Текст книги "Дивные земли (СИ)"
Автор книги: Юля Тихая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц)
Глава 3. Материнское сердце
– Ты хорошо подумала?
Соня смотрела на меня исподлобья. Осколок зеркала в её кармане побагровел от крови. Даже не заглядывая в эфир, я ощущала пульсацию в изрезанной руке.
Я слаба духом. В тот момент больше всего я хотела, чтобы она просто вдруг куда-нибудь исчезла – вместе со своими вейскими проклятиями, мёртвым дядей, провожанием кошачьих душ и желанием учиться у инквизитора. Тогда я осталась бы одна в тишине своей кухни, допила чай и дождалась, пока в соседнем доме зажжётся хорошо знакомый мне огонёк. И я просто сбежала бы туда, спряталась от безумия прошедших дней.
И всё-таки дух во мне есть, поэтому я сказала мягко:
– Ненависть – плохой учитель. Ты можешь обратиться к любому другому…
– К кому?! Вы сами скажите – к кому?! К Вере Павловне? Она ничего не умеет!
– Она умеет многое, и она достойно выполняет…
Соня засмеялась. И смеялась долго, смеялась и размазывала слёзы по щекам двумя руками – окровавленной и здоровой. Правая ладонь была выпачкана так, что казалось: на ней не осталось ни одного живого места. Но это ерунда, ничего такого, это даже не ожоги от ляписа, такие порезы заживают легко.
– Промой хоть, – не выдержала я. – В воду сунь… полотенце тебе принесу.
Она попробовала отнекиваться, но я была непреклонна. Пока девочка плескалась в воде, а потом шумно сморкалась, я раскладывала среди чашек и печенья бинты и зелёнку.
Соня с интересом вглядывалась в порезы. Один, самый длинный, я успокоила через эфир.
– Твоя мама не зря злится, – негромко сказала я, выплёскивая помутневший чай и заваривая свежий. – Стреляла не я, но здесь есть моя ответственность. Не думаю, что тебя должна учить именно я.
– Некому больше! Вера Павловна знает кучу умных слов, да. Но она почти ничего не чувствует! А в Ерше преподаёт только Воробьёв, ему за восемьдесят. Он за полтора часа не смог запомнить, как меня зовут.
– Ты могла бы поехать в Силинск. Тебя наверняка примут в школу-пансион при Ложе.
– Мама не отпустит.
– Тебе нужно учиться. Уверена, она тоже это понимает.
Соня закатила глаза и помотала головой. Я вспомнила свой визит в дом Черных, стиснула зубы и предложила:
– Я могу поговорить с другими служителями в Ерше.
– Ха!
– Что – «ха»?
– И они вас послушают? Да они вас ненавидят!
– С чего ты это взяла?
– Все знают.
– Предположим. Это не имеет никакого значения. Я могу обратиться в Ложу с просьбой, и мне не могут отказать без веских причин.
– Вот уж спасибо большое… они всё равно меня не возьмут. Я же не… ну… вы понимаете.
– Невоцерковленная?
В эфире нить, связывающая Соню с церковью Дивноводного, была совсем тонкой. Конечно, обычно в Ложах предпочитают других учеников, но это нельзя назвать обязательным требованием.
Но, откровенно говоря, я не хотела отправлять Соню в Ёрш, и даже не потому, что не хотела ни о чём просить этих людей. Моё доверие к коллегам из Ложи сейчас покоилось где-то в самой глубине дивных местных вод.
– А другие шаманы?
– В циме нет других шаманов, – глухо сказала Соня.
Я медленно кивнула. Я ничего не понимала в шаманизме. В Ордене не уделяли особого внимания иноверным культам – я знала разве что некоторые даты праздников, в которые мы особенно пристально наблюдали за эфиром. Но всё-таки если существуют шаманы, их шаманские дела должны иметь у народа свой вес. Если у вейцев не осталось шамана…
Я не знала, что это значит. Но догадывалась, что ничего хорошего.
Впрочем, моя ли эта проблема? Может быть, шаманы как-нибудь самозарождаются в лесу, или их назначают на общем собрании, или там, я не знаю, кидают с вершины кедра бубен, кто поймал – тот и шаман. И силу этому шаману даёт какое-нибудь ритуальное братание с гостем. Откуда мне знать; это не моя вера.
