Текст книги "Дивные земли (СИ)"
Автор книги: Юля Тихая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)
«В чём же он могуч?» – удивлялись голоса. «Зачем ей столько зерна?» – роптали они. «Лучше бы стёрли об убийце всю память, и пусть забвение будет ему уроком»…
– Он уже умер. Ему не нужны больше уроки. Все Уроки составлены для живых.
– Кара забвением, – шептались вокруг.
И я улыбалась почему-то. Мне было отчего-то так хорошо.
Потом я устала от точных слов и больших смыслов, и тогда вместо затверженных наизусть Уроков из меня выплеснулись людские истории – те, в которых Владимир Могучий был богатырём на горбатом коне; те, в которых он в одиночку остановил вражеское войско и потребовал в награду княжну; те, в которых княжна та и хотела бы его полюбить, да не смогла. И тогда мы говорили о любви и о том, как она приходит. И я говорила, будто любовь есть результат душевной работы либо же продукт душевной слабости, и одно следует отличать от другого; а мне говорили, будто любовь просто есть, и у неё, как у всякого явления эфира, нет ни прошлого, ни корня.
От этого я плакала. Горько, долго, и солёные слёзы смешивались с дивной водой, и рыбы кружили, кружили, кружили…
– Я была красавицей, – звонко сказал голос. – Потанцуй со мной.
И звучала свирель, и музыка лилась по комнате водой, и музыка звенела золотыми искрами и клубилась цветными вихрями. Какое чистое, какое простое счастье! Во мне столько силы, мои шаги так легки, мои руки – всё равно что крылья. Я скользила по поверхности воды, я была движением и звуком, я была ростком, тянущимся к солнцу. Я была обнажена – потому что не нужно прятать себя, когда танцуешь вот так. Из-под ног моих мерцающими чешуйками вылетало серебро.
Счастье и сила поднимались во мне волной.
– Я была красавицей, – засмеялась я. – Первой красавицей из всех! Кто ни пройдёт мимо – оборачивается. А как я танцевала! Как же я танцевала!
– Ты хорошо танцуешь, – шептали мне. – Ты хорошо рассказываешь. И светишь хорошо… нам нравится твой свет…
🜛🜛🜛
Я проснулась рывком.
Темнота была глухая и мёртвая. В лёгких горело. Тело сковало холодом, голую кожу кололо иглами, и с каждым мгновением все они погружались всё глубже, разделяли на волокна мышцы, протыкали кости, проникали в кровь, бежали по венам к сердцу.
Я дёрнулась, чтобы выдернуть из груди хоть одну, самую толстую из них – но схватилась пальцами за пустоту.
Темнота сгущалась. Во рту привкус металла, вокруг гулкая гробовая тишина. Я всё пыталась вдохнуть, но не могла. Сердце колотилось бешено, я драла пальцами горло и билась об пол, из глаз – кровавые слёзы.
Я не хочу умирать, Господи! Я не хочу умирать! Господи, Господи, Господи…
Шею сдавило кольцом. Что-то хрустнуло, во рту – кровь. Нет, нет, пожалуйста, я не хочу! В глазах темнело, руки становились всё тяжелее, я уронила их на пол, не в силах больше сопротивляться. В груди резь – все иголки разом истыкали лёгкие, и внутри осталась одна только отравленная кровь. Пожалуйста, пожалуйста…
Жалкий сип. Мир качнулся. Тени глядели на меня сотнями глаз.
Помогите!
По спине постучала детская ладошка, я сложилась в спазме раздирающего кашля и сипло, жадно схватила воздух. Потом зашлась в приступе снова – и кашляла, кашляла, кашляла, пока изо рта на пол не хлынуло серебро.
Бусины и звенья цепочек, обломки браслетов и снова бусины, монетки, кольца, бесформенные капли металла. Они высыпались из меня, звенели по полу, я кашляла, кашляла, но вместо воздуха было только серебро. Много, очень много серебра.
– Это подарок, – шептали голоса. – За все твои уроки…
– Ты нам нравишься. Ты хорошо рассказываешь.
– Будь с нами, Наташа. Будь с нами. Умри.
Глава 10. Без названия
Соню я ждала во дворе, нервно выстукивая по забору рваный ритм.
