Текст книги "Дивные земли (СИ)"
Автор книги: Юля Тихая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 21 страниц)
Глава 14. Цена исцеления
– Горбунов, – Юрий Валентинович поправил очки с чрезвычайно довольным лицом, – Василий Аркадьевич.
– Василий, – криво усмехнулась я.
– …приезжий из Унтешко, Сивецкий край, тридцать шесть лет, – продолжил инспектор. – Четыре года назад в результате автомобильной аварии получил травму позвоночника, выписан с диагнозом «полная параплегия нижних конечностей». Прибыл в Дивноводное в октябре в сопровождении жены, Елены Степановны Горбуновой.
– Параплегия – это паралич?
Юрий Валентинович довольно кивнул.
– Он бежал, – устало озвучила я. – Бегом. Через всю площадь.
– Возможен подлог медицинской документации. Или чудо.
Чудо. Ну, конечно.
На крыльце Василий Горбунов рухнул на колени, а потом заплакал, как ребёнок. Ноги его не выдержали, он завалился на бок, мы с парой прохожих кое-как придерживали его, чтобы не скатился по лестнице. Вера Павловна принесла какие-то тряпки; босые ноги и шею обмотали. Мужчину трясло то ли в припадке, то ли в истерике, поднимать его и заносить внутрь мы побоялись – мало ли, сотрясение или что-нибудь ещё.
К счастью, Дима приехал достаточно быстро, и почти сразу что-то вкатил пациенту внутривенно. Потом мужчину погрузили в машину, и они уехали в здравницу.
Жена в этой сцене не участвовала.
– Спросите, откуда я знаю, – благодушно предложил Юрий Валентинович.
– Откуда вы знаете? – безразлично спросила я.
Сцену у церкви он вполне мог бы видеть своими глазами – как человек порядочный, Юрий Валентинович отстоял седмичную службу до конца. Потом он возник на крыльце будто ниоткуда и оттащил меня в сторону сразу, как уехала машина. Так мы и стояли в тени ёлки, глядя, как переговариваются зеваки. Протоптанные дорожки, наваленные лопатой сугробы, размашистые драные следы в нетронутом снегу в самом центре площади. Небо синее-синее. Провода через него тянутся, расчерчивают на полосы и косые треугольники…
– Этот гражданин, – инспектор довольно постучал ручкой по своему блокноту, – у меня давно на карандашике! Знаете ли вы, кто оплатил для Василия Аркадьевича проживание, питание и все лечебные мероприятия?
…птицы на проводах качаются. Одна, две, три. Две, три. Две.
Мой взгляд застрял на средней птице и никак не мог сдвинуться. Мне почему-то казалось, что эта птица светится, и вопрос Юрия Валентиновича я осознала не сразу.
– Князь! – раздражённо буркнул инспектор, не дождавшись от меня воодушевления.
И я опомнилась.
– Князь? Какой ещё князь?
– Князь Андрей Михайлович Белозёров! Это указано в гостиничных бумагах.
Я моргнула. Птица перестала светиться.
– А поэтому, – Юрий Валентинович хищно улыбнулся, – поэтому сейчас, Наталья Алексеевна, мы с вами побеседуем с госпожой Горбуновой… посмотрите там, как с печатной машинкой?
– Да. Конечно.
🜛🜛🜛
– Нет. Нет! Вы с ума сошли?! Да запихните вы эти… да, я знаю, представляете? Меня ждёт машина! Вы понимаете или нет?! Арестовывать меня не за что, вы не имеете права! Я уезжаю прямо сейчас! Сейчас, слышите? Я должна там быть!
Слов Юрия Валентиновича мне не было слышно – только визгливый голос Елены Степановны Горбуновой. Когда мы добрались до гостиницы, она пыталась запереть комнату, но никак не могла попасть в замочную скважину трясущимся ключом.
