Текст книги "Дивные земли (СИ)"

Автор книги: Юля Тихая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)

Глава 16. Спасибо за всё

Летом я вернусь в Вежск. Будет июнь, повиснет привычная дымка смога, частые грозы прокатятся над городом, и капли будут барабанить по известняковой статуе во дворе Ложи, размывая её лицо всё дальше и дальше. Я куплю зонт – ведь мне больше не следует растрачивать своё умение на то, чтобы не мокнуть под дождём, – и однажды постучу в кабинет магистра Андрея.

Он мудр и светел, наш магистр. Он знает каждого в Ложе – и, кажется, знает так глубоко, как мы сами себя не знаем. Я поделюсь с ним своими сомнениями… я расскажу ему о своих ошибках… я признаю свою вину и исполню наказание, которое он посчитает для меня соразмерным. Так я верну в свою смятённую душу равновесие и покой, и я позабочусь о том, чтобы они никогда больше не покачнулись.

Никогда.

– Иди домой, – тяжело вздохнула я Соне. – Я закончу здесь.

– Да там всего одна осталась, Натлексевна, и я совсем не устала, и вы же сами сказали, что ответственность и…

– Иди домой, – с нажимом повторила я. – Уже совсем темно.

Она открыла рот, потом закрыла. Надулась. Наверное, самой девочке казалось, что она хорошо скрывает эмоции, хотя многие из них были жирными буквами написаны поперёк лица.

…Я буду молиться о прощении и о том, чтобы вернуть себя и свой запутавшийся дух в русло Плана. Он милостив к тем, кто признаёт свои слабости; Он примет меня; до конца своих дней я стану служить…

– Как скажете, Натлексевна. Тогда… до завтра, да? Или… вторник, у вас уже в школе будет урок, да? А наши занятия?..

– Решим завтра.

– Ладно. Спасибо. Хорошего вечера.

Я милостиво кивнула и долго смотрела, как яркая красная шапка плывёт над заснеженной дорогой выше и выше, пока не скрывается за поворотом.

Вздохнула.

Ночь была облачная, солнце давно зашло, и сгустившаяся темнота стала почти совершенно чёрной. В посёлке её разгоняли фонари, где-то уличные, а где-то зажжённые заботливыми соседями у калиток; сюда же, к мосту, не проникало ни единого луча. Даже снег казался сейчас глухим тёмно-серым одеялом, едва-едва позволяющим различить очертания берега.

Мелодично звенели колокольчики. Шумела вода, кажущаяся совершенно чёрной, невидимой, почти несуществующей, будто от неё остался один только звук.

Здесь был только внутренний свет – тот, что делал мои глаза прозрачными и серебряными. Я отпускала его, дыша и расслабляясь, позволяя себе не держать лицо, которое не пугает простых людей. Позволяя себе быть такой, какой меня создал эфир.

Я попрошу прощения – потом. Потом – обязательно.

Огонёчек последней оставшейся птицы горел выше по течению, где-то рядом с тропой, по которой местные ходили зимой к ключу. Природный источник в Дивноводном не считался святым и не был даже порядочным образом освящён, и вода в нём была куда обычнее и проще воды из бюветов. Вода и вода. Ничего особенного.

Это грешно – черпать силу в воде. Это грешно – говорить с гостями. Но я не стану ничего брать, мне не нужно ничего сейчас, я только послушаю, что мне скажут. И духи ведь – не то же самое, что гости?

В чёрной воде мелькнула рыбья спина, потом ещё одна, другая. Рыбы кружили, рассеивая мягкое золотистое сияние. Его отблески плясали в снегу, искры цеплялись за хвоинки и поднимались в небо, паря невесомой пылью. Тропинка к ключу лежала перед моими ногами, манящая и освещённая заботливой луной.

– Я могу дойти сама, – сказала я негромко.

И снова пообещала себе замолить всё, что сейчас совершаю.

– Нам тоже не чуждо гостеприимство, – рассмеялись духи.

Я старалась держаться за всю ту строгость границы между добром и злом, что вырастило во мне Учение, но не могла вспомнить до конца ни одной строчки из Постулата. Мой разум был свободен; я не была ни одержимой, ни сумасшедшей. Мне просто почему-то совсем не думалось обо всём этом… правильном.