Соня мрачно грызла печенье. Её близкий человек умер сегодня утром. Умер из-за меня, и её мать прокляла меня каким-то вейским проклятием. Но она всё равно пришла, пусть и с осколком зеркала в кармане.
Глупое, глупое моё сердце!
– Хорошо, – сказала я, когда пауза затянулась. – Чему ты хочешь научиться?
– Я слышу вещи, – неохотно призналась девочка. – Но плохо понимаю, что они значат.
– Например, какие?
– Плеск воды… – она говорила рассеянно, а у меня мурашки пробежали по загривку. – Свист ветра, шум леса. Звериные звуки. Копыта, лапы. Беличий лай. Птицы… как ягоды с куста падают. Как пропастает семечко. Как сопит ёж. Ещё люди… дышат, ходят, разговаривают. Без слов, то есть… я как будто не знаю слов, которые они произносят. А эмоции – как у зверей. Кто-то злится, кому-то скучно, кто-то болеет. Это ведь вы сказали Марфе Валерьевне поехать к врачу? Она теперь звучит по-другому.
– Мы называем это чувствованием. В школе мы учим, что вся наша реальность отражается в эфире… ты помнишь Урок об Игоре Мастере? С ритуалами в зеркалах?
– Он от них умер, – буркнула Соня.
Это один из любимейших детьми Уроков: он похож на страшилку, рассказанную у костра. Однажды Игорь исчез в своём зеркале. Его тело никогда не было найдено.
А ещё это просто хороший Урок, и я как-то вдруг успокоилась. Что бы там ни было, а в рассказах о магике всегда есть покой.
– Верно. Современное Тайное знание считает более правильным считать, что это наша реальность – отражение. Эфир велик, и в нём содержится бесконечность бесконечностей концептов и абстракций… Человеческое сознание не способно их постичь. Мы понимаем Вселенную так, как нам позволяют возможности физических тел. Вступая в Учение, мы освобождаем сознание от привычки видеть вещи глазами и считать увиденное настоящим. Мы смотрим сердцем и видим вещи иными, принимаем новое, более чистое понимание… в тебе живёт талант, и уже сейчас ты видишь и слышишь больше, чем считается обычным для физического тела. Теперь наша задача – научиться отличать услышанное от придуманного и того, что тебе показалось. Чаще мы учим начинающих смотреть, но с тобой мы можем начать с более простого для тебя модуса…
Соня кивнула и спряталась в чай. Она сидела сгорбившись, как воробушек на насесте, и только изредка бросала на меня острые взгляды от кружки. Окровавленный осколок зеркала лежал на краю стола, присыпанный крошкой от печенья.
Я говорила и говорила – о власти и силе, которую человек может черпать из своего сознания. Сперва мы учимся ощущать, потом – подменять одно ощущение другим. Воля служителя формирует эфир и тем помогает хаосу приблизиться к Плану.
Соня слушала меня молча, и я чувствовала, как с каждым моим словом её внимание уплывает всё дальше и дальше.
Потом она сказала устало:
– Я просто хочу, чтобы они перестали.
🜛🜛🜛
Я хотела бы сказать, что намерения мои были исключительно чисты, и двигало мной только желание помочь человеку в дни сомнений и тягости. Но честность перед самой собой есть одна из важнейших добродетелей служителя; помня об этом, я должна признать, что к работе с Соней я имела помимо прочего свой корыстный интерес.
Дело в том, что, к моему великому сожалению, вейские шаманы не пишут учебников. Наши студенческие экспедиции были больше увлечены описанием глагольной системы и резьбы по кости, но не посчитали нужным рассуждать об экзистенциальном. Ещё до праздников я попросила Лену посмотреть для меня что-нибудь в библиотеке, и она даже прислала мне пару университетских методичек, но я не почернула из них ничего осмысленного: злоключения мифического героя, поднявшегося по стволу кедра в мир духов, были вполне увлекательны, но ни на йоту не приблизили меня к вейским шаманским практикам.
Но я видела то, что видела. Маска, превращающая человека в могущественного гостя – или наоборот, – лежала в моём обувном ящике.