Елена Степановна была заметно моложе мужа, я не дала бы ей тридцати. Взлохмаченная и с красными пятнами на лице она выглядела почти такой же сумасшедшей, как и пациент, которого Дима увёз в городскую больницу.
Теперь они с инспектором ругались в коридоре, а я выписывала медленные круги вокруг инвалидного кресла, брошенного в гостиничном холле.
– …Да мне плевать на ваши вопросы! Это мой муж! Муж, вы понимаете?! Я должна привезти…
Девушка на стойке регистрации старалась слиться с интерьером.
Кресло стояло неподалёку от окна, на широком подоконнике стояла пустая чашка из-под кофе, на блюдце лежала половина сочника. В углу рядом валялись четыре носка: два толстых, шерстяных, со снегирями, и два простых чёрных.
– Ваш постоялец, – я всё-таки поймала взгляд сотрудницы, – сидел здесь?
– Д-да. Вася… часто так завтракает. У окна.
Вид из окна был – ничего особенного. Улица и улица. Но, наверное, прикованному к креслу человеку это может быть интересно.
– Потом?
– Он пролил кофе, – неуверенно сказала девушка. – На ноги. Потом щупал их… не знаю. Носки вон кинул. Потом вскочил и побежал.
– А вы?
– К жене его постучала… она спала ещё…
То ли сотрудница не торопилась, то ли спала женщина крепко, но уехать в машине вместе с мужем Елена Степановна не успела и теперь торопилась следом. Это было ясно.
Я присела и задумчиво провела ладонью над носками. Эфир сохранил отпечаток физической боли. Интересно, чувствуется ли боль в парализованных конечностях? Я никогда не задавалась этим вопросом.
Может, он не ожидал, что что-то почувствует, или как-то дёрнулся, или и вовсе ошпарился и вскочил – нормальная реакция здорового человека, которая может шокировать человека больного.
Какофония эмоций в холле так била по ушам, что их приходилось отодвигать от себя усилием. Люди редко испытывают такую бурю чувств, а здесь даже мне тяжело было расслоить её на понятную картину.
В коридоре хлопнула дверь, и через холл насквозь пронеслась Елена Степановна с сумкой наперевес. Следом появился и Юрий Валентинович.
– Придурок! – крикнула женщина и швырнула в него ключами.
Она бегом выбежала на улицу и упала на сиденье рядом с Андреем Андреевичем. Тот посмотрел беспомощно на инспектора, Юрий Валентинович скривился и кивнул, и машина, газанув, понеслась прочь от гостиницы.
🜛🜛🜛
– Беседа со свидетелем не удалась, – резюмировал Юрий Валентинович, с усмешкой потирая грудь. Я не успела заметить, куда точно ему прилетело ключами, но, видимо, удар был ощутимый.
– Её можно понять, – я пожала плечами. – Парализованный муж вдруг встал, его куда-то увезли. Я бы тоже нервничала.
– Вы замужем?
– Нет. Это называется «эмпатия», господин инспектор.
Юрий Валентинович хохотнул, а потом жестом фокусника вынул из внутреннего кармана перчатки.
Я ещё раз обошла кругом инвалидное кресло, стараясь разобраться в буйстве эмоций. Служителям бывает сложно понять следы спокойных, уравновешенных людей; они быстро смазываются, путаются друг с другом и становятся белым шумом. Ещё сложнее может быть исследовать стадион на утро после матча за чемпионский титул – в таких обстоятельствах нижние слои эфира становятся похожи на фарш. Василий был здесь один, но наследил так, что от его чувств у меня разболелась голова.
– Кофе, – деловито сообщил инспектор, старательно обнюхав носки.
Я раздражённо мотнула головой.
Часов у меня при себе не было – пришлось попросить у инспектора. Я подцепила ногтями колёсико, набросила петельку своего внимания на минутную стрелку, прикрыла глаза.