Дима утром не зашёл – он предупредил ещё с вечера, что повезёт пациентку в Ёрш. Оно было и к лучшему, потому что я едва ли была способна нормально разговаривать. С самого своего ночного пробуждения я проделала в доме десяток ритуалов, направленных на выявление и изгнание самых разных гостей, а также на прозрачность эфира, диагностику эманаций и Бог знает что ещё; другой десяток ритуалов был призван успокоить метущуюся душу, обрести покой сознания, увидеть личностный надлом и далее, и далее, и далее.
Магия твердила мне, будто дом свободен от любых возмущений эфира, а мой ум чист.
Раны на шее саднили. Я раздирала горло ногтями – остались длинные полосы сорванной кожи, кое-где сочащиеся кровью, а порой переходящие в глубокие царапины. Я щедро залила их перекисью, осквернив себя при этом нецензурной лексикой, но шея всё ещё болела так, словно эти следы оставили отравленные когти дикого зверя.
Как я ни вглядывалась, я не нашла на себе следов удушения. Но зеркало отражало синяк на моей спине, и этот синяк повторял формой маленькую ладошку.
Господи Боже. Господи Боже.
Я служительница, и я должна сохранять присутствие духа в самых непростых обстоятельствах. Я должна быть смелой, должна уметь найти в себе силу вопреки ужасу животной части себя.
Я должна теперь, наверное, каяться и просить забрать у меня знаки, потому что я – не – могла.
Господи Боже!..
Это ведь не может быть на самом деле?! Такого не бывает на самом деле! Бывают самые разные и самые страшные вещи, но гости изучены научно. Я читала статьи! Я сама выступала на конференции с докладом о альтерациях эфирных следов при различных уровнях сопротивления носителя, и мой доклад сопровождался – милостивый Господи – графиками и калькуляциями!
И ни в одном, ни в одном, мать его, учебнике не писали о гостях, которые заставляют своих жертв танцевать и задыхаться!
Для этого всего у Ордена не было ни расчётов, ни даже названий.
Шарф казался удавкой. Я тянулась содрать его, бросить в снег и топтать ногами, захлёбываясь рыданиями и криком. Только эфиру известно, чего мне стоило сдержаться. Моих сил не хватило на то, чтобы успокоить руки: правая бездумно стучала по калитке, а левая вцепилась в ручку так, что болели пальцы.
Дом прожигал меня недобрым взглядом слепых окон.
Я могла бы в него… не возвращаться. Вещи – не самое главное в жизни, пусть даже среди вещей есть семейные фотографии и Постулат. Это всего лишь бумага. Бумага с буквами! Я смогу простить себе грех оставления какой-то книги, пусть даже священной!
Вот прямо сейчас. Я одета по погоде, документы и деньги лежат во внутреннем кармане пальто. Я могу открыть калитку, выйти отсюда и пойти прочь, к шоссе. Поймать машину, добраться до Ерша, сесть на электричку. Вернуться в Вежск. Извиниться, ладно уж! И работать в ресторане.
Принимать звонки с заказами, вот что я могла бы делать. Записывать их на отрывные листы через копирку, передавать на кухню, паковать блюда и умолять курьера не трясти коробки. Никогда в жизни я не мечтала о нашем ресторане так, как сейчас.
Бабушка велит томить утку… в яблоках и бруснике, а в утином жире протушить пшёнку. Она знает, как я люблю утку. И она не скажет мне ни слова ни про Дивноводное, ни про служение, ни про то, с каким лицом я в ноябре отказалась от простой человеческой жизни во имя этой мистической херотени. Никто не укорит меня ни словом. Я буду там дома, по вечерам я буду заваривать себе ромашку, а на запах валерьянки сбегутся все окрестные коты. И я просто забуду это всё, как страшный сон!
…если, конечно, рыбы не последуют за мной в Вежск.
Это очень, очень важное «если».
Не знаю, сколько я стояла вот так у калитки, нервно оглядываясь на тёмный дом и то матерясь, то одёргивая себя и вспоминая молитвы. Около часа, я думаю; с Соней мы договаривались на девять утра, а мои ритуалы кончились незадолго до восьми.
