Текст книги "Дивные земли (СИ)"

Автор книги: Юля Тихая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)

Глава 23. Тихо внутри

Зимний лес могильно тих. Он прекрасен; будучи изображённым на картине, он мог бы стать самой завораживающей частью композиции; он кажется притягательным, как материнские объятия, как улыбка возлюбленного – и как тёмная вода омута.

Юрий Валентинович довольно похлопал по корпусу снегоход, поколдовал над бензобаком, резко дёрнул за шнур, потом ещё раз, и ещё – только с четвёртого рывка двигатель расфырчался. Снегоход дрогнул, с ветки сорвалась птица, а у меня между лопатками заворочалась холодная тревога.

Это безумие, верно? Ехать в лес, зимой, не зная толком, куда!.. И ладно бы я делала это одна, такую самонадеянную дуру, может, и не жалко. Но я втянула в этот замысел других людей, я втянула в него ребёнка. Это отвратительно, это низость, я не могла, я не имела права, я…

Юрий Валентинович тем временем завёл второй снегоход, плавно опустил какой-то рычаг, что-то подкрутил, постучал ключом по фаркопу и довольно крякнул. Снегоходов было два, жёлтый и красный; в остальном они были совершенными братьями-близнецами. На покоцанной краске борта красовались ровные буквы «Метель ДБ» – я уже знала, что это значит «длиннобазный». Ниже названия модели стояли индивидуальные номера, и эти номера тоже шли подряд.

Откуда инспектор добыл снегоходы, да ещё и в такие сроки, я не знала и не хотела знать. К красному снегоходу были прицеплены недлинные сани, на которые уложили канистры с топливом, пару тактических рюкзаков, свёрнутую палатку, лыжи и Бог его знает что ещё. Всё это привёз к пансионату белый грузовик с неболтливым угрюмым дядькой за рулём.

Дима любовно пристроил на сани объёмную оранжевую аптечку и довольно крякнул. Туда же со всем возможным почтением уложили плотный чёрный мешок, обмотанный бечёвкой – туда мы с Димой споро упаковали труп.

Ограбить морг действительно оказалось легче лёгкого. Мы оба натянули медицинские перчатки, Дима открыл двери ключами, я сняла служительские знаки и нанесла их потом заново, следы в снегу я замела одним долгим выдохом силы – и фельдшерская машина укатила от здравницы, будто никакого преступления не было.

Когда Лыткин рассказал мне о загадочном исчезновении трупа, мне казалось, будто его кража совершенно неосуществима. Но если и то тело вывезли вот так, люди, которые не должны были, но могли… зачем? Зачем вообще кому-то воровать труп?!

Если только не для того, чтобы поговорить с духом погибшего, как это планировала сделать я. Чтобы спросить у него… что?

Я помотала головой, выкидывая из неё лишние мысли.

Так или иначе, «наш» украденный труп почти семь часов пролежал в машине, потому что отправляться в лес в чёрную ночь было бы подлинным сумасшествием. Теперь был рассвет, тело погрузили на сани, рядом устроилась Соня, обмотала одеялом и обняла обеими руками закрытую корзину с курицей. Юрий Валентинович запрыгнул на красную «Метель» и аккуратно отвёл её от фактории. Дима вскарабкался за руль жёлтой, я влезла следом и неуверенно приобняла его за талию.

Я его много обнимала раньше, по-всякому. Но это было до того, как… до зайца, в общем. А после зайца…

Мы и не в ссоре как будто бы больше. Но быть «не в ссоре» и быть как раньше – немного разные вещи.

– Погода тихая, – сказал Юрий Валентинович, стянув перчатку и задумчиво прислюнив палец. – Обещали без снега?

– Не будет, – буркнула Соня. – Ушёл весь, был бы – я бы услышала.

– Ну, хорошо. Если что, всегда сможем вернуться по следам. Показывайте дорогу, юная леди!

Соня насупилась. Она прикрыла глаза и глубоко вдохнула, и я повторила за ней, успокаивая сознание и наполняясь тишиной. Вдох – выдох; расслабляются мышцы, пустеет голова, замедляется сердце. Чувствование расходится по местности, возвращая мне дыхание деревьев, суетливые движения птиц, мышей и белок – и ни следа человека или дороги.

– Сейчас прямо и чуть налево, на вон тот кедр с кривым суком держитесь, – уверенно сказала Соня. – Потом направо по просвету, и где-то после выворотня будет видно удобный съезд к ручью, по его руслу на колокол… то есть, на север… направо.

Юрий Валентинович послушно развернул лыжу снегохода и скользнул в лес. Я последний раз оглянулась на факторию и вцепилась в Диму покрепче.

