняясь, поплыл, подёрнулся серебряной пеленой дивного и неназываемого.

Ночь была темна и странна, облака текли по небу серыми клубами, быстро-быстро, будто не ветер их носил, а сам Бог разводил руками. Луна мелькала в просветах, и была то полной, то щербатой; то тончайшим серебряным месяцем, то огромным красноватым кругом; луна плясала по небу, как заведённая, каталась вдоль горизонта и подпрыгивала в самый зенит. Деревья шептались и укрывали тенями мир, рождались ростками, тянулись ввысь, взрослели, старели, рушились трухой, а шишки разбегались по земле, чтобы хоть одному семечку повезло прорасти. Родник перемерзал и журчал снова, раз за разом, и от мелькания льда рябило в глазах, и потому казалось, что источник будто бы и замёрзший, и бегущий, и половодный, и пересохший от жары одновременно.

Купель в дереве, купель в камне, мостки над заводью, странная металлическая конструкция, снова мостки… а на берегу вдруг – человек. Юноша с книгой и уродливой деревянной маской, ярко-синие глаза поверх бело-красных полос.

Снег вокруг него расступился, потянулась ввысь трава, раскинула листья мальва, выкинула пышные цветы и пожухла. Расступились деревья, расставились по-иному, будто приблизив к источнику поляну, лежащую чуть глубже в лесу. Юноша сел в тени дерева и достал книгу.

Он читал. Щебетали птицы. Маска лежала у него на коленях.

– Как же так, – прошептала женщина горько. – Как же так…

Юноша надел маску. Синие глаза зажглись, мир будто накрыло куполом силы.

А потом прозвучал выстрел, и этот купол лопнул с оглушительным грохом.

– Убийца! – закричали духи.

– Он убил его, убил, убил, убил!

– Умер, умер, уме-е-ер…

– Убийца!

– Он поплатится!

– Он заплатит за всё!

– Убийца, убийца, убийца!

– Убийца!..

Книга шелестела листами, маска выкатилась из ослабевшей руки и булькнула в купель. Сцену заметал снег.

Женщина облизнула губы и погладила воду. За серостью помех было едва видно фильм – золотоискатели достали откуда-то лестницу, и очевидная дурашливость происходящего на «экране» странно оттеняла голоса взволнованных духов.

– Такого ответа тебе хватит, чёохэ? – тяжело спросила женщина.

– Кто? Убийца… кто?

Она покачала головой.

– Мы не знаем.

Глава 18. Заворожённость

– …аша! Наташа!!

Зачем он кричит? Глупый. Зачем он меня будит? Мне хорошо здесь…

– Твою м-мать, дыши! Дыши, дура! Ну?!

Дышать? О чём это он?..

– Наташа!..

Кажется, он тряхнул моё тело – эфир вокруг задрожал, и по нему поплыли красные, кислые, трещащие круги человеческого страха.

Это было… неприятно. Это было неправильно, некрасиво. Я должна заставить его прекратить.

Глаза открывались медленно, нехотя, будто были чужими и не могли решить, нужно ли меня слушаться. Я вся будто онемела, превратилась в бесчувственного болванчика. Уставшее тело было глухим и неповоротливым, а сознание скользило мягко, неощутимо, не…

Я всё-таки открыла глаза.

Перед лицом болтались мокрые пряди, по воде скользили отблески яркого фонаря. Журчал ключ, от воды ко мне тянулась тёмная полоса подтаявшего мокрого снега. Скрипели кедры.

– Ты сидишь?! Сама держишься? Я отпускаю…

Он держал меня за плечи обеими руками, да. А я сидела на снегу, тяжёлая-тяжёлая, медленная, и тело хотело завалиться на бок – а я не могла вспомнить, что с этим можно сделать.

Это заняло какое-то время. Всё сейчас занимало много времени, а суетящийся вокруг Дима казался светящейся фигурой в ворохе размытых скоростью движений.

Так хорошо… Кедры дышат медленно, по-зимнему, и я дышу вместе с ними и чувствую макушкой, как надо мной ворочается небо.

– Руками шевели. Да, вперёд вытяни… пальцы в кулак… другую руку. Ноги чувствуешь? Так больно?