Тик, тик – мягко щёлкает стрелка. Время течёт сквозь меня. Тик, тик. Вдох – я наполняюсь воздухом и эфиром, мир вокруг меня подёргивается дымкой чувствования, стрелка отмеряет четыре удара. Тик, тик. Выдох – время течёт…
Я мягко крутанула колёсико, и слои вокруг меня сдвинулись.
Тринадцать часов. В холле пустота – и я могу привыкнуть к тому, как здесь звучит тишина. Девушка за стойкой фонит скукой и вялым раздражением; она никак не может усесться удобно и то перекладывает ноги одну на другую, то пытается уместить их на корзину для бумаг, то скидывает туфли и подкладывает пятку под бедро. От слишком яркой лампы у неё слезятся глаза, а от влажности и шпарящих батарей кудрявятся волосы у висков.
Дышат стены, мягкими волнами накатываются друг на друга слои эфира. Я дышу тоже.
Тринадцать десять… Тринадцать пятнадцать… Тринадцать двадцать… Тринадцать двадцать три: в холл выкатывается постоялец в кресле.
Он в хорошем настроении, вполне бодр, шутит; девушка натужно смеётся. Он называет её «Любочкой» – я могу это расслышать и почувствовать, как недовольно дёрнулись уголки губ. Василий просит кофе и что-нибудь сладенькое, Люба приносит из комнатки в подвале парующую чашку и сочник.
Сочник вчерашний, кофе переслащён, Василий очень благодарен. Люба с облегчением вздыхает, когда он откатывается в сторону, и снова пытается уложить ноги под стойкой.
Эфир помнит волнующуюся серость в теле мужчины.
Тринадцать сорок пять. Василий смотрит в окно, иногда отвлекаясь на то, чтобы пригубить кофе. Он расслаблен и смотрит на птиц, разум спокоен и тих, человек никуда не торопится и ничего не ждёт.
Потом… тринадцать сорок шесть… секундная стрелка на часах не настраивается, а я хотела бы посмотреть детальнее…
Потом Василий удивляется. Его внимание направлено вовне, куда-то за окно, и удивление явное, очень чистое, без примеси испуга. Скорее он будто увидел старого друга, которого никак не ожидал здесь увидеть.
Или прекрасную сияющую птицу, маленькое чудо, которое кажется миражом.
Вслед за удивлением тянутся любопытство и жадность. Василий потянулся к окну – наверное, хотел рассмотреть увиденное получше. И вот в этот момент, в тринадцать сорок семь, он, должно быть перевернул чашку.
Меня швырнуло в такую безумную смесь эмоций, что я покачнулась и с трудом вспомнила, что стою. Боль – раздражение – злость – страх? шок? неверие, густо замешанное на надежде. Снова боль, много боли. То ли радость, то ли ужас. Отчаянная жажда действия. И… благодарность? А потом…
– …лексевна!
Удерживать концентрацию становилось всё сложнее, и короткий окрик разбил её окончательно. Я бросила пару нехороших слов, мир качнулся, локоть прострелило – и только тогда я сообразила, что Юрий Валентинович жёстко держит меня за предплечье, а на линолеуме под ногами блестят крупные багровые пятна.
Я поморгала, качнулась с ноги на ногу, возвращая себе чувство равновесия. Штормило, в висках – пожар. Глаза резало светом, от чего передо мной плясали чёрные мухи.
Багровые пятна на полу.
Я торопливо утёрла запястьем нос. Кровь осталась на коже широкой тёмной полосой.
Я ведь не делала ничего такого! Это всего лишь диагностика, я могла это ещё в ученичестве! Неужели после ступеней служителю так мало остаётся от прежнего могущества? Неужели это всё, что я теперь могу?..
– Я не думаю, что был подлог документов, – хрипло сказала я, выдёргивая руку из хватки Юрия Валентиновича и резким движением возвращая ему часы. – Это не похоже на игру или что-то такое, не было планирования, не было ожидания. Была болезнь. Здесь я не понимаю подробностей, это не моя специализация, но что-то серьёзное. Он был шокирован, когда понял, что может стоять.