Я и не делала ничего неправильного. Я ни о чём не просила – искать милости духов было бы грешно, но они нашли меня сами. Я не заключала никаких сделок – давать неблагим силам обещания было бы неверно, но я ничего не была им должна. Я только единожды зачерпнула силу в обстоятельствах, в которых даже Тайная полиция считала это оправданным. Я зачерпнула силу, сохраняя в себе волю, и теперь несу за это ответственность. Я верна своему Учению —

даже если Учение, может быть, не так уж верно мне.

Я отдала Ордену пятнадцать лет. Пятнадцать лет! Всю мою сознательную жизнь я была сестрой своей Ложи, я служила Плану каждым своим вдохом. Я видела много ужасного, я пережила много страшного, мне причинили много боли, но я выполняла свой долг и даже не просила говорить мне за это «спасибо». Учение потребовало мою жизнь, мою силу, мою верность, мои желания, моё тело – и выкинуло меня слабеть на край света, когда я не смогла отдать ещё и своё сердце.

И вот я здесь, в спящем посёлке в глубине леса, среди взглядов, полных страха, ненависти и брезгливости. Я живу в никому не нужном доме, в котором нет даже холодильника, получаю за свою службу жалкие сколы и малую толику уважения. Я могла бы уйти из Ордена, конечно, и что бы я делала тогда? Принимала заказы по телефону, потому что семейный ресторанчик – единственное место, где возьмут на работу бывшего инквизитора?

Я не умею ничего, кроме служительства! Когда я могла бы научиться, если вся моя жизнь была отдана магике? И что же – я обречена теперь день за днём смотреть на других, одарённых, полных силы, схватывающих мгновенно всё то, что так дорого стоило мне?

А ведь у меня ещё и смеют просить отчётов! Расследований. Чего-нибудь ещё. Не объяснив ничего толком, не помогая ничем мне, не поблагодарив ни словом. Они и так отобрали всё, что у меня было. Перед кем я должна сейчас чувствовать себя виноватой?!

Бумажная птица сидела на сучке старого кедра, цепляясь за кору крошечными бумажными коготками. У неё не было глаз и головы, как и у всех других птиц, но мне чудился написанный в её фигуре вопрос.

За что я уничтожу сейчас это существо, не сделавшее никому ничего дурного и созданное человеческой безответственностью?

Я поджала губы, сложила пальцы в изгоняющий жест, но не успела ничего сделать: птица вдруг засияла, раздалась вширь, распушила хохолок. Светящаяся, пронизанная дыханием эфира фигура, не похожая на обычных птиц так же, как дивные рыбы не были похожи на обычных рыб.

– Ты пришла, – сказала мне птица.

Я могла бы испугаться. Наверное, я могла бы – но инквизиторов учат смирять свой страх.

И теперь вместо страха была одна только злость.

🜛🜛🜛

Музыка бьёт в уши торжеством. Белая комната пронизана светом, моя послушническая мантия сожжена в священном огне, и пахнет гарью, и благовониями, и эфиром, и кислым серебром, и маслом, и старой бумагой, и кровью, и жизнью – и силой.

Пыль поднимается в столпах света вверх. Волосы, электризуясь, становятся невесомыми. Сила звенит вокруг меня, и я звеню вместе с ней. Я встаю на колени в центре круга из знаков, я склоняю голову, я складываю руки в жесте принятия и доверия.

Развёрнутая наружу правая ладонь у сердца, раскрытая левая на полу, на знаке-ключе. Он холоден, как лёд, и у меня дрожат руки и губы от того, как жадно пьёт он моё тепло. Но это правильно, это нужно.

Нельзя получить, ничего не отдав. Не бывает дара без жертвы, не бывает лечения без боли, не бывает рождения без смерти. У всего есть цена; ты волен заплатить, как волен и уйти прочь; есть лишь твой выбор и твоя готовность воплощать собою План.

– Вверяешь ли ты…

Я знаю все слова, которые говорит магистр, но разобрать их – не могу. Они кажутся мне шумом бегущей воды, они кажутся дыханием ветра, шёпотом теней, обманчиво похожим на человеческую речь.

Я не могу ответить. Мой ответ не нужен. Моя сила, моя жизнь, моя вера, сама моя душа утекают из меня через знак, наполняя собой ритуальный рисунок и будя спящие узоры. Они зажигаются так медленно, так неохотно, словно вся я для них – пылинка, невесомая, незаметная.

