Текст книги "Дивные земли (СИ)"
Автор книги: Юля Тихая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)
Глава 20. Дура
Я ударила так, чтобы серебро разлилось сетью над этой очаровательной сценой. Искры ссыпались на заячью шкуру, разрезанный силой воздух как следует приложил Диму по лицу.
Потом я ударила ещё раз. В этом не было никакой нужды, клятый рогатый заяц припал к земле и трясся всей своей порочной шкурой, а Дима отпрянул, потянулся к клетке из серебра и отдёрнул руку, обжёгшись. Но я ударила всё равно, потому что сила бурлила во мне пополам с обидой и гневом.
Я могла бы сдержать её, во мне достаточно воли. Но зачем?
Силы во мне было – до краю. Духи щедры на дары.
– Наташа?.. – Дима таращился на меня так, как не таращился на, мать его, природного духа на собственном огороде. – Ты… ты чего?
– Я?!
Я громко, до боли, расхохоталась.
– Наташа?..
Он шарил по карманам, думая, наверное, что я не замечаю. Но я замечала; эфир рассказывал мне обо всём, что спрятано в куртке; даже если сам Дима забыл об этом, я-то чувствовала: провинциальный фельдшер носил про себе тактические ножницы, жгуты и бинты, спирт и анальгетик.
Я не надела пальто, но мне даже не было холодно. Под ногами хрустел снег, пуганая луна спряталась в тучах, светился один только трясущийся заяц – и, наверное, мои глаза, в которых я не хотела сейчас сдерживать эфир.
– Наташ?..
Я присела на корточки, протянула руку к клетке. Заяц крупный, матёрый. Рогатый. А рога – словно ветки, с них ягоды свисают рябиновые…
Совсем как на той автобусной остановке. Искусная мозаика, горделивый олень; его рога превращались в рябиновые ветви, а вокруг кружили серебряные рыбы. Серебряные рыбы, которыми усыпано всё Дивноводное, какие вешают здесь на запертые дачи оберегами. Странные птицы на павильонах. Шаман, выбранная им кошка и предсказания погоды. Вейские сказки, которые читали всем местным детям, фактория, колокольчики.
Тихое, благостное Дивноводное!
Боже, как только могла я быть такой дурой!
– Почему? – тяжело спросила я.
– Что почему?..
– Почему ты молчал?
– О чём?..
– Об этом! Я спрашивала, Дим. Я спрашивала столько раз. Я спрашивала. Про гостей, про духов, про вейцев! «Это всё враки», так ты мне сказал? Враки?!
Заяц крупно дрожал – так, словно готовился вот-вот упасть замертво. Дима снова протянул к нему руку, просунул пальцы сквозь нити серебра. Он не был служителем, но чистое намерение – что-то тёплое, что-то тихое, – обволокло бедное животное светлой дымкой, которую я могла различить, даже не обращаясь к силе.
– Я не сказал тебе ни слова неправды, – негромко произнёс Дима. Он не поднимал на меня взгляда. Он смотрел на зайца, я смотрела на него и не верила, что совсем недавно всерьёз думала, что этот человек может меня любить. – Говорят, это особое место, здесь чистый эфир, по-особому дышится. Говорят, местные воды способны на чудеса. Говорят, в лесу живут духи, и это из-за них Дивноводное называется дивным. Все это знают, но это ведь враки, верно? Суеверия, магическое мышление. Байки для приезжих, которые хорошо продают «целебную» воду. Враки, в которые никто не верит, но колокольчик на окне всё равно висит в каждом доме.
Всё это он говорил мне, так и было. Про рациональность, что мистику, про суеверия и внутренний скепсис, про вейские сказки и их пользу для привлечения туристов. Я бы приняла эти слова и сейчас – если бы только не заяц, на рогах которого мелко подрагивали рябиновые ягоды.
– Это, – я ткнула в зайца пальцем, – тоже «магическое мышление»?
Дима пожал плечами. Я не видела его лица и не была уверена, что хочу его видеть.
Он молчал, я молчала тоже. Ягодка упала с заячьего рога в снег и протопила в нём лунку, будто капля раскалённого металла.
– Что ты сделала с теми собаками? – спросил наконец Дима.
– С какими ещё собаками?..