Я замёрзла так, что нервно переминалась у забора, отогревала ладони дыханием и тёрла щёки, чтобы вернуть им хоть какую-то чувствительность. Тело болело; рёбра вспомнили, что совсем недавно были сломаны, лёгкие всё ещё горели, шею жгло, ныл надорванный ноготь. Затылок сверлило недобрым взглядом. Милостивый Господи, я знала, что инквизитор – опасная профессия. Но я представляла это совсем иначе!
Наконец в начале улицы показался красный помпон. Соня шагала быстро, размахивая объёмной сумкой, а я всё пыталась расслабить лицо и отцепиться от калитки. Получалось дурно.
– Натлексевна? – Судя по широкой улыбке, у Сони было хорошее настроение. Ну, хоть у кого-то. – А мама нам пирог испекла!
Я тупо смотрела на свёрток у неё в руке. Что-то треугольное в пергаменте, выпачканном жжёным сахаром и чем-то красным. Пирог был, наверное, с вареньем.
– Он отравленный?
– Зачем вы так, – обиделась девочка. – Мама сказала… а почему вы здесь стоите?
– Мне нужна твоя помощь, – мрачно сказала я. – Ты говорила, что слышишь вещи. Ты можешь послушать? И объяснить, что слышишь?
Она глянула на меня с недоумением.
– Это какое-то упражнение?
Можно бы было солгать и сохранить лицо, но в упражнениях я отвечала за безопасность ученика. Здесь я не ручалась за свою собственную.
– Только скажи, и я накрою здесь всё экзорцизмом, – мрачно пообещала я.
Я не стала уточнять, что не уверена больше ни в одном экзорцизме.
🜛🜛🜛
Веранда дома встретила нас привычной гулкой прохладной тишиной, какая всегда бывает на дачных верандах по зиме. Пахло пылью и чуть-чуть квашеной капустой, у металлического ящика, который служил мне холодильником, по снегу были рассыпаны мелкие следы, в опустевшем блюдце из-под молока лежала, раскинув крылья, задушенная синица. Кошка снова гуляла сама по себе – кажется, спать она предпочитала у Зои Игнатьевны.
– Я ничего не слышу, – хмуро сказала Соня. – То есть… только лес. У нас здесь старый лес. Кедры помнят…
– Что они помнят?
– Разное, – уклончиво отозвалась она.
Я открыла дверь и первой прошла в прихожую.
Рыбы глазели на меня из углов. Прозрачные мерцающие глаза, тела, сотканные из цветных бликов. Плавные движения усов, словно рыбы существуют в своём медленном мире, отдельном от нашего. В рыбах не было ни гнева, ни угрозы, но у меня вдоль позвоночника всё равно тёк колючий едкий холод.
Соня прикрыла глаза, и я снова устыдилась, что втягиваю ребёнка в противоестественную – и, вполне вероятно, опасную – мистическую практику. Я не должна этого делать, я взрослая, я служитель, я её наставница, этика не может позволить мне такого. Но к кому ещё мне, в конце концов, обращаться? Шаман мёртв, Вера Павловна видит ещё меньше меня, а Тайная полиция ждёт отчёта по почте!..
– Вы волнуетесь, – наконец сказала Соня. Её голос стал глубже и обрёл странные интонации, совсем непохожие на то, как она говорила обычно. – У вас частит сердце.
Я усмехнулась и закашлялась. С чего бы это, право слово!..
– У вас здесь хорошо… да, хорошо. Легко дышится. Много света. Хорошее место.
– А духи? Ты слышишь духов?
– Мне не кажется, что они говорят о чём-то.
– Но они здесь есть?
Соня смерила меня надменным взглядом:
– Духи есть везде. Их нельзя услышать, если они молчат.
Она сбросила обувь, выпуталась из своей тяжеленной шубы, выпуталась из шарфа. Соня определённо не чувствовала в моём доме ничего опасного – что, конечно, не могло означать, что ничего опасного не было. Но Соня всё-таки племянница шамана, она слышит духов, она что-то умеет… она привыкла жить в мире, состоящем из вещей, для которых у меня не было названий.
Соня деловито сунула нос в душевую, потом на кухню, потом в спальню – я даже не успела предложить ей тапочки. Я ходила за ней след в след. Мои пальцы сами собой собрались в седьмую позицию, из которой удобнее всего было чертить защитные круги.