Дима крутил меня, как куколку, безразличную ко всему куколку. Он раздражал меня, злил, но вместе с тем я вспоминала к собственному вялому удивлению: это ведь я.

Это тело – моё. Я управляю им. Они живое, и я живая. Я человек, я рождена человеком, даже если только что…

Я живая. Да.

Дима снял с меня сапоги и отрезал штаны от колена. Я сидела на ярко-оранжевом спасательном круге, сверху на который была наброшена какая-то тряпка. Тонкое спасательное одеяло укрывало меня шалашом, и я только теперь, кое-как проморгавшись, смогла понять, что безотчётно шуршу им, перебираю пальцами.

Плащевая ткань с тончайшим серебристым напылением. Это для экстренных служб, я знаю: что-то там про теплопотери, ими несколько лет назад стали оснащать спасательные вертолёты…

Мысль была ленивая. Вкрапления серебра отзывались моим пальцам, и я рисовала на одеяле круги и узоры, ёлки и палки, человечков, спирали, треугольники, полосы – пока не поняла ещё и то, что мой рисунок подозрительно похож на ковёр в комнате шамана Уэмо.

Отдёрнула руку. Позабытое серебро, поворчав, успокаивалось, выравнивалось, стирая следы моих пальцев.

Дима безжалостно воткнул мне что-то в бедро, и вот тогда-то я опомнилась.

– Ай! Что это?..

– Спазмолитик.

– Зачем?..

– Чтобы ты не сдохла от переохлаждения, дура, – сказал он ласково. А потом гаркнул: – Ты нахрена полезла в воду?!

– Я?..

Я перевела взгляд на голые ноги, растёртые сейчас до красноты. Потом – на следы на снегу. Потом – на тонкий ледок, собирающийся мутью у края купальни… на брошенные в стороне мокрые сапоги.

Твою мать.

В голове клубился туман, и из него я вылавливала отдельные образы, всё ещё не желающие складываться в ясную картинку. Светящаяся вода, голоса. Оскаленная морда. Картины на воде. Танец? Был танец… была сила…

Реальность, размытая в дым, и эфир такой осязаемый, словно я и сама была духом. Прошибающее тело электричество, накатывающий восторг и обрушивающийся страх, голоса, голоса, голоса.

Я кричала, кажется? Моё тело кричало. И хохотало. И умывалось дивной водой, снова и снова. Спустилось по ступенькам к ключу… по колено, верно? Выше одежда сухая, только волосы у лица вымокли и натекло на шарф. Значит, по колено… в ледяную воду у ключа, в январе.

И мне даже не было холодно. Мне и сейчас не холодно. Я давно не чувствовала себя такой здоровой, как сейчас.

– Всё в порядке, – получилось хрипло, и я кашлянула, прочищая горло. – У меня ничего не болит.

– Угу, – Дима постучал ногтём по шприцу и прищурился. – Рукав закатать сама можешь? Сейчас ещё кой-чего накатим…

– Дим, я хорошо себя чувствую. Правда.

– Ага. А у умирающих от обморожения вообще никогда ничего не болит. Рукав закатывай!

– Ни от чего я не умираю…

– Не умираешь, – охотно согласился он, жёстко фиксируя мою руку собственными коленями и вливая в вену что-то шпаряще-горячее. – Ты вообще очень невезучая девушка, так стараешься сдохнуть, но всё никак не получается… ну всё, всё, не дёргайся. Сейчас ещё один, давай в другую руку, этот не болючий.

– Везение? Дима… я ведь инквизитор, Дим… Ты забыл?

– Я-то? Я-то всё помню.

– Дима…

– Да замолчи ты наконец, не болтай под руку!

Я кашлянула, но не стала спорить дальше. Он хороший человек – Дима. Хороший, просто… человек.

Он испугался…

Я бы тоже испугалась. Но я не сумела испугаться, вокруг меня звучал эфир…

Он был прекрасен и полон света, он обнимал меня и лелеял, он баюкал меня и шептал о вечной надмирной любви…

Дима тем временем обмотал мне ноги тряпьём, нахлобучил вместо ботинок огромные резиновые тапки и беспорядочно покидал в пластиковый пакет разбросанные по снегу вещи.