– В Вежске. Ты рассказывала, года два или три назад вам звонил горожанин, «у нас во дворе собаки светятся». – Я с трудом вспомнила, о чём он. Кажется, я рассказывала ему эту историю тысячу лет назад, где-то между варениками и лошадиными укусами. – Что ты с ними сделала?
– Мы их переловили и уничтожили, конечно.
– Конечно…
Он снова потянулся к зайцу. Тот прижал уши, а потом потянулся вперёд, понюхал палец. Качались рога, дрожали ягоды, и потусторонний цветной свет плясал по сугробам.
Он трогал меня вот этими самыми руками. Он говорил со мной о чувствах! И, может, о чувствах ко мне – с зайцем. Я сходила с ума, а он врал мне из жалости к одержимой безмозглой зверушке, которую давно пора бы пустить на рагу!
– Отец тоже говорил, что нужно уничтожить их всех. – Дима продолжил, когда я уже думала, что он не скажет больше ни слова. – Вызвать Тайную полицию, армию инквизиторов, усыпать здесь всё ляписом с самолёта. Я тогда ещё мелкий был, но мне потом пересказали…
Димин отец был приезжим служителем, и с женой у них вышло что-то плохое. Вот это и вышло? Светящиеся зайцы?..
– Что его остановило? – сухо спросила я.
– Деньги, – Дима усмехнулся. – Ему хорошо заплатили. И он уехал. Звал маму, но она… не согласилась, в общем.
– Кто заплатил?
– Посёлок. Глава администрации. Ложа. Не знаю точно, может, все сразу.
– И он… просто взял деньги? И… ничего не сделал? Даже когда обрушилась церковь?!
– Это были хорошие деньги.
– Настолько хорошие?
Дима впервые поднял на меня взгляд, и я неожиданно для себя увидела на его лице кривую усмешку, так не похожую на его обычную улыбку.
– Я тоже был удивлён.
🜛🜛🜛
Димин отец служил исцелением, и это из-за него сам Дима зачитывался Лекционарием и мечтал о мантии – я помнила об этом. Помнила и о том, что из Дивноводного Игорь… его отчество я то ли забыла, то ли и не знала никогда… так или иначе, из Дивноводного он уехал, разругавшись с женой, и никогда с тех пор не возвращался. Сын ездил к нему в Ярв, потом переехал туда насовсем, пошёл в медицинское – это было за год до обрушения церкви и, должно быть, за месяц или два до смерти Володи Никитина.
Дима уехал после третьего класса старшей школы. Это рано, если задуматься – он мог бы закончить здесь все пять и только затем поступать. Знал ли его отец о чём-то?
И когда Дима услышал про те самые «хорошие деньги»? И не потому ли так и не стал ни служителем, ни даже врачом, как наверняка мечтал?
Теперь Дима жил здесь и ухаживал за матерью. А отцу, кажется, не звонил даже накануне праздников.
– Ты мог бы обратиться в Тайную полицию сам. Или в инквизицию. Не в Ёрш, Ёрш, наверное, тоже любит серебро, но Силинск… в Силинске могли бы…
– Прислать армию экзорцистов? И кукурузник с полным баком ляписа?
– Значит, это было бы правильно!
– Ну, конечно.
– Ты же сам осуждаешь отца за…
– За взятку? Да, – он брезгливо поморщился. – Но залить ляписом всё Дивноводное?..
Залить ляписом! Как будто у Силинской Ложи нашлось бы столько ляписа… Но Орден могуществен и велик, Орден – не одна перепуганная женщина, лишившаяся всей привычной силы и черпающая её из дивной воды. Разве не соберётся здесь целый поезд инквизиторов, и разве не смогут они все найти и упокоить всякого рогатого зайца, всякую назойливую рыбу и самого Сай-я-линя?
А если вейский шаман рискнёт при людях Ордена надеть свою полосатую маску, он просто умрёт вместе со своим богом, вот и всё.
Тогда Дивноводное перестанет быть дивным и станет каким-нибудь там… Чистоводным, не знаю. И не будет ни потока приезжих, верящих в местные чудеса, ни новых павильонов, ни железной дороги. Будет только вымирающий провинциальный посёлок, каких тысячи в спящей глубинке.
– Это всё из-за денег, – медленно сказала я. – Из-за выгоды. Это всё важнее, чем…
– Выпусти зайца, Наташ. Пожалуйста.
– Ты об этом думаешь? О зайце?!