Мне казалось, внутри меня натянута струна. И стоит ей только лопнуть…
– О!..
Соня присвистнула. Я моргнула и с трудом удержала рвущуюся из рук силу.
Соня смотрела в пол, на гору серебра, обведённую теперь углём. Серебряный лом потянул бы, может быть, на пару килограммов; он был свален неаккуратной, но по-своему художественной кучей.
Серебро блестело горделиво. Оно было светлое, яркое, начищенное до сияния – и никаких слюней и соплей, которые должны бы остаться на выплюнутом человеком металле.
Соня присела на корточки, благоразумно не пересекая угольной линии.
Хорошо. Хорошо. По крайней мере, она тоже это видит. Это уже хорошо, верно?
– Наталья Алексеевна, – осторожно позвала девочка. – А что у вас случилось?
Я пожала плечами. Рыбы, осмелев, плавали теперь под полом, а самая наглая кружила вокруг меня и иногда касалась усами моих ног. Я нервно поджимала пальцы. Наверное, это было смешно: взрослая тётка в чиненых колготках дёргается от ерунды, которую она одна и видит.
– Ты ничего не чувствуешь?
– Духи молчат, – она пожала плечами. – Но здесь хорошо пахнет.
– Пахнет?
Пахло гретым металлом, квашеной капустой и благовониями.
– Кедром, – сказала Соня. – Хвоей… водой. Так пахнет в лесу. Здесь хорошо. Я могу потрогать?
Она показала пальцем на серебро. Я прикрыла глаза.
Я служительница. Я доросла до одиннадцатой ступени, я десять лет служила очищением, я знаю о гостях всё, мне пророчили магистерскую мантию. Во мне должны быть свет и покой. У меня должны быть ответы.
– Я не знаю, – устало сказала я. – Сонь, я нихрена не знаю об этих ваших шаманских штучках!
– Это серебро, Натлексевна.
– Ага, – мне почему-то стало очень смешно. Господи, я не могу больше быть серьёзной, или я просто сойду с ума. – Серебро! Я им кашляла. Сперва я танцевала с рыбами, а потом меня душили, а потом я кашляла серебром, а они сказали, что это «подарок». Как думаешь, это можно трогать?!
– Вас душили рыбы? – она заинтересованно вытянула шею.
– Понятия не имею.
…а ещё меня постучала по спине ладошка. Маленькая, будто детская, ладошка. Остался синяк… или не остался, почём знать, зеркала могут врать…
Ладошка!
И я содрогнулась.
– Пойдёмте на кухню, да?
Серебро она трогать всё-таки не стала, и я украдкой выдохнула, хотя всеми своими ритуалами не смогла найти в нём ничего, что отличило бы это серебро от какого угодно другого.
На кухне Соня хозяйничала, как у себя дома: поставила чайник, принюхалась к заварнику и брезгливо вывернула его в ведро, протёрла стол, захлопала дверцами и ящиками в поисках разделочной доски и ножа.
Пирог от Сониной мамы оказался простой и ни капли не вейский: песочное дно, толстый слой смородинового варенья, а поверх посыпка из натёртого теста. Нам щедро отдали примерно треть от крупного круга. Соня нарезала его аккуратными кусками.
– Ешьте пирог, – строго сказала она, и я усмехнулась. Кажется, Соне очень нравилось быть главной и умелой; впрочем, кому бы не понравилось. – Рассказывайте. Вы сказали – рыбы? Танцы? Подарок?
🜛🜛🜛
Мой дух слаб, моя мораль спит; я рассказала Соне всё. Рыбы глазели на меня с уже привычным ненавязчивым интересом, а я вливала в себя свежий чай кружка за кружкой. Руки дрожали.
– Я думаю, они вас выбрали, – задумчиво сказала Соня. – Это… большая честь.
– В каком смысле – выбрали?
– Вы теперь чёохэ… э-э-э… я не знаю, как это сказать. Этот то, кто идёт из… в общем, из чёохэ получаются шаманы.
– Я не могу быть шаманом!
Она задрала нос:
– Конечно, не можете. Вы ничего не умеете!
– Именно, – торопливо подтвердила я. – Я совершенно ничего не умею, сказок ваших не читала, даже в бубен не знаю, как бить. Никакого шаманства!