– Попробуем встать, – хмуро сказал он. – Да? Раз уж ты так хорошо себя чувствуешь, безмозглый ты инквизитор! Давай руки, я потяну, да? Оп! Молодец. Стоишь? Точно стоишь? Ноги как? Можешь на меня сильнее… угу. Я подвёл машину к фонтану, ближе никак. Метров двести, попробуем сами, да? Рация не добивает до посёлка, тут скользко до жопы, если я с тобой тут навернусь…

– Ладно…

Голова кружилась – не болезненно, а пьяняще-возвышенно, как после глубокой медитации. В таком состоянии следует сделать дыхательные упражнения, укоренить душу в физическом плане, обрести внутреннее равновесие. Но Дима, наверное, прав, – вряд ли следует делать это мокрой и в зимнем лесу.

– Как ты здесь оказался? – неловко спросила я, кое-как ковыляя по тропинке.

– О, как здорово, что ты спросила, – в голосе слышалась издёвка. – Вот знаешь, возвращаюсь я вечером от больной… Тш-ш, не торопись, осторожно… Так вот, иду я по улице, смотрю, а у тебя окно выбито, дверь нараспашку, весь двор в стекле, на полу сугроб.

– Это птицы…

– Да хоть гномики, Наташа! Соня ещё блин тоже, дура, «Натлексевна то», «Натлексевна сё», тьфу, зла не хватает.

– Я отправила её домой…

– Четыре часа ночи, Наташа.

– А?

– Четыре часа ночи. Сейчас. Вы с Соней разошлись около восьми. Ты несколько часов плавала, мать твою! Зимой! Это чего – моцион ваш инквизиторский?! А если б тебя утром нашли? Тут по зиме люди бывают даже не каждый день!

Утром… Если бы меня нашли только утром… целая ночь в холоде у воды, переохлаждение, горячка, бред…

Нашли утром. Переохлаждение.

Утром.

У ключа.

– Дим, – голос дрожал. На меня будто вывернули ведро воды, ещё холоднее, чем в источнике. – Дим! Мне надо вернуться. Там… нужно посмотреть. Это важно. Дима!

🜛🜛🜛

– Дима! Дима, это правда важно, я должна…

– Угу, – рассеянно поддакнул он.

И продолжал упрямо волочь меня по тропинке к машине. Он держал так цепко, что у меня никак не получалось сбросить его руку. От каждого рывка марево в голове волновалось.

В тумане плавали образы. Обрывистые, отдельные, не подходящие друг другу. Осень, мальва. Юноша с книгой. Рыжие полосы на дереве. Чернохвостая белка. Я, кружащаяся на тропинке – только я почему-то видела не деревья вокруг, а саму себя, будто со стороны. Смех. Снова осень. Убийца, убийца, убийца…

– Дима, мы же у ключа, – суетливо объясняла я. – Ключ, источник! Сюда тропинка от моста, а эта дорожка – это к пансионату. Пансионат «У ключа». Мы там были, когда искали Лыткина, объездная дорога, фактория, ты помнишь? Это у пансионата…

– Угу. Я там машину поставил. У фонтана.

– Да, да! Ключ, пансионат. Да подожди ты! Это где-то здесь, я не найду потом, Дима!

– Ага.

Я вяло брыкнулась, запуталась в огромных неудобных тапках и чуть не грохнулась в снег – Дима вовремя меня перехватил.

Ноги подмерзали. Димины варежки сваливались с рук, предательски дрожал подбородок. Но если я ударю его серебром…

Нет, я не смогу.

Но ведь это здесь! Они ведь показали мне! Они показали, и я ещё помню, я узнаю это место сейчас, по деревьям, по отпечатку в эфире. Этот юноша, осень, выстрел. Убийство. Духи сказали – здесь произошло убийство.

Серые волны моей памяти накатывали, шурша, и оставляли мне белую пену и обрывки случайных картинок. Четырнадцать? Какие ещё четырнадцать? Четырнадцать – чего?..

Я просто ушла слишком глубоко в эфир. Это случается с каждым служителем. Это совсем не значит, что в глубине моей памяти скрывается что-то ужасное.