– Выпусти его. Пусть… бежит. Их всё равно сотни здесь.
Я расхохоталась. Если бы этот смех услышал хоть кто-нибудь посторонний, он ни на мгновение не усомнился бы в том, что я одержима.
– Конечно! Заяц, конечно! А я, дура, придумала, что… Я спрашивала тебя. Я спрашивала столько раз. А ты врал мне ради своих клятых зайцев!
– Наташ, это не мои зайцы.
Я снова захохотала. «Не его зайцы»!.. Ну, разумеется, это ведь самое главное: что зайцы эти – «не его»!..
– Я спрашивала, – повторила я хрипло. – Ты видел, что со мной делают эти твои «враки». Я с ума сходила, Дим, я чуть не умерла на кладбище…
– Ты искала там труп, а не…
– …вся покрылась чешуёй и эвакуацию объявила, дура…
– Ты ни о чём тогда со мной не говорила!
– …сама себя сдала в Тайную полицию…
– Что?..
– …чуть не утонула в этой клятой купели…
– Да ты сама твердила, что «в порядке», и чтобы я не лез в твои «служительские» дела!
– …с рыбами этими, с-с-сука, разговаривала!
– Какими рыбами?..
– Дивными! Дивными рыбами, Дим! В которых никто не верит, которые как этот твой бедненький, мать твою, зайчик, ну зайчик и зайчик, как же можно обидеть бедную милую зверушку, как смеет подлая бессердечная инквизиторша препарировать чудо!.. – я снова смеялась и захлёбывалась то ли этим смехом, то ли эфиром, то ли чем-то ещё. – Я спрашивала тебя. Я спрашивала – а ты – молчал. Трахал меня и молчал. Может, ты и всю эту хрень с «ухаживаниями» придумал, чтобы за мной приглядывать было удобнее? А потом, как там Зоя Игнатьевна сказала… «Димка напишет что-нибудь про сердечный приступ»? Боже, какая я дура. Какая дура! Зачем бы ещё тебе сдалась занудная перестарок в инквизиторских браслетах!..
Он выпрямился так резко, что я чуть не упала в снег, а потом вскочила снова. Меня колотило, а редкие приносимые ветром снежинки растворялись с шипением раньше, чем касались окрытых волос.
– Серьёзно?! Вот так ты обо мне думаешь?
– А у меня есть поводы думать о тебе по-другому?!
Дима стянул с головы шапку и запустил пальцы в волосы, а потом с силой растёр ладонями лицо.
– Наташа, – он говорил очень размеренно, но голос дрожал от ярости. – Ты спрашивала про вейские сказочки, о да. Но, дай-ка подумать, что ты рассказала мне об этих своих рыбах? О плавании в купели? О Тайной полиции? Помнишь, Наташа? Ни-че-го!
– А должна была?!
Он усмехнулся – незнакомо и недобро.
– Нет. Ну, конечно, нет, Наташа. Ты ничего мне не должна, это ваши дела, высокие, служительские. Что о них знать простым смертным? Ты будешь просто задавать вопросы и не объяснять, откуда они взялись, а я буду возить тебя, куда скажешь, откачивать, когда ты чуть не подохнешь в очередной раз, дрова рубить и окна конопатить, уговаривать съездить в больницу или в Ложу, чтобы ты в ответ снова сказала мне, что я нихрена не понимаю. Потому что у тебя – мистика, эфир! Тайное знание! Вы все такие, просветлённые, замотанные по уши в свои секреты! А потом ты спрашиваешь, почему же глупые низшие люди не рассказывают вам обо всём и сразу. Ты-то с ходу отлично придумаешь, как разрушить всё, с чем люди живут в мире сотни лет. И как переубивать махом всех зайцев.
Сила звенела во мне оглушительно, каждая нить серебра была моим продолжением, и в их сплетениях дрожало противное природе одержимое существо.
Меня учили, меня учили хорошо. Я принесла много клятв, я отдала им пятнадцать лет своей жизни. Я уничтожила сотни гостей, мои экзорцизмы убивали людей, которые слишком поздно пришли умолять меня о помощи. Я чуть не умерла от боли в красной комнате, мой мужчина сжёг все чувства ко мне, моя плоть горела от ляписа, меня закапывали живьём. Всё это для того, чтобы сейчас я твёрдо знала свой долг.