– Я не говорю, что вы шаманка, – насупилась Соня. – Я сказала – чёохэ! Это… а, к сухтам. Ладно! Вы научили меня сделать колокольчик. Я вас… тоже кое-чему научу.
– Мне взять тетрадь? – серьёзно спросила я.
– Суль ве!
– Что?..
– Это непереводимо, – важно сказала девочка. – В радском нет таких слов.
Я усмехнулась. Таких слов в радском, может, и не было – но люди все одинаковые. Не так это и сложно – узнать в сказанном ругательство, даже если в твоём языке для тех же вещей нет названия.
🜛🜛🜛
Наш обычный мир сделан из ва – так считают вейцы. То, что они называют этим словом, сложно описать как-то иначе; самым близким будет, пожалуй, наше понятие вещественности. Ва делает невидимое видимым, несуществующее – ощутимым, мёртвое – живым. Ва нужна, чтобы то, что мы считаем эманациями тонких слоёв, стало настоящим.
– Когда я воздействую на эфир и меняю предметы, я меняю эту вашу ва?
– Не знаю, – Соня замялась. – Дядя… он меня не учил. И вы тоже меня не очень-то пока учили.
Я признала этот упрёк справедливым.
Есть наш обычный мир, в котором в каждой вещи и в каждом существе есть хотя бы немного ва. И есть мир духов, для которого ва не имеет никакого значения. Всё, что есть в нашем мире, есть в мире духов тоже, там есть и мы сами.
Духи жадны до ва. Они стараются получить хотя бы каплю, чтобы стать чуть-чуть настоящими. Таких духов могут видеть и слышать одарённые, чувствительные люди. Если же ва становится больше, духи могут появляться перед самыми обычными людьми или даже смешиваться с ними.
– Насколько они опасны?
– Зависит от духа, – Соня пожала плечами. – Дядя рассказывал, что в молодости забрал ва из одного, что был коробочкой лотоса. Лотос рождается из грязной воды и стремится к свету и красоте, а этот пророс в чистом ручье, но травил людей ядом и утопил двух детей.
– Лотос? Растение?
– Так сказал дядя.
Если бы речь шла о человеке или животном, я сказала бы с уверенностью, что такое явление можно считать гостем. А лотос… Орден хранил в архивах десятки сообщений о проклятых ивах и берёзах, в цветение которых люди засыпали и не просыпались, но их потусторонняя природа не была подтверждена научно.
– Ладно, допустим. Продолжай.
Чаще всего духи испытывают к обычному миру любопытство. Иногда они могут помочь или вредить, но по большей части хотят слушать и подглядывать. Духи болтливы, требовательны и не любят оставаться без внимания. Простые люди кидают в огонь зерно и поют текучей воде, но ещё есть люди, которые могут дать духам больше. Почуяв такого человека, чёохэ, духи не хотят его отпускать. Сперва они знакомятся с ним, расслабляют, касаются его души…
Я вспомнила, как едва не умерла на кладбище. Я была свободна тогда, я ощущала тонкие слои дальше и глубже, чем когда-либо, и там был свет, и это было прекрасно.
…потом духи начинают показываться понемногу…
И приводить с собой дивную воду в чужие погреба, верно?
…дают силу, просят об услугах, говорят и слушают, пробуют коснуться человеческого ва, стать ненадолго людьми…
Как эта девушка, которая любила танцевать. Как эта девушка, будучи которой я танцевала.
…потом духи дарят чёохэ подарок. Тогда человек заболевает.
– Чем?!
– Э-э-э… шаманством? Это так называется – чё-ино, «шаманская болезнь». Для ваших это как горячка или истерия. Бред, беспричинная паника. Человек видит то, чего нет, кричит и воет, его ломает, у него дёргается тело. Дядя говорил, это как агония. Те, кто возвращается, становятся шаманами.
– А… обучение?
– Ну, и учатся там чему-то, – Соня поджала губы. – Обычно чёохэ видно с детства, их забирает к себе шаман.
Я помолчала. Рыбы слушали Соню с большим интересом. Интересно, понимают ли они сами, что они такое? Или для самих духов это всё тоже – непознаваемое, неназываемое?