Словно мой крик для них – шелест потревоженного листа.

Черты пьют меня жадно, и руки дрожат всё сильнее. Я пустею, моя кровь замерзает, моё сердце стучит медленнее. Воздух тяжёл и густ, а мои рёбра полны свинца и никак не желают расшириться. Я нема, а пожар боли и ужаса выжигает последнее, что во мне живо.

Что, если во мне просто нет той силы, что нужна этому ритуалу? Что, если сейчас я задохнусь, или паника захлестнёт мой разум, или…

Запечатлей истиной во мне смирение, отверзи мне разум, яви мне План Твой…

Знаки разгораются, светятся всё ярче и ярче, сияние нарастает, пока не наполняет белую комнату, пока не слепит и не отпечатывает узор на дне зрачка, и это так прекрасно – так прекрасно, Боже! – что слёзы текут по моим глазам, и мой дух поднимается вместо со светом.

– Твоя клятва услышана…

– Твоя мольба отвечена…

– Твоя жертва принята…

– Те, что были до тебя, будут плащом за твоей спиной.

Сила вокруг меня. Сила внутри меня, и воля моя крепнет, и всё, что я есть, подчиняется ей, пока не находит равновесия.

– Благодарю Тебя, – шепчу я, – благодарю за благословение, за принятие воли моей, за…

Слова заучены наизусть, и я произношу их без ошибки, а потом повторяю безотчётно:

– Спасибо… спасибо… спасибо!

Рояль плачет что-то возвышенное. Красная комната наполнена отблесками ламп, на стенах – вышитые стяги с ликами Стражей, и пахнет гарью, и благовониями, и эфиром, и кислым серебром, и влажной землёй, и можжевеловым дымом, и кровью, и жизнью – и силой.

Лампы хрустят, перетрескиваются, будто клацают зубами и ворчат что-то на своём языке. Красный свет ложится на паркет, полосы поперёк досок. Сила звенит вокруг, тишина давит на уши, и я прохожу в центр комнаты, сдерживая дрожь в коленях, и сажусь на стул.

Прямая спина, раскрытые ладони на коленях.

– Готова ли ты стать плечом…

Я знаю все эти слова и позволяю себе погрузиться в дыхание, ловя ритм и равновесие. Эфир накатывает на меня волнами, эфир ласкает меня и нежит, эфир шепчет мне о свете и благе – но не бывает света без тьмы; не бывает рождения без смерти; не бывает доверия без доказательства. У всего есть цена, как у всякого слова есть вес. Если ты смеешь назвать себя инквизитором, будь готова показать, что гости не уничтожат тебя. Будь готова воплощать собой План.

– Вверяешь ли ты…

– Да.

Я смотрю на него прямо, и он кивает.

Наставник весь одет в алое, и только перчатки – белые-белые. Они прошиты серебряной нитью, в них сила десятков инквизиторов. Перед наставником раскрывают ларец. Белая ткань на замшелой бронзе.

Посох Ильи Безжалостного привезли в Вежск для моего посвящения. Я не должна подвести его, я не могу предать это доверие. И когда наставник опускает посох в мои ладони, я крепко сжимаю его двумя руками.

Меня прошибает боль такая сильная, что я не сразу умею её осознать. Всё в моём теле кричит и разрывается, и больше всего на свете я боюсь двух вещей: что у меня лопнут глаза – и что я выпущу из рук посох.

Есть особая честь в том, чтобы сохранить лицо в красной комнате. Я оказываюсь недостойна этой чести, но не могу даже почувствовать стыд. Меня колотит так, что я заваливаюсь на бок и падаю со стула, корёжусь на полу в судорогах, пытаясь найти утешение в холоде паркета – и кричу, кричу, кричу.

Это длится вечность и прекращается мгновенно, будто по щелчку. Передо мной ставят на пол ларец. Руки трясутся, я задыхаюсь от рыданий и всё никак не могу уложить посох в выемку.

Бронза на бархате. Стук крышки, скрежет замка. Я хватаюсь за стул обеими руками и только так могу подняться на ноги.

Красная ткань на моих плечах. Плачет рояль, инквизиторы Ложи произносят приветственные слова. У меня дрожит подбородок, и слёзы текут, текут… текут…

Не помню, как произношу свои клятвы. Потом наставник раскрывает мне навстречу объятия, и я прячу лицо в его плаще и учусь дышать заново.