Я подняла руку, пробуждая волей серебро. Дима стиснул зубы и смотрел только мне в лицо.
– Я тебя люблю, дуру. Но тебя, мать твою, невозможно любить.
🜛🜛🜛
Сила хлестанула по снегу, разрезала надвое сугроб, стукнулась в стенку сарая и рассыпалась искрами. Заяц блестел глазами-бусинами и не шевелился, но стоило Диме тронуть мохнатую спину – взметнулся и задал стрекача.
– Я с ума схожу, Дим, – тихо сказала я, глядя, как гость скрывается в темноте. – А ты… якшаешься… тьфу.
Он прикрыл глаза.
– Иди в дом, Наташ. Не мёрзни.
Мне совсем не было холодно. Внутри бурлил выпестованный годами служения инквизиторский азарт, и он требовал от меня бежать в ночной лес, выплёскивая силу и расчерчивая мрачное небо линиями. Найти всякое непокойное проявление эфира, изрезать дурных болтливых рыб, расчленить рогатого зайца, выпотрошить сияющих птиц, над каждой кровавой сценой прочесть покаяние и экзорцизм. Умыться снегом. Вернуться обратно, в гостиную Ложи… выпить хорошего чая и заполнять формуляр, то и дело отвлекаясь на пустую болтовню с рецепционисткой.
У магистра Андрея гость, прибыл инкогнито, но наверняка из-за того скандала с реликвиями. А на площади Трёх ворот вечером ждут фермерскую машину, обещают говяжью вырезку по хорошей цене, хотя тебе не нужно, наверное, да? Хорошо, когда у семьи целый ресторан! А Костя предложение всё не делает? Сама его к стенке припирай, чем больше мужчина думает – тем больше придумывает глупостей. Время на него тратишь, а он, может, и не женится никогда.
Он и не женился…
Я ещё несколько мгновений смотрела в черноту кедрового леса, а потом встряхнулась и деревянным шагом ушла в дом.
Пахло теплом и хлебом. Гретым металлом. Трещала печь, над ней вздыхали сохнущие шапка и варежки. На варежках – олень… яркий, красный. Интересно, имела ли в виду мастерица, что на рогах этого оленя должны качаться рябиновые кисти?
Из холодильника на меня смотрели ополовиненная банка баклажанной закатки, ковшик риса и пергаментный свёрток рыбы в кляре. От вида еды тошнило.
«Люблю тебя, дуру», – так сказал Дима. «Люблю»! Как будто любящий человек будет врать вот так, когда… умалчивать, что…
Хлопнула дверь. Я сцепила пальцы до боли, плюхнулась на стул. Зло дёрнула резинку с растрёпанной косы. Дура, дура, дура!
Хлопнула дверь, полилась в раковине вода.
На кухне Дима первым делом открыл холодильник, сунул руку внутрь, задумчиво взвесил банку с баклажанами и, поморщившись, поставил её обратно. Может быть, его тошнило тоже.
– Никогда и никому в Дивноводном не вредили духи, – негромко сказал Дима, вытягивая ноги на стуле и прикрыв глаза. – Есть страшилки всякие, бабушкины сказки, но всерьёз – никогда. Владимир Олегович всегда повторял, что в легендах духи просто… есть. Вот и всё.
– Как же Володя Никитин?
– А что Володя Никитин?
– Он говорил с духами. Он умер из-за духов.
Дима с сомнением покачал головой. Я растёрла лицо руками.
– А инквизиторы? В Ерше не могут не знать.
– Они их исследуют, – огорошил меня Дима. – Приезжают два-три раза в год, как-то даже ездили к вейцам, магистр самолично готовит большую работу.
– У них нет магистра, – хмуро поправила я. – Во главе Ложи Ерша стоит служитель Иннокентий четырнадцатой ступени, но он пока не признан достойным мантии.
Серьёзный пленарный доклад и объёмный вклад в вопрос изучения природных духов мог бы, конечно, помочь с титулом. Вся эта история тянется очень давно – но, может быть, причину скрытности искать как раз в подковёрных играх? Большая работа, статус Ложи, возможно, иное распределение бюджета… Ложа Ерша, кажется, считалась дочерней при Силинской.
Но умалчивать о таких вещах из-за власти? Какая невозможная грязь.
– Наташа. Я не хотел, чтобы тебе было больно. Это правда сложно – объяснять вещи, которые сам не понимаешь.