Единственный, кто мог бы объяснить, что она такое, был мёртв. У вейцев даже не было другого шамана. А на моей кухне сидела девочка, которую Уэмо научил провожать души – и кто знает, чему ещё?
Возможно, завтра в мою дверь постучится Тайная полиция. Было бы очень хорошо, если бы в этот момент я смогла ответить что-то кроме глупого мычания про «профилактические мероприятия». Если для этого мне придётся научить вейскую девочку вещам, которые мы обычно не показываем начинающим, я прощу себе этот грех.
– У тебя есть колокольчик?
– С собой?..
– Вообще. Дома. Любой.
– Я могу… взять у дяди. У него… есть.
– Хорошо. Держи, – я выдала ей карандаш и тетрадный лист. – Записывай. В идеале колокольчик должен быть золотым, потому что Солнце управляет золотом, но подойдёт латунь. Главное, не серебро. Из колокольчика нужно вынуть язычок, на него нанести знак Соли. Лучше выцарапать или выжечь, можно нарисовать, но так, чтобы не стёрся…
Я показала ей ещё несколько черт, более сложных: из них Соня могла бы узнать знак деления, символ милосердия и половину девятки, которые отправляли к концепту закрытой руки, погашенной лампы и запрета (и которые подростки, разумеется, ассоциировали с сексом). Она перерисывала старательно и точно, мне пришлось добавить лишь несколько точек и хвостов.
В Ордене стараются не закрывать чувствование, но развивать его, даже через беспокойство ученика; и всё же мы понимаем, что звуки, знакомые телу, громче тех, что слышит одна только душа. Если должным образом зачаровать колокольчик, он будет якорем, возвращающим из тонких слоёв. Тогда лес, который слышит Соня, станет тише.
– Это сработает? – деловито уточнила она.
– Если ты всё сделаешь правильно. У шаманов нет такого?
Она пожала плечами.
– Он ведь всё-таки учил тебя немного. Верно?
Она пожала плечами снова.
Наверное, её мама прокляла бы меня ещё раз. Я бы и сама, пожалуй, назначила себе духовное наказание. Это низко, в конце концов; как служительница, я должна приносить душам равновесие и покой, а не рушить их дальше. Тем более отвратительно ранить того, кто тебе доверился.
Ноги не очень меня слушались, а Соня, как назло, смотрела мне в спину. Я глубоко вдохнула и достала из ящика маску.
Тёплое дерево, помнящее прикосновение доброго человека; ни гостя, ни магии, только едва заметное свечение нарисованных глаз. Просто маска. Ничего особенного.
– Я научу тебя тому, чему ты захочешь, – медленно сказала я. – А ты… что ты знаешь об этом?
Соня нахмурилась. Наверное, она тоже понимала, что сама идея обмена одного знания на другое противна служению. Звериная морда стукнула о стол, я села и спрятала лицо в ладонях.
– Это очень важно, – глухо сказала я.
– Сай-я-линь. – Я подняла на неё взгляд. Соня смотрела на маску хмуро. Она не выглядела ни задетой, ни даже удивлённой, и в её голосе звучало недоумение. – Это лик Сай-я-линя. Он хэла… э-э-э… предок? Прародитель? Несмертный царь ша-о. Леса. Царь леса.
Хаос красок на маске по-прежнему не был ни на что похож, но то, что говорила Соня, звучало созвучно разговорам о природных духах. Инквизиторы говорили о духах, но духи… то, что я чувствовала, было гостем категории «м». Слишком сильным и слишком реальным для природного духа.
– Вы ему поклоняетесь?
– Кому?!
– Сай-я-линю. Он как… бог? Для вейцев.
На лице Сони отражалась глубокая работа мысли. Кажется, я сказала что-то глубоко абсурдное.
– Дядя иногда бывал его голосом, – наконец сформулировала она.
– Он был одержим Сай-я-линем?
Судя по тому, как сползлись Сонины брови, в этот раз я сказала что-то ещё более бессмысленное. Но ни это, ни саму природу «царя леса» мы не успели обсудить – потому что в мою дверь с силой постучали.
🜛🜛🜛
Это был плохой стук. Такой, что моя воля потянулась к серебру, но всё моё серебро утекло в землю и стало рыбьей чешуёй.