🜛🜛🜛

А лес тих, лес кажется спящим и безразличным, но в этом впечатлении много лжи. Лес жив и помнит себя, лес дышит и баюкает в объятиях своих птиц.

Жизнь леса совсем иная, не ясная людям. Кедры много старше тех, кто бродит среди них и мнит себя им хозяином. Лесу безразличны людские склоки; они не важнее пустой детской обиды, которая забудется назавтра. Лес не слышит ни зова, ни слёз; не нужно слуха для того, чтобы быть многоголосым эхом.

В этой царственной отстранённости мы видим величие, но и угрозу – тоже. Дурное сознание легко начинает придумывать себе то рысь, то шатуна. Но я-то знаю, что рыси не нападают на людей, а в кедровом лесу водится зверь куда страшнее медведя.

Мне потребовалось несколько часов, чтобы услышать то, что так легко ощущала Соня. Она сказала, что невидимая вейская дорога звучит, будто вдоль неё вывешены на деревьях поющие в ветру колокольчики – но как я ни напрягала слух, я никак не могла различить этих звуков. Зато в какой-то момент вдруг поняла, что внутри меня натянулась неясная ниточка, и я всегда могла почувствовать, качусь ли я бусиной по ней или смотрю совсем в другую сторону.

И пропахшую машинным маслом постройку я ощутила раньше, чем Соня объявила:

– Руть. Дальше только на лыжах.

«Руть» был чем-то вроде большого гаража, внутри которого уже стояли – совершенно без присмотра – незнакомая «Метель» постарше нашей и компактный вездеход.

– Тут недалеко, – пискнула Соня, будто извиняясь.

И мы все, спешившись, собрались у саней, задумчиво глядя на пакет с трупом. Тащить его волоком было как будто неуважительно, но вместе с тем никакого другого способа придумать не удалось – и Дима с Соней взялись мастерить из пары лыж волокушу, а я аккуратно придержала за локоть инспектора и увлекла его немного в сторону.

Лес был тих – и этот, внешний и человеческий, и тот, что начинался за невидимой границей, к которой привалился руть. Тот лес был настоящий, дикий и населённый духами, и сейчас я вдруг почувствовала себя преступницей куда больше, чем когда вопреки всем законам забрала из морга непогребённое тело.

– Юрий Валентинович… – я говорила негромко, чтобы не услышали ни Соня, ни Дима. – Есть ещё одна просьба. У вас ведь с собой оружие?

– Табельный. Разумеется.

– Хорошо. Ни в коем случае не стреляйте в местных. Но если со мной что-то пойдёт не так… сильно не так, вы не перепутаете… если так – не сомневайтесь. Хорошо?

– Плохо, – невозмутимо ответил инспектор. – Но я вас понял, Наталья Алексеевна.

🜛🜛🜛

– А они нас пустят? – с сомнением спросила я у Сони, когда она, суетливо раскладывая на столе мятые тетрадные листы, рассказывала мне про ритуал. – Этот круг, получается, почти священный для них…

– Ну и что, – она пренебрежительно фыркнула. – Это же не их круг!

– Как это?..

– Круг принадлежит духам, – надменно сказала Соня. – Только духам решать, кто достоин в него войти, а кто нет.

Я поверила ей тогда, потому что во всём, что касается вейцев, никаких более доверенных источников информации у меня всё равно не было. Но пусть даже Соня была с вейскими корнями и племянница шамана, избранного самим Сай-я-линем, она оставалась девочкой-подростком – и веры в мистическую справедливость в ней оказалось чуть больше, чем нужно.

Нас встретили без лишней враждебности в том смысле, что никто не стрелял с деревьев, и направленных на нас ружей я тоже не почувствовала. Человек, кажущийся великаном из-за надетых на него шкур и лосиных рогов в руках, просто стоял поперёк тропы. Мы тащились к нему, выдохшиеся, а он ждал и с каждым метром казался всё больше.

– Я Оншо, – сказал он, когда я подкатилась к нему и остановилась. Соня маячила у меня за плечом. – Ты Наташе́? О тебе говорили духи, чужая женщина.

– Моё имя Наталья, – я изобразила неглубокий поклон и удержала в себе привычно рвущееся с пальцев благословение. – Я пришла просить, чтобы…

В этот момент Соня вдруг застрекотала у меня из-за плеча, человек в шкурах рассмеялся, ответил ей таким же шипливо-клокочущим бормотанием, разулыбался и радостно хлопнул меня огромной рукой по спине:

– Привет, Наташе́! Сонья́! Ты знаешь, что значит её имя, Наташе́? Сонья – маленькая рыба. Кех Сонья?

– Суль ве!

Оншо добродушно захохотал, а потом из рук в руки передал девочке лосиные рога. Он крякнула, но взяла.