Я усмехнулась и заставила себя кивнуть. «Сложно»… если бы ты знал, что на самом деле такое – «сложно»!
– Я люблю тебя, слышишь? Мы можем вместе…
– Не надо, Дим.
– Что именно? – он нахмурился.
– Про любовь – не надо. Мне хорошо с тобой, ты тоже вроде не жалуешься. Но вот это всё, между нами… ты же понимаешь, что это невсерьёз?
У него было каменное лицо. Какой же он дурак, Боже. Какая же я дура.
– Почему? – сухо спросил Дима.
– Я инквизитор, – в который раз повторила я. – Я часть Ордена, я здесь на несколько месяцев, до нового назначения. У тебя здесь дом, семья… И мне тридцать один год. Мне давно пора думать о браке, о детях…
– И что?
– Тебе двадцать пять!
– И? Я даже свинкой не болел.
Я моргнула. Какой ещё свинкой?
– Не, Наташ, – он отмахнулся, потёр запястьем лоб. – Себе ты можешь врать сколько хочешь, а мне не надо. Или ты за дурака меня держишь?
– Врать?..
– На возраст тебе плевать, и мне плевать, и даже маме плевать. Где и кем ты будешь через год, ты и сама не знаешь. И детей ты собралась рожать прямо в своих разъездных назначениях?
– Я вовсе не…
– Тебе плевать, – жёстко оборвал меня он. – Не в этом дело. Дело в том, что ты высшее существо, а я простак из деревни, вот и всё.
Дима смотрел мне прямо в глаза. Я сглотнула. Это всё неправда, конечно; служитель не может ставить себя выше простого человека, это дурно, греховно; я никогда не посмела бы укорить Диму за то, что он выбрал обычную медицину, а не служение исцелением; я должна быть опорой и светом, и я…
– Мне жаль, что ты чувствуешь так, – выдавила я.
Дима хмыкнул. Почесал устало подбородок.
– Наташ… Знаешь… хватит. Завтра попроси кого-нибудь, чтобы тебе окно сделали. У Зыкова парни рукастые. Или может Лёшку из двенадцатого дома. И пусть печь проверят на всякий случай. Ладно?
Наверное, я смотрела на него очень глупо. С самого моего приезда в Дивноводное мне ни разу не приходилось просить никакого Лёшку.
– Ладно. – Я стиснула зубы и заставила себя собраться. – Ладно.
Глава 21. Приятные люди
Я ночевала на продавленном диване напротив включенного без звука телевизора – показывали концерт классической музыки, и на экране смычки впустую скользили по струнам, а немая певица раскачивалась с открытым ртом. Иногда мне казалось, что я почти уснула, но потом я снова открывала глаза и оказывалось, что подпись в углу всё ещё указывает ту же сюиту.
Голова была пустая. Нужно было спать, сон необходим для здоровья сознания, но моё сознание, должно быть, достаточно отдохнуло, пока одержимое духами тело гуляло по Дивноводному.
Я едва дождалась, чтобы стрелка часов указала на восемь, и ускользнула из дома, не сказав больше Диме ни слова.
Глупости это всё. Последнее, что меня должно сейчас заботить – какие-то там отношения.
Был вторник и мой первый школьный урок после зимних праздников. Я даже думала как следует к нему подготовиться, но в итоге совсем не помню, что именно я говорила; вряд ли это запомнили и ученики: из класса на меня смотрели десятки испуганных глаз, в которых не отражалось никакого стремления к познанию. Потом Соня, кажется, пыталась извиняться, но свой ответ ей я не запомнила тоже. В столовой на меня оглядывались, мне освободили место у окна, работница с дрожащей улыбкой сама принесла мне и суп, и гуляш с перловкой, и чай, и вафельную трубочку, которой я вовсе не просила – невероятный и потому смешной уровень сервиса.
Суп был безвкусный. Кусочки говядины ничем не отличались от разваренной каши, густой соус напоминал сопли, и я тупо тыкала в них вилкой, не способная взять в толк, почему это не приводит меня ни к какому результату. Трубочка… крошилась. Я съела её целиком и не смогла бы больше ничего о ней сказать.
В школьной столовой обычно хорошо готовили. Это сегодня что-то было не так.