Стучали громко, с напором, и огонёк души на крыльце горел злой решимостью. Так могла бы выглядеть в эфире я сама, когда велела ломать дверь в квартиру одержимого.
Огонёк был один. Или же все остальные мне не позволили различить в эфире.
Моё горло само догадалось крикнуть что-то про «сейчас-сейчас», а взгляд метался по кухне. Я подтянула к себе сковородку и смяла её руками. Чугун – не серебро; он отзывается труднее, он тяжёл и неподатлив. Но меня учили. Меня учили хорошо. И в моих руках сковородка станет металлическими ручьями-змейками, обовьёт ими мои руки и укусит каждого, кто попробует войти в мой дом с дурными намерениями.
К бесам их всех.
Я – не – сумасшедшая!
– В окно вылезешь? – мрачно спросила я Соню.
Девочка моргнула, как сова. Она восхищённо пялилась на чугунные браслеты на моих запястьях.
– А надо?
– Надо.
– Ладно…
Послушание – одно из лучших качеств для ученика. В будущих служителях также ценятся пытливость ума и желание ставить под вопрос всякую мысль, что притворяется абсолютной правдой, но в тот момент я была рада, что Соня не стала демонстрировать мне это своё качество.
Она схватила свою ужасную жёсткую шубу и взяла за языки сапоги. Я аккуратно разбила зеркало и высыпала осколки в чайник. Она с трудом открыла узкую створку на кухне – единственное моё окно, не законопаченное намертво, – я гремела ключами в замке, якобы торопясь открыть дверь и не попадая в резьбу. Соня кое-как вывалилась в высокий сугроб, а я потянулась к силе.
Я сошла со ступеней, и во мне больше не было прежнего могущества. Душа моя – «в штопках» и вся поизносилась. Но если эти люди думают, что смогут сделать из меня идиотку, которая испугалась всего-то духа какого-то бревна, им стоит подумать ещё раз.
Я распахнула так резко, что человек за ней отшатнулся и чуть не упал на пол. Это была женщина, и она действительно была одна.
Она всплеснула руками:
– Наталья Алексеевна!
И бухнулась на колени.
🜛🜛🜛
– Наталья Алексеевна, – она попыталась ухватить меня за руки, а я отшатнулась так, что чуть не упала, запнувшись о порог. – Наталья Алексеевна, милая…
Я неловко откашлялась.
– Встаньте, пожалуйста.
– Наталья Алексеевна…
– Встаньте, я вас очень прошу.
– Наталья Алексеевна…
– Да вашу ж мать!
Я вздёрнула её силой за подмышки куртки и держала так, пока не убедилась, что она всё-таки держится на ногах.
– Сядьте, – велела я ей минуту спустя. Чугун тёк по моим рукам, капал на пол с дребезжанием и рассыпался горячей дробью, оставляя чёрные пятна на досках. – Вы вообще кто?
– М-марина, – сказала женщина. У неё дрожали губы. – Н-назарова. Марина Назарова. Я… я Славы мама.
– Какого ещё Славы?
Тогда она начала рыдать.
Я служительница, инквизитор, от моей руки умирали существа, в которых их родные всё ещё видели людей, – я наблюдала в своей жизни много горя и много слёз. Может быть, моё сердце очерствело, сделалось холодным и каменным. Может быть, меня безвозвратно изменила магия. Так или иначе, я не сохранила в своей душе достаточно света для того, чтобы хотя бы подать этой женщине платок.
Я просто стояла, скрестив руки на груди и прислонившись плечом к откосу двери. Пальцы играли со змейками чугуна, рыбы плескали плавниками в воде у моих ног, десятки глаз моргали из углов прихожей.
Всем им было очень интересно. Мне – не было. У меня в чайнике кружили осколки зеркала, готовые откликнуться на зов иллюзиями, и больше всего я хотела, чтобы эта женщина просто ушла прочь и забрала из моего дома свои сопли и истерику.
Но я всё равно ждала, пока её речь станет хотя бы в общих чертах членораздельной.