– Поздравляю, сестра, – говорит он серьёзно.

Я облизываю сухие губы и давлю из себя:

– Спасибо.

В кабинете магистра гулкая безразличная тишина. Книги, стяги, статуэтки. Картина на стене – это пейзаж, в нём нет мистического смысла, но он отображает собой красоту, а в чём есть больше Плана, чем в природной красоте? Перед ликами горят свечи, на столе курится благовоние, в рассеянном свете кружится пыль, и пахнет эфиром, и кислым серебром, и травой, и водой, и кровью, и жизнью – и силой.

Это запах пьянит. Он бьёт в лёгкие соблазном, пороком, постыдной жадностью. Я тянусь к нему, как сломленные безвольные люди тянутся к мелочным благам и доступным удовольствиям. Я дышу, пытаясь наполнить ненасытную пустоту внутри, в которой совсем недавно плескалась сила, – но тем причиняю себе только больше боли.

За моими плечами больше никто не стоит.

– Я дал тебе хорошие рекомендации, – говорит магистр Андрей рассеянно.

Раньше я спросила бы себя, заслуживаю ли хороших рекомендаций. Но все мы, наверное, однажды взрослеем.

– Сейчас не просто с переводами, ты знаешь… но есть одно место, в котором нужен служитель с холодной головой, с открытым сердцем. Это будет непривычное для тебя служение, но я верю, что твоей воли будет для неё довольно.

«Непривычное»? Он же не сделает из меня какую-нибудь учительницу?

Впрочем, какая разница.

И я склоняю голову:

– Спасибо…

🜛🜛🜛

– Вы, – твёрдо сказала я воде, – зря тратите время. Я не желаю вам дурного, но я инквизитор, я служительница Ордена, я давала клятвы. Вам нужен шаман, но это не могу быть я.

Купель у ключа была черна, как сама непроглядная ночь, и вместе с тем сияла потусторонним светом. В воде кружили рыбы; они выдыхали мыльные пузыри, и эти пузыри поднимались ввысь, в небо, пока не становились серебристыми искорками. На ограде расселись птицы – я узнала кедровку и дятла, пеночку и голубую сороку, но от их перьев расходилось сияние, будто сам воздух вокруг них делался другим, будто птицы размывали собой грань между материальным и эфирным. В тени деревьев сверкали глаза, все они следили за мной, и я не смогла бы сказать, кому они принадлежали.

– Это не должно продолжаться, – сказала я этим глазам.

Глаза в ответ рассмеялись.

– Инкезитор? – чирикнула любопытная птица, оперённая яркой желтизной. – Она сказала, она ин-ке-зи-тор? Что это значит?

– Она сказала, ей дали какой-то орден, – зашипели сверху. – Старик рассказывал про такое, это медаль на верёвочке. Но мы принесли ей много серебра!

– Возможно, всё дело в верёвочке.

– Но зачем ей верёвочка?

– Люди очень странные… Но если ей нужно именно это…

– Наташ-ш-ша…

– Наташа…

– Тебе действительно нужна эта… верёвочка? Мы найдём её для тебя, мы принесём тебе множество, ты выберешь сама, какая нравится…

– Нам не жаль даров для тебя, Наташа…

– Мы умеем ценить, мы умеем быть благодарны.

– Чего ты хочешь, Наташ-ша?

– Скажи нам… мы многое можем дать тебе…

– Серебро?

– Серебро!

– У нас много серебра… Люди любят серебро, они меняют его на расписную бумагу, а бумагу на всё, что захотят… Мы станем твоей опорой, тебе будут кланяться при встрече, тебе станут приносить дары. Ты станешь частью великой власти, мы встанем за твоими плечами… Мы дадим тебе силу… силу менять мир, как тебе вздумается… ты увидишь мир таким, каким никогда его не видела. Каким никто его не видел! Ты станешь голосом Его, ты станешь Его дланью… Разве не об этом ты мечтала?

– Разве не об этом?

Рыбы кружили, кружили. Рыбы немы; я помнила откуда-то, что рыбы должны быть немы, что не всякая птица умеет говорить человеческим голосом, что горностаю чужда речь, что рыси опасны для человека. Эти мысли жили где-то на краю моего сознания, в беспомощном и глупом его уголке, не умеющим чувствовать красоту эфира.