Здесь же, за хорошим столом у окна и пустым чаем, меня отыскал конопатый мальчишка – Петя? Федя? – сынишка Елены Витальевны с телефонной станции, который когда-то никак не мог выучить названия планет.
– Вам телеграмма, – буркнул он, остановившись в паре шагов и не поздоровавшись. Карточку он протянул мне на вытянутой руке.
Я взяла, и мальчишка мгновенно растворился в очереди за булками.
Отправитель оплатил подарочный бланк, но в несезон станция в Дивноводном не могла похвастаться ассортиментом карточек, поэтому на лицевой стороне был изображён зайчик с воздушными шариками, явно предназначенный для детского дня рождения. На обороте стоял штемпель «телеграмма срочная», несколько полос телетайпа были потрачены на пометки «акт заверенный гор. Радола №…», технические коды соединения, печати и подписи – а в поле для текста было вписано только:
впр
Я вздохнула. Майор Дорофеева могла бы потратиться и на графический знак «?» – на фоне всех номеров и подтверждений разница в цене уже не играла бы никакой роли.
Что я напишу ей? Что?!
И что она сделает, получив моё письмо? Засыплет кедровый лес ляписом из кукурузника?
Я постучала углом карточки по столу и убрала её в сумку.
Сегодня снова шёл снег, совсем мелкий, волшебный и лёгкий – но небо затянуло плотно, и потому всё время казалось, что нежная крупка совсем скоро превратится в бьющую в лицо метель. В школьном дворе мальчишки скребли дорожки, на площади у церкви дремала лохматая собака. Бухгалтер Анастасия Максимовна любовно обмахивала платком бронзовых тигров, спящих по обе стороны парадного крыльца администрации.
– О! Наталья Алексеевна! А я думал уже послать за вами!
– Добрый день, – я вежливо притушила глаза. Следить за сочащимся из меня эфиром сегодня было особенно трудно. – Что-то случилось?
Юрий Валентинович плюхнулся обратно на свой стул под пальмой и потёр ладони, как довольный таракан.
– О, так Лена наконец накопала кое-что интересненькое! – И добавил щедро и важно: – Вы мне понадобитесь.
Я нахмурилась. Лена была помощницей Юрия Валентиновича, работающей в Ерше, выполнявшей разные его поручения и высылающей документы – иными словами, девочкой на побегушках. Такой девочкой была именно некая Лена, но никак не я.
– Она нашла что-то по Горбуновым? Вы, кажется, хотели подтвердить с больницей историю с параличом и «исцелением»?
Юрий Валентинович недовольно отмахнулся, а потом расцёл:
– Лучше! Лучше, Наталья Алексеевна! Лена наконец-то домучила автоинспекцию. Возможно, ей пришлось применить пытки, кхм… вы не знаете? Если вам захочется совершить преступление, начните с того, чтобы украсть автомобиль. Вы успеете состариться до того, как эти улитки в погонах хотя бы примут заявление у потерпевшего. Но Лена! Лена их всё-таки достала!
И инспектор потряс своей папкой с такой гордостью, будто самолично сражался за неё со всем гостями страны.
Когда Дима перерисовал следы шин у пансионата, я не придала этому большого значения: много ли можно выяснить по шинам!.. Тем не менее, зарисовку я честно передала Юрию Валентиновичу и на этом о ней забыла – а рисунок тем временем был отправлен в Ёрш, из Ерша – в Силинск, а в Силинске – к криминалистам, которые смогли по рисунку протектора определить производителя. К нашей большой удаче, это оказались не просто какие-то шины, а фирменные шины с Громовского автомобильного завода, которыми комплектовались новенькие «Чернокрылы», те самые любимые очень обеспеченными людьми пафосные машины с хромированными фигурками на капоте. Шансы наткнуться на такую красоту на ближайшей шиномонтажке стремились к нулю.
Едва получив ответ, Лена немедленно сверилась с уже выбитым из автоинспекции списком водителей Дивноводного и их верных железных коней. Не далее как сегодня утром Юрий Валентинович подкараулил Елену Витальевну у телефонной станции, сделал пару звонков и теперь знал, на чём Лыткина подвезли к пансионату в день его исчезновения – и, вероятнее всего, кто сидел за рулём.
– И кто же?
– Непростая машинка-то, – лукаво усмехнулся инспектор. – Да не смотрите вы на меня так! Кто ещё в этой дыре может водить «Чернокрыл», если не княжна?!