Он был не в себе, откровенно говоря. Носки сдирал с такой агрессией, словно это они были во всём виноваты. А штаны оставил, хотя на них кофе-то было больше. Негативные эмоции смыло эйфорией.
Инспектор посмотрел на меня с сомнением, медленно кивнул и отошёл, давая мне возможность привалиться к стене и неловко тронуть нос пальцами.
– Э-эй! Любовь… Марковна, если не ошибаюсь? – Юрий Валентинович постучал по гостиничной стойке. Девушка смотрела на меня с расширенными от ужаса глазами, как будто никогда раньше не видела текущую из носа кровь. – Расскажите-ка, чем Василий занимался.
– Гулял, – неуверенно сказала она. – Ну, жена его с ним. В ваннах у них было какое-то расписание. Марфа Валерьевна, вроде как, в частном порядке делала ему электрофорез.
– У Марфы Валерьевны есть медицинское образование?
– Ой, это я не знаю. Я путаю, наверное. А вчера они к ключу ездили! Раньше жена воду в бутылках покупала, а тут они то ли окунались там, то ли что.
– А сегодня он встал?
– Ну… выходит, так?
Юрий Валентинович крутанул ручку, а потом повернулся ко мне с сомнением:
– Эффект плацебо?
Я пожала плечами и снова протёрла под носом. Кровь всё текла и текла, а я никогда не слышала, чтобы плацебо поднимало из инвалидного кресла парализованного человека.
🜛🜛🜛
Кровь смывалась плохо.
В общем санузле на этаже тонкой струйкой текла холодная вода, а горячая оказалась слегка тёплой и ржавой. Я сложила ладони лодочкой, подставила под струю. Пальцы быстро немели.
В мутном зеркале я казалась персонажем детской страшилки: размытая бледная фигура, бурые потёки крови по губам и подбородку, тёмные пятна на свитере. Нужно будет замочить и попробовать вывести. Содой, может… от перекиси шерсть, наверное, выцветет.
Подбородок жалко дрожал от ледяной воды – по крайней мере, я надеялась, что от неё.
Кап, кап – алое поверх грязно-жёлтых потёков на фаянсе. Я снова окунула нос в холод, пошатнулась, упёрлась свободной рукой в стену. Мутило, и чем дальше – тем больше. Во рту уже собрался кисло-отвратительный вкус тошноты.
Могу ли я вообще ещё хоть что-то? Что мне осталось, если даже послушать следы – слишком много? Я посвятила служению пятнадцать лет своей жизни, я отдала ему себя целиком, и вот это – всё, чем ответило мне Учение? Жалкие капли силы, едва отличающие меня от простого человека! Неужели благодарность за годы верности – знание черт и экзорцизмов да умение читать Уроки?!
Это Вера Павловна могла, может быть, «не алкать». Она и не алкала, во имя Плана – ни амбиций, ни старания, ни дара, всего-то четвёртая ступень! Она, может, и не заметила, что чего-то лишилась. Что умела свечи жечь и говорить с одухотворённым лицом, так и занимается этим дальше. Но я-то знаю, как много всего лежит за этими пределами. Я была полна чувствованием, я знала эфир во многих его слоях.
И что теперь? От многих лет ограничений и всего – заслуженного! – могущества мне оставили только тошноту, пустоту и капающую в дешёвую раковину кровь.
Пусть посмотрит мне в глаза тот, кто считает это справедливым.
Я с трудом распрямилась. Уставилась в зеркало. Нос покраснел, по лицу – пятна. Подбородок всё ещё бледный от холодной воды, и по нему – снова струйка крови. Кровь багровая, густая, благородного цвета с рубиновым отблеском… капля катится медленно-медленно, важно, неумолимо… так лавовый поток сходит по склону.
Раковина журчала уныло.