– Он один у меня, – сказала Марина, вытирая лицо рукавом куртки. – Один, понимаете? Никого больше нет! Он хороший мальчик, он…
«Хорошему мальчику» Славке было только-только восемнадцать лет. Школу он закончил в прошлом году, осенью должен был уйти в армию, но подхватил пневмонию и ждал весеннего призыва. Хотел попасть на флот, а вообще-то любил географию, в сезон подрабатывал при кранах, помогал слесарю, и его очень хвалили, он работящий мальчик и рукастый, у него и девочка была, хорошая такая девочка, а если б дождалась, то потом, может, и внуки…
– Что случилось-то?
– Они его забра-а-али…
– Кто и куда?
Я поторопилась спросить: она опять зарыдала. Господи Боже.
– Они его забрали! Понимаете?! Они его заперли! В этом вы… вы… вытрезвителе! Сказали – ничего другого нет! И если не вытрезвитель, тогда в город, к у… у… уголовникам! Славку! Наталья Алексеевна, ему ведь только девятнадцать, он же этот обре-е-е-е-ез…
Здесь в моей голове что-то щёлкнуло. Вспугнутые рыбы ушли на глубину, а я отмерла и наконец-то предложила бедной женщине чаю.
Потом, правда, извинилась: в чайнике всё ещё плескались осколки зеркала. Пришлось налить Марине простой воды.
А история, которую она мне рассказала, оказалась проста – но странно цеплялась углами за мою собственную.
Пятнадцатого января около восемнадцати часов фельдшерская машина уехала в направлении города, участковый Сергей Владимирович, неловко помявшись и для храбрости приложившись к фляжке, опечатал калитку участка, а потом, выругавшись, помог мужикам перелезть через забор и отправил их прочь. Долбанутая инквизиторша – то есть я, – бродила по границе леса, и воздух вокруг неё дрожал и плыл, по снегу плясали цветные пятна, а следы в сугробах затягивались сами собой. Она – то есть я, – казалась привидением. Возможно, привидением, предсказывающим смерть. Так что Сергей Владимирович предусмотрительно наблюдал за мной из-за забора (как будто забор мог бы ему помочь, если бы я захотела что-то ему сделать!), и Славку он там же с силой умыл снегом и сдал матери из рук в руки, предварительно конфисковав обрез.
Обрез был не Славкин. Обрез принадлежал его отцу, покойному мужу Марины; тот умер двенадцать лет тому, и ружьё нужно было сдать в полицию, или продать, хотя бы продать, это ведь нельзя – хранить оружие без разрешения… но места здесь были дивные и дикие, и по лесу бродило всякое, и… в общем, на какой-то там обрез без регистрации и в ржавом сейфе, к которому есть доступ у несовершеннолетнего пацана, в Дивноводном смотрели сквозь пальцы.
И вот теперь из него выстрелили в человека.
– Василич приходил на следующий день, – Марина ломала пальцы на коленях и старалась на меня не смотреть. – Бумаги принёс… что идёт расследование инцидента, что мы ознакомлены, что уезжать нельзя… сказал – не пугаться зря! Что ничего не будет! А сегодня приехал с этим… городским… и они его забрали!
Славу арестовали около одиннадцати утра. Поместили в вытрезвитель, потому что следственного изолятора в участке не было, а в город его почему-то решили не везти. А матери Славы из всех документов выдали только половину листа с бледным шрифтом и корявым почерком, и из этой писульки следовало, что Слава числится теперь подозреваемым в деле об убийстве.
Я была права: стрельбу на окраине леса замять можно, а человека, скончавшегося в городской больнице – нельзя.
– От меня вы чего хотите? – мрачно спросила я.
– Это же вы! Он из-за вас… выстрелил! Наталья Алексеевна, вы скажите об этом, опишите, вам же всё равно ничего не будет, а Слава… Слава… он мальчишка ещё! Он и жизни ещё не видел. Он же не виноват! И у меня… у меня нет никого больше, понимаете?
Глава 4. Поступать правильно
Марине Назаровой я обещала подумать.
И я действительно думала – не в моих привычках лгать о таких вещах. Но голова моя грозилась лопнуть от всех этих дум.
Я чувствовала гостя, я чувствовала его, это было на самом деле! И я сделала всё, чтобы спасти людей, которых клялась защищать. Я поступила так, как и должен был поступить инквизитор. С этим не спорили даже эти двое из Ерша! Я готова была сдохнуть тут. Боже, я готовила знаки, которые творятся на собственной смерти! И этот ритуал – это разве мне было нужно? Мне хватало и той силы, что во мне всё ещё есть!