🜛🜛🜛
– Княжна не принимает без назначения, – голосом Катерины можно было заморозить само Южное море. – Вам следовало заблаговременно передать карточку, и я связалась бы с вами для согласования даты и времени визита.
Юрий Валентинович сунул ей в нос своё удостоверение. Катерина смотрела поверх с непроницаемым лицом.
– Если у вас нет карточки, я могу записать ваши имя и намерения и сообщить на словах.
Инспектор встряхнул удостоверением, и грозная Катерина, поджав губы, переписала данные с него в крошечный блокнотик, взявшийся невесть откуда и мгновенно исчезнувший.
– Я передам княжне вашу просьбу.
– Передайте, – милостиво согласился Юрий Валентинович. Потом сверился с часами. – Мы можем подождать… скажем, полчаса. Этого достаточно, чтобы княжна успела припудрить носик?
– Я постараюсь найти для вас время в четверг.
– К четвергу я вызову вашу госпожу в отделение повесткой, и в этом случае княжне может не понравиться её процессуальный статус, – ласково сказал инспектор. – Уточните, что она об этом думает.
– Это возмутительно, – с достоинством сообщила Катерина.
Но теперь она говорила на тон ниже и соблагоизволила пригласить нас внутрь и даже предложить воды. Я повесила куртку в знакомый по прошлому визиту шкаф в гостевой гардеробной и переобулась в домашние туфли. Юрий Валентинович заключил в объятия массивный пуф в цветочной обивке и вытащил его в коридор так, чтобы усесться у двери и наблюдать одновременно за лестницей, верандой и плохо различимым через мутноватые стёкла двором.
Я опустилась в кресло на винте и, задумавшись, крутанулась в нём по-девчачьи. Кресло даже не скрипнуло.
– Князю Белозёрову может это не понравиться, – заметила я.
– Сочувствую ему, – Юрий Валентинович пожал плечами, а потом подмигнул мне: – Не переживайте. Как всякий инспектор к моим годам, я хорошо знаю, кого и насколько можно бесить.
Ждать пришлось около сорока минут – княжна не торопилась, и я не удивилась бы, если она тянула время из чистого принципа. Наконец чопорная Катерина объявила, что Елизавета Александровна готова принять нас, несмотря на неурочное время, и отворила двери гостиной.
Хозяйка стояла у печи в расписных изразцах и встретила нас чрезвычайно радушно. Мы расцеловались; Юрию Валентиновичу было дозволено клюнуть сухонькую ручку. Княжна облачилась в блузку с пышным элегантным бантом, подвела глаза и собрала волосы в высокий пучок на шпильках с жемчугом.
– Наташенька! Вы долго меня не навещали. Совсем позабыли старуху! Всё в делах, в делах…
– У меня много обязанностей, Елизавета Александровна.
– Ну, разумеется. А вы, грубиян и негодник? Как не стыдно, Юра! Зачем вы обидели мою Катерину?!
Юрий Валентинович картинно развёл руками и заулыбался, а потом подхватил княжну под локоток, ловко усадил её в кресло и запер дверь гостиной прямо перед любопытным носом Катерины.
Елизавета Александровна недовольно поджала губы и возмутилась: ведь стол даже не успели накрыть. Со своими секретными делами мы выставляем княжну негодной хозяйкой! А между тем она планировала распорядиться о подаче травяного сбора, это просто чудесный травяной сбор из настоящих трав из глубины леса, такой поднимет на ноги даже мёртвого. Вприкуску, конечно домашние печенья и непременно варенье из кедровых шишек, нигде в городе вы не попробуете такого варенья. Дикий, живой вкус! Теперь без него и жизнь представить нельзя.
Юрий Валентинович не обращал на пустой щебет никакого внимания и выкладывал бумаги на тот самый стол, на который не успели накрыть: копия Диминого рисунка, несколько мутных засвеченных фотоснимков, схема территории пансионата с красной линией, пачка телеграмм и что-то ещё.
Княжна, оглядев документы, сморщила нос.
– Копии экспертных заключений уже переданы в почту, Елизавета Александровна, – инспектор говорил любезно, но вряд ли хоть кто-то мог обмануться его тоном. – Мне не хотелось бы давать им ход, это было бы дурным вкусом, чрезвычайно некрасиво. Я предлагаю нам с вами не опускаться до этого. Расскажите, пожалуйста. Почему вы не были искренни со мной?