Вдох – выдох. Прикрыть глаза, обратить взгляд вовнутрь. Физическое тело – всего лишь материя, отражение духа и Плана, и за внешним несовершенством всякий служитель умеет найти красоту или порок. В эфире мы видим не самих себя, а лишь тени своего влияния на мир, но боль и кровь – такие же тени. Достаточно нащупать то, что похоже на иглу и ранит сильнее с каждым новым вдохом. Обхватить своей волей. Сосредоточиться. Дёрнуть.
Вдох – выдох.
Я открыла глаза. Комната вращалась, свет бил в лицо так, что в голове что-то взрывалось. Кровь стала странной коричневой коркой, ссохшейся прямо на мокрой коже; вода стекала по шее вниз, в ворот изгвазданного свитера, коса растрепалась, отдельные волоски неопрятно прикреились ко лбу.
Вид – краше в гроб кладут. Я точно знаю: перед своими похоронами я накрасилась.
Вдох – выдох. Я снова прикрыла глаза, спасаясь от слишком яркой лампы и укладывая внутри муть, и снова подставила ладони под кран. Вода собиралась лужей, мутнела…
Это так красиво. Мягкая рябь, совершенство формы. Может ли хоть что-то в мире быть красивее воды?
Вода всколыхнулась, польщённая. Засветилась мягкими цветными всполохами.
Не знаю, что двигало мной. Может, это была болезнь, тошнота, муть в голове; может, это что-то живое во мне наконец вырвалось из брони; я не знаю – но я сказала негромко:
– Это несправедливо.
И вода отозвалась мне эхом:
– Несправедливо. Несправедливо… несправедливо…
– В тебе много силы, – шепнула вода. – В тебе должно быть много силы, ты создана для неё, тебя она выбрала, тебе она подчинилась… только где теперь она вся?
– Много силы… много силы…
– У тебя её отняли? Вот так просто? Пришли и забрали? Они не понимают!
– Жадные глупые люди…
– Это всё ещё можно исправить. Не поздно исправить.
– У тебя болит голова. Нам так жаль… ты устала. Ты выпита до дна, а они даже не умеют найти применение тому, чего тебя лишили.
– Они не стоят тебя. Они не понимают. Всего лишь простые люди…
– Тебе нужно другое.
– Ты достойна другого.
– Мы понимаем.
– Мы вернём тебе то, что у тебя украли…
– Это совсем не сложно. Просто возьми.
Я вздрогнула, распахнула глаза и резко развела ладони.
Бензиновые капли ударили в фаянс и разлетелись шпарящими искрами. Тонко зазвенели трубы, затянуло дымкой зеркало. Я тёрла его с остервенением, пока стекло не научилось наконец снова быть прозрачным.
В зеркале отражались мои огромные зрачки и лунная дымка вокруг.
Я отшатнулась, врезалась в ведро в углу и чуть не упала. Пальцы сами собой сложились в правильный жест, губы шептали экзорцизм. Всполохи света ворчали: зачем ты ослепляешь себя, глупая? – но я повторяла заученные слова снова, и снова, и снова, пока в комнату не вернулись потрескивание лампы и журчание воды, и зеркало не стало снова обычным плохоньким зеркалом с ржавыми пятнами по краю.
Кровь перестала. Лицу вернулся цвет, тошнота улеглась, и даже сила текла во мне, как прежде, будто не было перенапряжения из-за ерунды; в голове – ясность, в руках – ни следа дрожи.
Только пятна со свитера никуда не делись, и в затенённых углах туалета мне чудились завихрения.
– Я ничего не сделала, – сказала я им, стараясь вложить в голос всю ту твёрдость, которой во мне не было. – Я ни о чём не просила!
Это не… это не преступление. Я не совершила дурного. Я не черпала неблагую силу из пустой слабости. Я ничего не сделала!