– Ты слышишь вещи, – медленно сказала я. – Значит, ты тоже чёохэ?
– Дядя не стал меня учить.
«Я не вожу девчонок по тёмным комнатам», – сказал мне Уэмо когда-то в прошлой жизни.
– Почему?
Соня вздохнула и поморщилась, но всё-таки признала:
– Он считал, что я не смогу. Хотел, чтобы я жила обычной жизнью и уехала в город, если духи станут меня звать.
– В городе нет духов?
– Везде есть духи. Но здесь они… слышнее.
А ещё в городе есть инквизиторы, сообразила я. И для инквизиторов «шаманская болезнь» будет, вернее всего, одержимостью. Мы не всегда умеем излечить её полностью и без последствий, но и умирают люди в руках экзорциста исключительно редко.
Если бы я знала что-то такое о своём близком, я поселила бы его в соседнем к Ложе зданию и водила к инквизиторам не реже раза в месяц. Уж точно я не стала бы держать ребёнка в Дивноводном и показывать ему, как провожать в высшие слои мёртвых кошек!
– Твоя мама поэтому не хотела, чтобы ты училась? Но потом согласилась? И испекла пирог?.. Но не отпускала тебя в город?..
– Мама считает, из меня выйдет хорошая шаманка. Они много ругались с дядей… он отказывался меня учить, она говорила, что… в общем, много всего говорила. Она не хочет, чтобы я была служителем. Но я объяснила ей, что вы учите меня тому, что нужно духам, просто называете это другими словами.
Я схватилась за голову. «Тому, что нужно духам»! Сегодня ночью эти духи, которым что-то там «нужно», едва меня не задушили!
– Натлексевна. – Я промяла пальцами виски и чуть качнула головой, показывая, что всё ещё слушаю. – Вы не переживайте. Всё будет хорошо. Давайте я покажу вам строчки!
🜛🜛🜛
Строчки получились неплохи; за вчерашний вечер Соня успела заполнить три страницы, и буквы сохранили в себе ровное выдержанное внимание. Очень достойный результат для начала обучения.
Я похвалила её, как умела. Мысли мои были, конечно, прискорбно далеки от урока.
Выбрали духи!
Меня – и выбрали духи?! Я могу увидеть в этом смысл: если следовать логике Сониного рассказа, теперь, после смерти Уэмо, духи должны искать для себя нового человека. А я обучена мистическим практикам, пусть и совсем другим, я умею чувствовать, я вижу и слышу больше обычного. Хорошие качества для того, чтобы… стать для духов сосудом? Умереть и может быть вернуться шаманом?
Я уже «умерла» один раз – когда меня закопали в гробу во внутреннем дворе Ложи. Я очень хотела бы, чтобы в следующий раз это случилось со мной не раньше, чем лет через пятьдесят с хвостиком!
Шаманская болезнь… как лечиться от шаманской болезни? От неё вообще можно как-то вылечиться?
Соня кашлянула. Я забыла читать одухотворения, просто замолчала на середине очередной строфы. Не выходит из меня учительницы. Духам зато нравлюсь!
Боже, Боже!
– Прости. – Я с силой растёрла виски. – Давай начнём с четвёртой фигуры, хорошо?
Соня разглядывала меня с интересом и не торопилась закрывать глаза.
– Что вам говорят рыбы?
– Сейчас? Ничего. А тебе?
– Тоже ничего. Извините. Просто… интересно. Вы их видите?
Я скосила глаза в угол. Одна из рыб выписывала круги над подушкой, и всё, чего касался свет её плавников, казалось водой. Мягко плыли простыни, одеяло набухло, матрас выдыхал пузыри. Рыба кружила.
Я кивнула.
– Наверное, вы и правда особенная, – в голосе девочки было нетрудно заметить нотку ревности. – Даже дядя их почти не видел. Зато с ним говорили все птицы и ветра округи!
– Ветра?
– Ага. Ну, и духи, конечно.
– Конечно…
Я потёрла глаза, давя в себе яд и сарказм, а Соня, совершенно позабыв про фигуры упражнения, вдруг улыбнулась.