Княжна сморщила нос.
– Отоприте дверь, – велела она капризно. – Это неприлично.
Юрий Валентинович встал и щёлкнул замком, и княжна немедленно гаркнула:
– Катерина! Катерина! Принеси-ка мою клюкву в сахаре! Вы оба должны попробовать мою клюкву в сахаре. И чай с печениями и вареньем, Катерина! Наташенька, вы соберите, будьте любезны, эту вашу макулатуру. Катерина! Расставь здесь всё и прикрой дверь снаружи. И не подслушивай, – княжна погрозила ей пальцем и расхихикалась. – Будем говорить о больших секретах!
Катерина отвесила поклон и закрыла дверь, а Елизавета Александровна вздохнула и сказала инспектору недовольно:
– Неприятный вы человек, Юрий Валентинович. Напросились в гости, и сразу трясти своими бумагами! Пейте вот лучше чай и обязательно берите клюкву. Невозможно не любить эту клюкву, не пытайтесь даже меня обмануть. Дикая, живая клюква! Для меня каждый год собирают. Мне без неё и жизнь уже не в радость.
Она первой взяла ягодку, сунула её в рот и блаженно прижмурилась.
– А что ваши вопросы… Илюша просил меня не болтать лишнего, с чего бы мне нарушать слово? К тому же он такой чудесный мальчик!
🜛🜛🜛
В черновиках своей книги Лыткин описывал только то, как ползал по ноябрьским кустам вокруг дома, подглядывал за князем, рассматривал престижные машины и осуждал само существование в доме прислуги. На деле же он, как выясняется, чаёвничал у гостеприимной княжны по два раза на неделе и воодушевлённо хрустел клюквой в сахаре.
– Очень, очень приятный молодой человек, – довольно сказала княжна. – Прекрасно образованный, с хорошим вкусом! Ну и язык, конечно, у него подвешен что надо.
Я поперхнулась и взяла клюквину.
Покорить сердце Елизаветы Александровны Лыткину помогли, помимо велеречивости, два важных фактора. Во-первых, он продемонстрировал большой интерес к поразительным дарам, которыми делилась с людьми природа Дивноводного – в первую очередь, разумеется, целебным водам, но также особым лесным травам, кедровым шишкам и клюкве. Во-вторых, Лыткин приехал из Радолы и привёз с собой целый тюк свежайших столичных сплетен. Знаете ли вы, что так называемая внучатая племянница князя Титова совершенно не похожа на своего отца? А какой скандал вышел с тем мезальянсом, как старались Титовы убедить публику, что разрешают девушке выйти замуж за какого-то инженера, всё по великой любви! Теперь-то всем эта любовь ясна, написана прямо в голубых глазках малышки, и это при чернавом отце!..
Здесь Елизавета Александровна пустилась в пространные рассуждения о нравственности, и инспектору пришлось настойчиво попросить её не отвлекаться.
Сложно сказать, как умудрялся Лыткин добывать свежие сплетни, безвылазно находясь в Дивноводном – я заподозрила даже, что какую-то их часть он попросту выдумывал для развлечения скучающей княжны. Так или иначе, их общение быстро стало почти дружеским.
– Вы знаете ведь, что он вдовец? Такая трагедия. Его Настенька так долго болела, угасла, бедняжка. Ни врачи ей не помогли, ни служители. Как знать, может, если бы они обратились в мой фонд… вы же знаете, что наш благотворительный фонд оплачивает путёвки и реабилитацию? Дивные воды помогают не всем, не всем, конечно, но вот совсем недавно поднялся на ноги Васечка Горбунов! Истинное чудо! Так вот, если бы Илюша привёз сюда Настеньку, может быть…
Елизавета Александровна расстроенно покачала головой.
О своём исцелении она рассказала Лыткину во всех подробностях – и нашла в своём госте благодарнейшего из слушателей. О будущем строительстве и запланированной железной дороге Елизавета Александровна говорила с большим сочувствием ко всем тем несчастным, что не узнали о Дивноводном раньше. Теперь, конечно же, многое изменится; фонд совсем мал и не может помочь всем, но у князя Белозёрова обширные планы и благороднейшие намерения (без презрения и к собственной выгоде, разумеется).