Вода била струёй в раковину. Вода молчала. Простая холодная вода, никакого света, никакой силы, никакого голоса.
Никаких рыб – но, выходя из туалета, я всё равно слышала дрожащее:
– Это подарок…
Юрий Валентинович ждал меня в коридоре, подперев спиной стену и крутя кольцо с ключами на пальце. Меня он оглядел с большим подозрением, как будто ожидал, что ни на что не годная служительница грохнется в обморок, и ему придётся тащить её к врачу вместо того, чтобы заниматься своими инспекторскими делами. И спросил он безо всякой уверенности:
– Нормально?..
– Издержки профессии, – сухо сказала я. – Ну, что тут у вас?
🜛🜛🜛
В комнате чудесным образом исцелённого Василия Аркадьевича Горбунова не обнаружилось ничего особенно интересного. Обычный не слишком ухоженный номер в провинциальной гостинице, видевшей ремонт не позднее, чем пятнадцать лет назад: кровать, стол, пара тумбочек, массивный шифоньер – все из одного дерева, а вот стул – совсем другой и в яркой обивке. На вытертом ковролине след убранного кресла. С санузла снята дверь, на кафеле толстый резиновый коврик, полотенцесушитель плотно обёрнут тряпками. В круглых плафонах люстры собралась дохлая мошкара – похоже, их не мыли с прошлого лета.
Пока я оглядывалась, инспектор деловито натянул перчатки. Я покачивалась с носка на пятку, вслушиваясь в странную силу, снова бегущую по моим венам. Я не могла услышать в ней ничего чуждого, странного, и от этого внутри собиралось тянущее нервное ощущение.
Знаю ли я, откуда обычно берётся моя сила? Из эфира… но дивная вода и есть эфир…
Юрий Валентинович тем временем заглянул в шкаф, приоткрыл окно, пролистал лежащую на прикроватном столике книгу.
– «Убийство в толпе», – хмыкнул инспектор. – Вы читали?
– Нет.
– Напрасно! Один из лучших детективов Владиславы Зуевой, на мой вкус. Пятьдесят четыре свидетеля, но никто ничего не видел. Напоминает кое-что, не правда ли?
Я закатила глаза. Юрий Валентинович любил изображать из себя наставника молодёжи и припоминать абсурдные байки, и я уже привыкла снисходительно пропускать пустую болтовню мимо ушей. Но если он сейчас попробует предположить, будто чета Горбуновых вступила в преступный сговор с населением Дивноводного с целью сокрытия убийства приезжего журналиста – я могу не сдержаться, видит Бог. Нервы нынче не самая сильная моя сторона.
– Хотите, я вам стульчик принесу? – с неожиданной заботой предложил инспектор.
– Давайте лучше работать.
Он пожал плечами и отложил книгу.
Комната была небольшой, и осматривать её вдвоём было не очень-то удобно. Юрий Валентинович просматривал вещи, иногда чему-то хмыкая – наблюдать за этим было неприятно. Вроде и нет ничего секретного в носках, жестяной банке печенья, резиновой груше, двух рамках с фотографиями и брошенных в пластиковом пакете грязных тряпках. Вроде и действует инспектор аккуратно, надел перчатки, не устраивает лишнего беспорядка. А всё равно по хребту неприятная дрожь, и всё вокруг хочется помыть, перестирать и протереть спиртом.
Аптечка Горбуновых занимала целую коробку. Юрий Валентинович переписывал названия препаратов, а я глубоко вдохнула, как перед прыжком в воду, и всё же заглянула в эфир.
Искушающих голосов не было. Не было ни странной мути, ни необычных знаков, ни теней, ни тьмы – только мирный, тихий эфир, хранящий в себе следы не слишком интересной человеческой жизни. Привычка, редкий смех, скука, слабое раздражение, тишина… Здесь почти не звучало несчастья и боли, но и радости и возбуждения я здесь тоже не слышала.