А теперь у меня каша в мозгах, мне не отзываются слои, мне мерещится всякая дрянь, я не помню толком последние четыре дня. В конце концов, у меня болит всё тело. Я стёрла в кровь ноги – и не знаю когда и где!
И кто-то смеет сказать, что я должна что-то ещё?!
Я могла бы далеко уйти в гневных размышлениях и вопросах, на которые у меня не было ответа.
Но вокруг меня плавали рыбы. И каждый раз, когда я натыкалась взглядом на их сияющие гибкие спины, я давилась очередной мыслью.
Эти рыбы были рождены дивной водой. Они преследовали меня, потому что я посмела зачерпнуть неблагих, природных сил. За одно это меня следует судить; а если из-за моей слабости погиб человек…
Я была ослеплена гордыней и страхом. Я взяла в руки оружие, не предназначенное для человека. Это моё деяние. Это я поддалась соблазну; это я не сумела удержать в руках силу. Я сломала жизнь этому мальчишке с ружьём. Он – всего лишь жертва моих пустых амбиций. Его судят за убийство, в котором виновата я.
Но что ещё я могла сделать? Здесь что, было какое-то «правильное решение»? Может, я должна была махнуть рукой и уехать домой, плюнуть на всё, работать в ресторанчике и не читать новостей?! Толкнуть на поселковом собрании речь о том, что мы сейчас все умрём, делайте, что хотите?! Выйти к гостю безоружной – чтобы красиво сдохнуть первой?!
Что из этого Учение назвало бы благом, если уж то, что я сделала, названо дурным?
В минуты сомнения служителю полагается искать света и понимания в сиянии эфира. Я отдала магике половину своей жизни, и каждое из упражнений жило в памяти моего тела. Но сейчас я не могла найти в себе никакого сосредоточения, и даже ляпис жёг пальцы до запаха палёной плоти.
Я ссыпала его на стол. Руки дрожали. Я совсем забыла, как это бывает больно. Я совсем забыла, каково это – не ощущать за своей спиной дыхания Плана и не знать, поступаешь ли правильно.
Если сознание служителя не может отринуть земные чувства, ему надлежит обратиться к Постулату. Так велит мне Учение, и я открыла свой потрёпанный экземпляр на случайной странице, пробежалась взглядом по столбцам. Буквы плыли и плясали у меня перед глазами.
Дома, в Вежске, я пришла бы к магистру Андрею и попросила бы у него совета. Мы пили бы чай у окна, и он говорил бы хорошие правильные вещи, от которых туман внутри рассеивался бы, сдавшись перед ясностью мысли и воли.
В Дивноводном магистра Андрея не было. В Дивноводном – помимо меня самой, неспособной сейчас посоветовать больному обратиться к врачу, – была только Вера Павловна. И пусть она многое знала и служила честно, я не могла не вспоминать её округлую подпись на документах.
Нет, я не стану обращаться к Вере Павловне. Нет. Нет.
Рыбы смотрели на меня с укоризной, и это заставляло панику в моей голове накаляться. Я не должна читать чувства по мордам несуществующих рыб! Это безумие, не одержимость даже, а безумие, и я уже не могу сказать, что из этих бед хуже!
Я! Инквизитор!
К счастью, я услышала машину раньше, чем окончательно утонула в собственных страхах. Грохот соседских ворот вспугнул рыб, а я сунула ноги в сапоги, набросила на плечи пальто и чуть не грохнулась на крыльце, поскользнувшись.
Красная машина на фоне сугробов показалась мне эхом крови на снегу. Перед глазами плясали мухи. А ведь я всего месяц назад ломала рёбра… Я вспомнила об этом именно сейчас – то ли потому, что всё моё тело болело и мучилось, то ли потому, что глупое сердце гулко колотилось в грудную клетку.
Мы почти не виделись с Димой все эти дни. Я помнила, как хлопнула красная дверь, и машина, пробуксовывая в снегу, уехала по улице вверх. Потом… мне кажется, он говорил мне что-то. Но тогда я слушала кедры, а не людей.
Дима накрывал машину брезентом, когда я подошла. Я надеюсь, от моих шагов в снегу оставались следы, а на пальцах не сияло чешуи.