Лес говорил со мной. Сама его суть открывалась мне, и человеческое тело не умело понять это иначе, чем облачить в слова.

Мы приходим в этот мир, чтобы воплощать в себе План. Мы созданы, чтобы осознать величие Замысла. Я посвятила всю свою жизнь…

– Я служу людям, – вспомнила я. – Я слышу вас, но я служу не вам, но людям. Это… правильно. Так… задумано. Иначе я не была бы рождена человеком.

– Ты принесёшь людям много добра, – шелестели голоса.

– Разве ты хорошо служишь людям сейчас? Разве сейчас ты умеешь им помочь? Вспомни, Наташа… Ты хотела защищать их, но как бы ты могла – без нас?

– Мы дадим тебе больше. Ты сможешь исцелять умирающих, ставить на ноги увечных, говорить с покойными, карать тех, кто этого заслуживает… Разве это будет плохая служба?

– Ещё ты расскажешь нам о людях. Нам нравится слушать о людях.

– Ещё ты расскажешь людям о нас…

– Это будет хорошая служба…

Хорошая… лучше всего, что я могу сейчас. Так я принесу куда больше пользы, чем теперь. Много ли проку с учительницы, которая слабее собственных учеников?

Может ли быть, что все эти годы План вёл меня к тому, чтобы однажды я оказалась здесь?

Птицы глазели на меня с интересом. Рыбы кружили, кружили, кружили. Вода сияла; прекрасная, дивная вода, полная силы, способная наполнить меня здоровьем и жизнью. Лес шептал что-то неслышимое, неразличимое, и в каждом дереве, в каждой веточке, в каждом клочке земли мерцали искорки Божественной сути.

Разве я живу не для этого?

Разве я могу быть для чего-то другого?

– Мы подарим тебе силу…

– Мы подарим тебе правду…

– И власть, и серебро, но не их ты ищешь, верно?

– Мы подарим тебе ответы… ответы на все вопросы…

– Чего ещё ты хочешь?

– Желай!

– Говори!

– Мы щедры, нам ничего для тебя не жалко.

– Неужели тебе плохо здесь, Наташа?

– Неужели тебе хорошо там?

Я инквизитор. Меня учили. Меня учили хорошо; я умею отделить в своей голове слова соблазна, нашёптанные гостями, от истины, заключённой в Постулате. Я умею сохранить себя от одержимости, я умею отличить дурное от благого, я вижу эфир и служу Плану. Я отдала Ордену пятнадцать лет, чтобы быть выброшенной им…

Так ли уж верно всё то, что мне говорили? Или всё это были затверженные наизусть слова, за которыми потерялся смысл? И если так – то в чём может быть больше смысла, чем в самом эфире?

Он накатывал на меня волнами, спокойный и вечный. Он качал меня и нежил, он говорил со мной голосами. Все мы – часть его; все мы созданы им; и я…

– Твоё сердце неспокойно, – шепнули мне рыбы. – Твоё сердце помнит предательство. Зачем ты держишься за них? Они уже предали тебя столько раз и предадут снова. Они использовали тебя, они причиняли тебе боль и считали, будто так нужно. Чем они ответили на твою верность? Чем они ответили на твою любовь? Где теперь твой дом? Почему твой сын существует только во сне? Почему раз за разом ты платишь кровью за то, чтобы быть хорошей?

– Нет, нет, не надо говорить так, не…

– Чего ты боишься?

– Наташа… кто-то должен сказать. Грязь не становится чище от того, что о ней молчат. Боль не становится меньше, если не плакать…

– Мы рядом теперь. Мы рядом.

– Ты ещё скажешь спасибо…

Глава 17. Она

Когда мальчик Луонэ ударил посохом оземь, он отворил духам человеческий мир – и те тали серебряными рыбами, просочились в сияющих птиц, обволокли своей сутью чудных зайцев, а последним вышел сам Сай-я-линь, и он выбрал для себя самое царственное тело из всех.