Я нервно натянула варежки повыше.

– Володя Никитин, – я старалась говорить спокойно и уверенно, но голос дрожал. – Он умер десять… теперь уже одиннадцать лет назад. Говорили, будто это несчастный случай. Он сломал ногу, провёл ночь в лесу, переохлаждение, горячка, бред, бедняга умер через несколько дней. Это было здесь. И мне показали место, мне сказали, что его убили. Выстрел. Хотя как могли не заметить огнестрельного ранения? Но это важно! С этого всё началось! Дима, мне нужно посмотреть, я думаю, с Никитиным говорили духи, может быть, он пустил в себя духа, а потом…

– Посмотришь, ага, – охотно согласился он. – Сейчас до машины доберёмся, глюкозу подогретую прольём. И глаза мне твои не нравятся. А потом посмотришь. Завтра там, послезавтра. Одиннадцать лет прошло, от двух дней ничего не случится.

– Его убили! – я шлёпнула его по руке и снова чуть не упала. – Мне сказали так. Его убили!

– Убили и убили…

– Что?.. Дима! Нет, нет, это важно. Это важно духам. Его нашёл Евгений Рябов. Володю Никитина нашёл Евгений Рябов! Который этот – «четвёртый мертвец», пропавший труп. Володя умер, Евгений уехал, потом он вернулся на сезон, и тогда обрушилась церковь. А он был женат, понимаешь?!

– Ну-ка посмотри на меня.

Я взмахнула руками, пытаясь что-то доказать, но он только заглянул мне в зрачки и недовольно цокнул языком.

– Со мной всё нормально, – я раздражённо его оттолкнула. – Я в трезвом уме и твёрдой памяти.

– Очень хорошо, – кивнул он, помогая мне перебраться через подмёрзший ком снега.

Фары машины уже мелькали впереди, но мы шли так медленно, что до них было ещё далеко.

– Евгений Рябов был женат, – я поджала губы. – Его жену зовут – Станислава. Станислава и Евгений. «С» и «Е»!

– «С», – медленно повторил Дима. – И «Е». Ага.

– Да! Как на монограмме!

– Монограмме. Точно.

– Да ты даже не знаешь, на какой монограмме!

– Но мне очень интересно. Ты только держись покрепче, ладно? И не нервничай, мы разберёмся и с монограммой, и… с чем там ещё…

– Монограмма! – я остановилась рывком и толкнула его в снег.

Дима осел неловко, как-то боком, и смотрел на меня снизу вверх настороженно. Я гневно топнула и заполошно взмахнула руками. Сила внутри звенела.

– Монограмма на кольце! Станислава Рябова написала прошение о поиске кольца, у её мужа было кольцо, но он медработник, он носил не на пальце, а на цепочке на шее. Его тело нашли, но кольца в описи не было. А потом мне принесли это кольцо рыбы. Серебряное кольцо, обручальное, с монограммой. Мне принесли его рыбы! Потому что оно утекло! Серебро утекает, когда… моё утекло тоже… когда я позвала дивную воду, она забрала всё моё серебро, и если кольцо Рябова утекло, это значит, что там, в церкви, тоже были рыбы!

– Рыбы?..

– Духи, – торопливо поправилась я. – Природные духи. Я изучаю их. Как… инквизитор. Как инквизитор, да. И я думаю, что Володя Никитин говорил с духами, а потом его убили. Его нашёл Евгений Рябов, потом он уехал из Дивноводного, а когда вернулся обратно, разрушилась церковь, он умер, а его тело пропало. Я думаю, это всё из-за духов.

– Наташ. Тут был полный посёлок Тайной полиции. Ну какие духи?

– Вейские.

Он потёр лоб. Пальцы белые-белые… Ох, он же отдал мне варежки. А я его – в снег…

– Извини, – я протянула ему руки, но он поднялся сам. – Дим… извини. Я не… это очень важно. Это правда очень важно. Давай я тебе варежки отдам? И мы вернёмся. Пожалуйста.

Он смотрел на меня очень долго. Потом прикрыл глаза, по-собачьи мотнул головой.