– Наташа?..
Я ткнулась лбом ему в плечо. Куртка пахла керосином, лекарствами и зверем. Не знаю, какие из этих запахов были на самом деле, а какие только казались мне отголосками эфира; не знаю, когда моё тело придумало, что вонь керосина ему нравится.
Я просто стояла, зябко натягивая пальто и прикрыв глаза. Очень хотелось плакать. Я не плакала тысячу лет; нет, Учение не запрещает слёз, как думают иногда неофиты, но прикосновение к эфиру помогает осознавать преходящесть эмоций раньше, чем они накроют тебя с головой. Во мне всегда было достаточно силы, равновесия и покоя, чтобы просто не хотеть плакать.
Что сделала со мной эта проклятая дивная вода?
– Привет, – неловко сказала я. – Как… дела?
Дима отмер, глубоко выдохнул. Поправил мою косичку. Мне почему-то казалось, что он улыбается. Он всегда мне улыбался.
– Без шарфа почему? – строго спросил он.
Я пожала плечами и пробормотала что-то неразборчивое, как сопливая девчонка.
– Иди в дом. Я с машиной закончу…
🜛🜛🜛
Димина кухня была больше моей, и здесь, сидя за столом, мы не соприкасались коленями. Пахло яичницей и луком, уютно трещала печь. Я поставила чайник, заглянула в полупустой холодильник, устроилась на стуле в углу, том, что с весёлой вязаной подушкой.
Стукнула дверь, Дима разделся и поплескался над раковиной. Я с тревогой вспомнила, что надо было взять что-нибудь к чаю, хоть бы и того измученного Соней печенья. Я не была уверена, что у меня есть хоть какая-нибудь ещё еда.
– Эй. Ты паштет будешь?
– Д-давай…
Паштет был домашний, в небольшой банке с бугельным замком его оставалась ещё примерно половина. За специями я не могла толком разобрать, из чего он был сделан, но Дима сказал – утиная печень и сливы. К паштету прилагались хлеб и солёные огурцы, а в кастрюльке в холодильнике нашлись варёные яйца; мы почистили их в четыре руки, Дима художественно их располовинил.
Я придвинула к себе чай. Дима зевнул в свой бутерброд, а потом задумчиво его укусил.
– Ты извини, – он устало потёр лицо. – Который день толком не сплю.
– Так тебе… лечь, может? Режим сна…
Дима заржал. Я виновато улыбнулась. «Режим сна»… Наташа, нашла же ты, что ляпнуть фельдшеру!
– Режим питания, – Дима подмигнул, – нифуть не менее фажен! Ты бери тоже, там железо, для кроветворения полезно.
Меня всё ещё слегка мутило после всего, что случилось за эти несколько дней, и я не помнила, когда вообще ела последний раз. Режим питания… может, он и прав. Голодать – не здоро́во. Служитель должен заботиться о сохранности тела…
Дима уминал свой бутерброд с завидным аппетитом; вряд ли польза для кроветворения могла проявить себя так быстро, но цвет лица и привычное благодушие к нему понемногу возвращались.
– Так ты чего хотела-то?
– Не знаю, – рассеянно сказала я, любуясь его улыбкой. – Просто…
Я действительно не знала. Пустые чувства лишают человека трезвости мышления, и за своим глупым желанием увидеть Диму я позабыла задаться вопросом, зачем мне это нужно.
Может, всё дело в том, что в моём доме были рыбы. А здесь рыб не было.
– А ты… куда ездил?
– В город, – Дима пихнул в рот чуть не половину бутерброда. – Фа выфиской…
– Выпиской? О. Это из-за… Уэмо?
– Сепсис, – коротко сказал Дима. Теперь он мрачно намазывал паштет на хлеб. – Вроде так. Не приходил в сознание. Бумаги пока готовят.
– А служители исцелением?
– Сказали – «ушёл». Тело отдадут на следующей неделе, какие-то сложности.
Он устало потёр переносицу. Уэмо наверняка был не первым пациентом, которого потерял Дима, да и свою работу он сдела честно – довёз до больницы живым. Но лицо у него всё равно было такое, как бывает у инквизитора, обнаружившего гостя слишком поздно.
Дима прикрыл глаза, потом встряхнулся:
– Ты как?