Духов было больше, чем звёзд на небе. Духи жили в каждом жуке и в каждой травинке, в каждом дуновении ветра и в каждом сне, духи не знали разницы между «здесь» и «там», между живым и мёртвым, между «вчера» и «завтра». Духи играли луной, точно мячом. Духи толкались и ссорились. Духи хотели веселиться, и для того они выбрали…

Она черпала ладонями сияющую воду и пила её жадно. Она гладила ветер, ласкала его пальцами, а тот смеялся и тёрся о ноги, как бродячий кот. Она слушала птиц, птицы болтали, болтали, а она рассказывала им сказки – про мальчика Луонэ, про мыслителя Павла Строгого, про служительницу Наташу, которая думала, будто бы всё понимает.

В волосах женщины гнездились гусеницы, чтобы совсем скоро стать бабочками. Серебро стекалось к ней струйками, разбивалось на монетки, всползало по ногам, рассыпалось чешуйками. Ногти росли, темнели, загибались вниз остриями-стилетами.

Кожа рвалась легко, будто бумага. Кровь бурая, тёмная, почти чёрная – отравленная смола, такая чуждая прекрасному чистому миру первозданных сил. Кровь капала в воду дождём и вспыхивала звёздами, горела и плавилась, а вода текла по рукам вверх.

Она наполняла собой вены. Она обнимала сердце. Она билась в такт со всем дивным, что только есть во Вселенной – и тогда женщина открыла глаза.

– Неплохо, – сказала она, ощупав своё лицо, захватив голову за уши и с щелчком поправив то, как она сидит на шее.

Она высунула язык и ощупала его пальцами. Оттянула веко, повращала глазом, отпустила. Похрустела запястьями, дёрнула себя за каждый палец по очереди.

Глубоко вдохнула – и счастливо, заливисто рассмеялась.

Радость пузырилась внутри, кипела в крови, вырывалась наружу сияющими всплесками силы. Духи порхали вокруг, ловя эти капли, суетясь и завидуя:

– Пусти!

– Хватит с тебя…

– Не жадничай, не жадничай!

– Убери это всё, ты её испортишь!

– Она нам нравится…

Женщина хохотала и отмахивалась от них, как от надоедливых мух.

Потом одна муха влетела ей в рот, ввинтилась в горло, распушилась в лёгких. Тогда женщина вдруг подавилась смехом, обмякла – но мгновение спустя покачнулась и выпрямилась снова.

Она посмотрела на свои руки строго, и чёрные ногти втянулись в пальцы, нежно-розовые пятна на измазанных бурой кровью руках. Содрала ботинки и носки, закатала штаны и подштанники, провела пальцами по монеткам-чешуйкам, укоризненно цокнула языком. Серебро сбежало вниз, закрутилось браслетами, обняло женские запястья.

– Мы обещали, – сказала она недовольно.

Вокруг рассыпались смешки, и женщина топнула ногой, щёлкнула пальцами, ударив в воду десятками крошечных молний.

Потом она села в снег на самом краю купели. Щёлкнула по клюву особенно любопытную птицу.

– Люди создали интересное волшебство, – задумчиво произнесла женщина. – Оно называется те-ле-ви-зор. Мы хотим посмотреть?

Птицы загалдели все разом, а рыбы едва не выпрыгивали из воды от любопытства. Женщина поправила шарф, размяла пальцы – и положила ладонь на взволнованную водную гладь.

Пляска серых трескучих точек на воде. На мгновение – цветные полосы: жёлтый, циановый и маджента, разрезанные чёрно-белыми прямоугольниками. Снова серый песок, писк – и картинка, искривлённая волнообразными помехами, похожими на текстуру дерева.

…плотное пряничное тесто. Сухие руки с выпуклыми синими венами, с силой вымешивающие тесто. Деревянная палочка, быстрые движения. Крупная деревянная печать, небрежно присыпанная мукой.

Тёплое чувство внутри. Смущение, нежность, запах сливок и тяжёлый бабушкин парфюм, бульканье ягод в кастрюле.

– Ну-ка не воруй крем, безобразник!

Шлёп!

Помехи, цветные полосы – и кадр сменился.

…липы в самом цвету. Дождь льёт с такой силой, что на дорогах собираются реки. Мальчишки бегут по течению вверх, хохоча и прикрывая головы куртками, растянутыми, как воздушные змеи. Жмутся на крыльце прохожие, поглядывают вверх и на часы.

Выстрел силой вверх – и она раскрывается над головой непроницаемым воздушным куполом. Такая глупость, мелочность, пустое бахвальство! Но как это сладко, как растекается внутри удовлетворение и гордость, как греется на груди Орденский знак!