– Я правда в порядке. Правда. Это магика, сила, я же не человек! Со мной ничего не случится. Ты можешь подождать в машине… и это…

Я содрала с себя варежки, но Дима только выругался и надел их на меня обратно.

– Наташа. Я тебя только что я из ледяной воды вытащил, ты понимаешь?

– Свитер сухой! Дим… пожалуйста. Пожалуйста.

Впереди мерцали фары. Свет разрывали тёмные полосы стволов, создавая рассеянную бликующую дымку. Эфир дышал покоем и силой, и я ощущала себя камушком, от которого расходились круги, и ветер звучал во мне, и больше всего я хотела смотреть глубже, дальше, больше…

Он сомневался, я видела.

– Дим…

– Хочешь, мы заставим его, чёохэ?

🜛🜛🜛

– Чёохэ… чёохэ… чёохэ…

Я дёрнулась. Поскользнулась, огляделась, завертелась на месте. Рыб вокруг не было, и глаза в лесу не светились. Только на ветке сидела птичка, белая птичка без клюва, созданная из бумажного листа.

Она была прекрасна – прекрасна подлинной мистической красотой существа, сотворённого чистым порывом воли.

Она была ужасна – ужасна совершенной противоестественностью случайного порождения.

Я сглотнула. Эфир звенел вокруг и во мне, и больше всего в тот момент я мечтала забыться в нём снова. Там не будет больше вопросов, там не нужны будут ответы. Там останемся только я – и свет. Там я снова буду обнажённой душой, чистой идеей, а моё тело…

Моё тело.

Я нервно облизнула губы. В памяти ворочались образы, много странных, страшных образов, в которых я смотрела на саму себя из эфира, и в которых та, другая я…

Ловила чьих-то куриц? Зачем?..

Нет, это не может быть правдой. Я слишком глубоко ушла в чувствование, и эта картинка – только отзвук моего сна.

– Ты волнуешься, чёохэ? – сочувственно шепнуло эхо.

– Всё хорошо…

– Всё всегда теперь будет хорошо…

– Ты наша.

– Ты с нами.

– Чёохэ…

Курицы. Они были белые и пёстрые, у каждой хозяйки вперемешку. Другая я гладила их перья, а потом тихо придушила серебром петуха. Пересаживала птиц с одного двора на другой, сортировала по цвету. Бродила туда-сюда, не оставляя снегов на снегу.

Той мне казалось, что это очень смешно.

– Дима, – сдавленно прошептала я и схватилась за его рукав до боли. – Дим…

– Наташ, тебе и правда лучше сейчас…

– Посмотри на мои глаза.

– А?

– Посмотри! Зрачки. Зрачки нормальные? Круглые?!

– Э-э-э…

Он подошёл к вопросу ответственно и посветил мне в лицо фонариком. Я таращила глаза так, что их пекло.

– Явных признаков нет, – он недовольно кхекнул и убрал фонарик. – Но мне не нравится. Я бы тебя вообще в Ёрш отвёз, Наташа.

– Явных… признаков? Признаков одержимости? Ты умеешь проверять на…

Дима глянул на меня так, словно я сказала что-то очень странное.

– Признаков сотрясения. Сотрясения мозга. Это бывает с людьми, у которых есть мозг!

Он сердился – я понимала это краем сознания. Мне не хватало сосредоточения для того, чтобы ответить на его эмоцию хоть чем-то. Я чертила знаки на рукаве его куртки: те, что помогали отличить сон сознания от бодрствования и пустой образ от реальности. Я хорошо знала эти линии, каждый служитель должен затвердить их до автоматизма, так, чтобы пальцы умели нарисовать их сами.

Что, если мне только кажется, что я их рисую?

Боже. Боже! «Духи – это не гости», так говорят в Ордене? Не гости?!

Я должна быть проводником света, опорой и остриём, я должна служить людям, я посвятила этому всю свою жизнь! Мой долг – сражаться с потусторонним, потому что гости всегда несут в наш мир пороки, жестокость, кровь и смерть. Они занимают тела слабых духом людей и превращают их в чудовищ, меняют плоть по своей странной придумке, отращивают человеческому телу рога и копыта, а потом жрут своих жертв, разрывают на части, рисуют их кровью на асфальте, убивают снова и снова. Мы знаем сотни экзорцизмов, мы умеем изгнать самого сильного из гостей, но после первого же убийства почти никогда не умеем вернуть человека.