– Не знаю. То есть… это всё очень грустно.
Дима кивнул.
– Держи, – он сунул мне в руки бутерброд. – Ты ничего не ешь.
Я почти не чувствовала вкуса, но послушно жевала. Дима разглядывал меня недовольно и с прищуром, как будто уже примерял к моей вене капельницу с глюкозой, но в итоге просто достал с верхней полки красивую коробку конфет – наверняка подношение от благодарных пациентов.
Грильяж… и фольга такая яркая. А конфеты – всё равно что картон.
– Ко мне приходила Марина Назарова, – неожиданно для самой себя произнесла я.
Он кивнул. Наверное, в посёлке все уже знали, что Славу арестовали.
– Хочет, чтобы я пошла в полицию. Сказала, что это я приказала взять оружие. Взяла на себя вину за… убийство. Чтобы отпустили Славу… я не знаю. Я… должна?
– Это зависит от того, считаешь ли ты, что виновата.
– А я виновата?
Он пожал плечами и неловко улыбнулся:
– Я просто фельдшер, Наташа. А это ваши служительские штучки.
– Инквизиторы что-то знают, – невпопад сказала я. – Они могли бы меня обвинить, но не делают этого. Делают вид, что ничего не было. Почему ко мне не приходил следователь?
– О, это просто. Он тебя боится.
– Следователь?!
– Сергей Владимирович. Участковый. Следователь не приехал. Всё понятно, несчастный случай, родственники не требовали переквалификации. Сергей Владимирович всё отпишет сам, а тебя он боится.
– Почему?..
Дима посмотрел на меня поверх бутерброда так, словно я спросила что-то очень глупое. Конфетные обёртки шуршали у меня в руках, отблески фольги – словно чешуя. Возможно… возможно, у Сергея Владимировича были причины бояться.
– Славу посадят?
– Я не знаю.
В Ордене преподавали уголовное право, но это было давно, подробностей я не помнила, да и многое с тех пор могло измениться. Слава – совершеннолетний; это плохо. Но у него не было умысла – это ведь хорошо?
Если бы приехала Тайная полиция, меня обвинили бы в преступной халатности и неосторожном обращении с материей, имеющей общественную опасность – и дальше было бы долгое, очень долгое и очень трудное разбирательство, в ходе которого оценили бы оправданность моих действий, степень угрозы, доступность альтернативных решений, а также моё общее благочестие. Мальчишка, нажавший на курок, почти наверняка отделался бы запретом на ношение оружия.
Но Тайная полиция не приехала. К ним никто не обращался – ни перепуганный участковый, ни инквизиторы, проводившие «профилактический выезд» и «учения».
– Наташ… – Дима помялся. – А он был?
– Кто?
– Этот гость.
– Считаешь, я сумасшедшая? Ты тоже?..
– Эй. – Он поднял раскрытые ладони. – Я такого не говорил.
Он снова улыбался. У него были мягкая борода, конфеты, паштет и кухня, на которой не было рыб. Он принёс мне шишку, лепил вареники, и пусть он не был служителем – рядом с ним было спокойно. Всё это никуда не вело, конечно, но мне… мне было хорошо с ним.
И он тоже мне не верил.
– Знаешь… я пойду, Дим. Спасибо, что поговорил со мной. Ты… не провожай меня. Не надо.
🜛🜛🜛
Несмотря на то, то на дворе был вторник и рабочее время, телефонная станция оказалась закрыта. На двери не висело никаких объяснений этому. Но если кто-либо ожидал, что это меня остановит, он жестоко заблуждался.
Полчаса спустя я уже барабанила в дверь Елены Витальевны.
– Н-наталья Алексеевна…
– Мне нужно позвонить.
– А… то есть…
– Линию уже починили, – я говорила твёрдо, хотя на самом деле не была в этом уверена. – Сегодня вторник. Мне нужно позвонить.
Елена Витальевна зябко куталась в халат. Из-за печи на меня зыркал её сын, тот мальчишка с невыученными планетами – впрочем, возможно, теперь он не выучил что-то другое. На веранде дома были устроены качели со спинкой и сиденьем, сплетёнными из шнура на раме. Красиво. Бессмысленно.
– Я… – она закашлялась, – приболела немного, и…