– Дядя очень талантливый, – сказала она с теплом. – То есть… был очень талантливый, да… В циме была другая шаманка, Маше, сейчас она совсем старуха и почти ничего не может, а тогда была в самой силе. Она взяла себе другого ученика, не дядю, но из него ничего не вышло. И из других тоже. А дядя самоучка. Его учил сам Сай-я-линь… они много делили ва.
– «Делили ва», – рассеянно повторила я. – Как это?
– Ну, э-э-э… ва – это…
Это я помнила: вейская ва – это вещественность, материальность. Присутствие ва отличает наш мир от мира духов и то, что видят и слышат простые люди, от того, что видят и слышат только духи и избранные ими чёохэ.
Чёохэ отмечены особым талантом. Каждое мгновение своей жизни они, не всегда даже замечая это, излучают ва. Духи ловят капли этой ва, и тогда человек может слышать то, что они говорят. Если человек отдаст больше ва, духа смогут услышать или даже увидеть другие люди, отмеченные хотя бы слабой чувствительностью; отсюда растут корнями детские сказки о призраках, шепотках и проклятых вещах. По-настоящему умелый из шаманов может отдать духу так много своей ва, что сам станет почти бесплотным и уступит духу своё тело.
– В тот день на твоём дяде была маска. Ты сказала – это лик Сай-я-линя? Твой дядя уступал тело Сай-я-линю?
Соня пожала плечами:
– И другим духам, если было нужно.
– Это одержимость. Это опасно.
– Дядя говорил, что… – она кашлянула и очень похоже повторила ворчливый голос Уэмо: – «Всё опасно, если не знать, что именно делать».
Пустить духа! В собственное тело! Осознанно и «зная, что именно делать»!
– Но зачем?! – Мне было дурно от одной мысли. – В чём смысл?!
– Иногда этого хотят духи и с ними не получается договориться по-другому. Ещё так можно получить силу… вы же сами отдавали духам своё ва.
– Я?!
– У вас были руки в чешуе, – почти по слогам проговорила Соня, хмурясь на меня, как на глупенькую. – Даже простые люди видели. Вы отдали своё ва рыбам, они проявились в вас и открыли вам силу.
– Я зачерпнула природных… хм. Возможно, мы просто называем это по-разному. И твой дядя пускал в себя Сай-я-линя? Поэтому я чувствовала, что к Дивноводному приближается могущественный гость… то есть, допустим, дух. Уэмо был одержим Сай-я-линем? А потом он снял маску, и тогда… вернул себе свою ва, и дух ушёл. Верно?
– Я этого не слышала, – неохотно проговорила она.
– Допустим. Допустим! Но зачем ему была нужна сила? Или… этот ваш Сай-я-линь хотел, я не знаю, погулять? В Дивноводном?! А потом… просто ушёл?
Соня закатила глаза.
– Натлексевна! Я не знаю! Я же – не шаман!..
– Да, конечно. Извини. Я не…
– …но он, наверное, и правда хотел.
– Что?
Соня задумчиво рисовала пальцем на столе – то круги, то те узоры, которые красовались на шаманском ковре. Ленты, треугольники… Я не знала этих символов, не ощущала, что в них есть смысл.
– Зимой духам скучно, – наконец сказала девочка. – Поэтому дядя всегда уезжает на зиму. Чтобы духи не… разошлись слишком далеко. Может быть, Сай-я-линь хотел не только песен, но и чего-то ещё.
– Духи хотели веселиться, – вспомнила я Димину сказку. – Аё велела им не безобразничать и рассказывала сказки, чтобы они не расходились далеко. Так?
– Ну… вроде того.
– Что будет, если духи всё-таки разойдутся далеко?
Соня снова отвела взгляд. Я так и не узнала, что она могла бы ответить – потому что в этот момент по веранде прошли тяжёлые сапоги, потом раздался короткий стук в дверь, а потом она распахнулась – гость решил не дожидаться ответа.
В комнату дохнуло холодом.
– Наталья Алексеевна!
Юрий Валентинович так и прошёл в сапогах, заглянул на кухню, потом в комнату. От привычного вальяжного цинизма ничего не осталось: он сиял, как начищенный чайник, а ещё тряс пачкой бумаги в прозрачном пластиковом пакете
– Наталья Алексеевна!
– Вы не вовремя, – мрачно сказала я, скрещивая руки на груди.
А он снова тряхнул пакетом:
– Рукопись!