Оборванная жизнь выбрасывает убийцу за грань спасения. Но если никто не умер, меня ещё можно…

Только петух. Был петух. Там, при курах. Но петух – не человек, верно? Это же ещё не значит, что…

Нет, нет, нет!

Я могу прочитать экзорцизм. Или обратиться к инквизиторам, к другим инквизиторам, они не откажут мне в помощи. Я покаюсь, я проведу неделю в молитвах и посте. Месяц! Год!

Я смогу искупить… Боже.

Даже если бы сейчас снег подо мной треснул и выплеснул наружу лаву, я не заметила бы этого. В голове был вакуум, и мысли взрывались в нём кровавыми ошмётками. Чёрное небо давило на плечи, перед глазами плясали пятна. Стук – это мои зубы? Плевать на зубы, разве можно думать о зубах, когда моя душа…

– Наташа? Ну-ка облокотись на меня. И пойдём. И в Ёрш всё-таки отвезу тебя, хорошо?.. Может быть, в Ложу? Там же должны знать, что делать с… э-э-э…

Я мотнула головой, вцепилась в его руку. Пальцы у него белые, холодные. Он мерещится мне? Мне всё кажется? Он мёртвый на самом деле? Может ли быть, что он тоже стал моей жертвой? Мной овладел гость, и я вцепилась в Диму, перегрызла глотку, и теперь он мёртвый, а моя личность растворяется в эфире.

А он ещё молодой совсем. Хороший человек, светлый. Людей лечит, ухаживает за матерью. Как же жаль, как же жаль…

Дима поднял меня за подмышки, перекинул руку себе через плечо и потащил к машине. Свет фар бил в глаза так, что слёзы текли по лицу ручьями.

Я вдруг вспомнила, как мы семьёй ездили к деду, когда я была ещё маленькой. Мы ходили в лес, собирали грибы и перекрикивались, чтобы не потеряться. А потом сидели на крыльце, дед сам перебирал все вёдра, вываливал грибы в большой таз, и мы чистили их в восемь рук.

Я ненавидела грибы.

Если бы я могла вернуться сейчас туда…

– Наташ, поговори со мной. Ну?! Всё что угодно. Наташ?

– Духи… у вас здесь… духи…

Язык онемел от ужаса, и я едва могла выговаривать слова.

– Духи? Расскажи про духов.

Я старалась шагать, но ноги путались. В висках бил набат, в горле бурлила паника, но я всё равно говорила, потому что он меня попросил, и это было почему-то очень важно. Я рассказывала про эфир и проявления его в реальном мире – в виде света откровений и Божественных чудес и зёрен хаоса и порока. Я говорила, что угнездившийся в человеке хаос жаждет разрушения и вырастает в монстра, несущего одну только смерть. Я повторяла, что не всякий грех может быть искуплён, и тот, кто сеет боль и страх…

Я запнулась, и Дима едва успел меня поймать. До машины оставалось совсем немного. Из-под сени кедров мы уже выбрались на дорожку.

И вот тогда я вспомнила до конца.

– Зоя Игнатьевна, – мои губы едва шевелились.

– А?

– Она… она… что с ней?

– В обморок упала. С ней дочь осталась, я утром загляну, но там ничего такого.

Живая? Она живая?

Живая!

Дима сказал ведь, что возвращался от больной, когда увидел моё разбитое окно. Наверное, он как раз от Зои Игнатьевны и шёл. Это сколько же времени прошло? Как долго всё это было?

Как долго я была… не совсем я?

– А волосы?

– Что волосы?

– Белые. Седые.

– Это о чём?

– У Зои Игнатьевны.

Дима покосился на меня и промолчал. Мы наконец добрались до машины, хлопнула дверь, Дима подсадил меня в кабину.

– В Ёрш съездим.

– Дим… не надо в Ёрш. Отвези меня к Вере Павловне, пожалуйста. Ладно?