Если так, то Горбуновы хорошо справлялись. С аварии прошло четыре года, и первый шок, конечно, давно улёгся; сейчас я не удивилась бы, ощутив даже тщательно похороненную внутри ненависть, но ненависти не было.
От любви, впрочем, тоже мало что осталось. Так бывает, я знаю; от слабости телесной и духовной любовь тускнеет…
Я прошла от двери до кровати. Три шага или четыре поворота колеса. Я покрутилась на месте – у кровати кресло часто двигали туда-сюда снова и снова, пока не фиксировали колёса стопором.
Проход в туалет был очень узкий – наверное, поэтому дверь и сняли, но на косяке всё равно остался след от постоянного протискивания внутрь кресла. Здесь, я думаю, больного пересаживали на табурет под душевой лейкой. Эфир сохранил немного стыда, немного злости, много усталости.
Нет, я не верю, что это могло бы быть представление. Что бы ни случилось с Василием Горбуновым сегодня, это не было шоу.
– На первый взгляд довольно убедительно, – вздохнул Юрий Валентинович. Недовольно пожевал губу. – Расход таблеток почти точно совпадает с назначениями, в личных вещах ничего неожиданного, есть кое-какие специфические признаки… Конечно, нужно будет ещё проверить… И позвоню в Ёрш, Лена займётся женой. Лену мне дали в помощницы, она вроде неплохая девочка, хоть и молоденькая.
– Вы хотели бы, чтобы здесь был подлог?
Я нахмурилась. Юрий Валентинович поморщился, пожал плечами.
– Это хорошо вписалось бы в картину, только и всего.
– Какую картину?
– Ну, Наталья Алексеевна, поразмыслите сами…
Юрий Валентинович был неплохой человек, на самом деле. С придурью, конечно, но кто из нас без таковой? В его работе не обойтись без некоторого цинизма, без маленьких приятных слабостей, и манера общения была далеко не худшей из них.
Я тоже не такой плохой человек, но и придурь у меня своя, а ещё я безобразно устала от этого всего. Можно было бы гавкнуть, наверное, показательно крутануть в руках серебро… Но серебро я сейчас не носила, подбирать подходящие слова было лень, потому я просто позволила себе мгновение слабости – и отпустила всё то, что привыкла держать под контролем во имя человеческого спокойствия.
Мои глаза полыхнули противоестественным светом. Вокруг фигуры заклубились светящиеся потоки. Пахнуло озоном, ветер ударил в грудь инспектора так, что закинул галстук ему на плечо.
– Рассказывайте, – сказала я холодно.
И всё-таки собрала свою силу.
– Эк-хм… – Юрий Валентинович сбросил вниз галстук и нервно потёр грудь. – Эм-кхм. Кх-м. Если бы имели место, э-э-э, предварительные приготовления и умысел, это было бы дополнительным подтверждением моей, эм-м, гипотезы. У нас здесь наблюдается, скажем так, в некотором роде чудо. О чуде наверняка напишут в газетах… Вероятно, довольно быстро… Вероятно, это благотворно скажется на туристическом потоке… Это может быть выгодно для бизнеса… Если мы предполагаем, что Белозёровы купили землю и хотят на ней зарабатывать, а Никитины жалеют, что её продали, и заказали порочащих публикаций… такой, эм-м-м, информационный повод был бы очень им на руку.
– На руку? Чудо, по-вашему, выгодно Белозёровым?
– «Настоящее» чудо, – инспектор показал кавычки пальцами. – Чудо, которое газеты объявят настоящим.
Я скривилась, но кивнула.
– А поддельное – Никитиным?
– «Поддельное», – он снова показал кавычки. – То, которым сперва громко восхитятся в прессе, и которое потом ещё громче развенчают как враньё и мистификацию.
– И для этого пригодился бы журналист, – согласилась я.
– Да. Только он куда-то делся.
И всё Дивноводное об этом знало. Но чудо случилось всё равно.