Дождь бьёт тугими сильными струями, вода несётся по дорогам, льётся в туфли, вцепляется в штаны тяжестью. Липы цветут, машут цветами и крыльями, роняют на воздушный зонт сердечки-листы.

Цветные полосы, помехи – и кадр сменился.

…безумное кружение городской карусели, лампочки, огоньки, одуряющий запах воздушной кукурузы и карамели, флажки, музыка…

…фотография в чёрной рамке, витые свечи, серебряные знаки, пустые слова, слёзы горькие-горькие, стыдные, но всё равно текут…

…отёчная рука, синяя, почти багровая, изогнутая у запястья странно, а молоденький целитель такой смущённый, неуверенный, смешной, как будто никогда раньше не видел перелома…

…белый потолок, сбитое дыхание…

…лупоглазая лягушка на ладони…

…синий свитер с горлом, растянутый и колкий, пропахший дымом и курами…

…крупный песок на ногах…

…расфокусированные глаза напротив…

…скрип карандашей, мучительно громкие часы…

…качель под старым деревом…

…свечи, благовония, свечи…

…вращающееся колесо велосипеда…

…светящаяся вода…

…вода.

Когда мальчик Луонэ отчаялся, он кричал небу о несправедливости, и небо ответило ему.

– Мы исцелим её, – обещали ему голоса.

– Только мы и можем это…

– Мы подарим ей долгую жизнь.

– Мы осыпем её серебром.

– Мы дадим ей силу, и магию, и власть.

– Это будет нашим подарком…

Тогда мальчик Луонэ отдал себя духам, стал для них сыном и домом, позволил себе уйти в темноту небытия. Кровь его стала дивной водой, и сам Сай-я-линь вошёл в оставленное тело, чтобы вспомнить, что это значит – быть живым.

🜛🜛🜛

– Мне обещали ответы, – сказала женщина.

Её голос звучал надтреснуто и странно, а губы дрожали, кривились и казались бледными, почти белыми, точно у мёртвой.

Она двигалась, как шарнирная куколка. Она вцепилась в собственные волосы болезненно напряжёнными пальцами, как будто у неё в голове на разные лады кричали сотни голосов.

Выровнялась. Отряхнула руки.

– Чего ты хочешь? – спросила она у себя недовольно.

Она могла бы сказать что-нибудь ещё. Напомнить об обещаниях, попросить о снисхождении, закричать от ужаса. Вместо этого она кружила по снегу босой, ласкала пальцами веточки юной ели и улыбалась очень странной улыбкой, чудовищно не подходящей её лицу.

– Мне обещали!

Женщина поморщилась и прочистила мизинцем ухо.

– Я не просила!

– Не ври, – безжалостно сказала она, всё так же безумно улыбаясь. – Мы слышим твоё сердце, чёохэ. Ты звала нас, и мы пришли.

– Нет!

Женщина глубоко вздохнула и снова поморщилась. Запрокинула голову, любуясь бездонным небом. И посетовала:

– Она очень глупая.

Рыбы заворчали согласно: глупая… глупая… глупая…

Расчирикались суетливые птицы, застонал старый сонный кедр, хихикнула чернявая белка.

– Не бойся, чёохэ, – милостиво сказала женщина, подзывая к себе сапоги. Она путалась в шнурках: те змеями ускользали от скованных пальцев, непривычных к таким движениям. – Мы не обидим тебя, мы любим тебя. Ты просто совсем не знаешь, что такое любовь. Не тревожься… с твоим телом ничего не случится. И разве тебе не нравится наш мир?

– Нет!

Женщина цокнула языком:

– Она снова лжёт. Люди такие глупые.

Глупые, – довольно повторило эхо. – Глупые! Глупые!

Это эхо было таким громким, что других «нет» за ним уже не было слышно. Без лишней болтовни женщина расправилась с сапогами и поправила шарф. В руки ткнулась капризная, вечно торчащая в сторону коса. Лицо удивлённо вытянулось – так сильно, что казалось, будто сломан челюстной сустав.

Она ведь сможет потом её остричь, верно? Люди ведь делают так? Она не должна сильно расстроиться.

Женщина взяла за кончик косы и потянула, а та, словно заколдованная, послушно потянулась за руками – будто волосы были намотаны на катушки внутри черепа. Теперь эти катушки крутились, а коса становилась всё длиннее, длиннее, длиннее, пока женщина не уложила её в два круга вокруг шеи на манер шарфа и не удовлетворилась тем.

Потом она легко поднялась и сбежала по ручью, как по дорожке, легко-легко – только серебрились капельки воды. Взобралась на мост, позвонила в колокольчик, потом в ещё один и в другой, увлеклась, сорвала самый блестящий и трясла им с силой, пока крошечный язычок не оторвался и не булькнул в воду. Тогда женщина, разочаровавшись, швырнула в ручей и тело колокольчика тоже.

В человечьем мире всё такое хрупкое!..

В ряду колокольчиков на мосту теперь зияла брешь, а звон приобрел тревожный, неправильный голос. Но женщина уже потеряла к ним интерес и шагала дальше по дороге, с интересом заглядывая за заборы и пытаясь насвистывать – непослушный рот плохо складывался в нужное положение.

Посёлок спал, полный скучных забот и мелочных страстей. Она перелезла через забор и заглянула в слабо мерцающее окно – это из-под одеяла полосой выглядывал свет фонарика, а внутри тканевого горба шелестели страницы. Стыдный секрет девчонки был пряным на вкус. За другим окном стояла чернота, но там не спали: два человека, устало обнявшись, обсуждали грядущую поездку к родне.

В доме напротив старуха смотрела сон о кораблях, чуть дальше целовалась парочка, ещё дальше капризничал младенец, а его мать ворковала над ним который час, отчего воркование приобрело нотки отчаяния.

Женщина повела пальцами, и малыш, по-котёночьи зевнув, сладко засопел.

Она петляла по улочкам, кружась и любопытничая. Скривилась на дом охотника – в нём пахло звериной кровью, а духи не любили этого, – проказливо пересадила кур между двумя дворами так, чтобы у одной соседки были только белые, а у другой – только пёстрые. Перепуганные собаки скулили из будок, кошка выгнула спину и зашипела, но женщина только погрозила ей пальцем. Потом она перемахнула через очередной забор, оглядела совершенную целину уснувшего на зиму огорода, прищурилась и пальцем нарисовала в воздухе сперва единицу, потом четвёрку. По снегу послушно потянулись заячьи следы, выписывая цифры точным индексным шрифтом, словно зверь десяток лет отработал на почте, а теперь появился из воздуха и в воздух же упрыгнул.

Пусть почешет в затылке человек, что это значит – «14»! Люди любят искать смыслы, вот и здесь какой-нибудь обязательно найдётся.

Женщина хихикнула, а совсем скоро свернула на улицу, пропахшую солью, и здесь вдруг на смену хулиганству пришла злость.

Здесь жила та тварь, которая посмела желать смерти их чёохэ. Тварь, которая говорила, что было бы лучше оставить её подыхать на кладбище, а потом пыталась задобрить сладким хлебом и лживыми улыбками!

Этого нельзя было прощать. Никак нельзя.

– Нет!

– Не-е-ет, – согласно повторила женщина, растянув губы в длинной пугающей улыбке.

Она распахнула калитку дома под номером пять, заткнула взглядом собаку и замолотила в дверь. Щёлкнул свет, дрожащий голосок что-то спрашивал, скрипнула шторка дверного глазка. Провернулся в замке ключ, один оборот, второй – и на пороге показалась растерянная хозяйка в вязаной кофте поверх ночной рубахи.

– Натальюшка Алексеевна?.. – подслеповато прищурилась она.

– Вы подлая гнусная тварь, – холодно сказало стоящее перед ней чудовище. – Вы не заслуживаете прощения и не заслуживаете жизни.

То, что было названо Натальей Алексеевной, оскалилось – и женский крик разнёсся по округе.

🜛🜛🜛

– Не верещи! – раздражённо выговаривала женщина. – Прекрати это! Прекрати!

– …Вы не можете! Я не разрешала! Не…

– Ты приняла подарки, – напомнила она. – Мы одарили тебя, и это лишь малая капля нашей щедрости. Нам ничего для тебя не жаль.

– Мы принесём тебе всё, что ты захочешь, – шепнули духи, играющие в снегу.

– Чего ты хочешь?

– Проси!

– У нас много серебра, у нас много силы, и нам в ответ ничего не нужно…