Диму Оншо встретил с большим воодушевлением и заключил в тесные дружеские объятия. Из обрывистых реплик я поняла, что прошлой весной Дима то ли лечил кого-то из местных, то ли возил в город лечиться – так или иначе, Диме обещали первый черпак загадочного сеньдо.

На Юрия Валентиновича Оншо не обратил никакого внимания, как будто его и вовсе здесь не было.

– К вам приезжал мужчина, – кашлянула я. – Илья Лыткин. Он здесь?

– Ильё рисует, – отмахнулся Оншо.

«Рисует» – это хорошо. Это значит, что – по крайней мере со слов местного мужчины в шкурах – он жив.

Оншо сказал по-вейски несколько слов, в которых я снова не различила даже отдельных звуков, зато ощутила магику. Моя сила всколыхнулась, столкнувшись с чужой, и мгновенно успокоилась. Что бы ни сказал Оншо, в его намерении были только свет и добро.

Я снова неглубоко поклонилась. Оншо весело рассмеялся; все мы, чужие люди, очевидно казались ему забавными, и вместе с тем он был нам до странного рад.

Он забрал у растерянной Сони лосиные рога, кивнул мне и отошёл с тропы.

Цимь оказался длинным строением, в углах и отдельными опорами в нём стояли цельные кедровые стволы. Обмазанные тёмные стены, небольшие окошки, дымящиеся трубы. Россыпь лёгких построек, гирлянды из подвешенных корзин или чего-то в этом роде, рядок слепленных из снега «бочек», увенчанных дощатыми крышками.

– Раньше было много людей, – жизнерадостно сказал Оншо. – Теперь мало. Скоро, может, все уйдём.

– Это хорошо? – с сомнением спросила я.

– Кому знать?

На нас поглядывали из окошек и из-за висящего в дверном проёме ковра – я не видела ни глаз, ни лиц, но ощущала колющее чужое внимание. Кому-то любопытно, кому-то страшно, кто-то сердится, кто-то сам не может решить, что ему чувствовать. Я бы тоже, наверное, не смогла решить.

Юрий Валентинович держался у моего плеча и поправлял куртку так, чтобы не было видно кобуры. Наверное, он чувствовал себя сейчас самым подготовленным и потому ответственным за нас всех – смешной человек; уж мне-то не был угрозой никто из этих людей. Во мне было достаточно силы, при мне – довольно серебра. Вот только и то, и другое было дано мне духами…

Может быть, я и сама не отказалась бы сейчас от пистолета. Просто на всякий случай.

Соня щебетала, а Оншо то и дело смеялся и что-то отвечал на своём языке. Ветер доносил до меня ещё и ещё голоса, смывал с них звуки, оставляя одни только смыслы, хотя и эти смыслы не были мне понятны. «Она Ему нравится?» – спросил кто-то; а кто-то другой ответил: «Полезная, у них по-другому».

Но что у нас по-другому и в чём моя польза, я расслышать не смогла. Оншо сдвинул ковёр, открыл внутреннюю дверь и пустил меня внутрь, а от этого говорящие сразу же замолчали.

Пространство цимя было только кое-где разделено перегородками или полотнами. По периметру тянулась длинная сидушка шириной с кровать на одного, застеленная где-то шкурами, а где-то плетёнками. Масляные лампы давали чад, и верхняя часть стен и потолок были грязно-тёмными, а на шершавых стенах внизу ещё была видна роспись: полосы, волны, треугольники. Людей в этом отсеке было около дюжины, и они поглядывали на нас с любопытством, но не таращились. Мы были странные люди, совершенно здесь чужие, будто прибывшие из какого-то другого мира – но не такая диковинка, чтобы ради нас оторваться от своих занятий.

Почему-то очень хотелось извиниться. Я вжала голову в плечи, а потом, опомнившись, до хруста распрямила спину.

Кто-то болтал о своём. Двое склонились над столом, увлечённые каким-то делом. Женщина вязала: пряжа была ярко-синяя, заводская, а спицы – костяные. На вязальщице были розовые резиновые тапки и традиционное платье.

Дима остался снаружи, у волокуши, ласково говорил с встревоженной женщиной. Соню взяла в оборот девушка на пару лет её постарше, увлекла в сторону и трясла какими-то верёвочками.

В углу мы сели втроём: я, Юрий Валентович и Оншо.

Сидушка оказалась тёплой, почти горячей. Видимо, где-то внутри неё пряталось местное отопление – вода? дым?

– У вас очень легко дышится, – вежливо сказала я. – Хорошая тишина. Дом.

– Дом, – легко согласился Оншо и пихнул мне в руки металлическую кружку с каким-то тёплым напитком. – Нравится?

– Не мой дом. Но я благодарна за встречу.

Оншо довольно кивнул. Я пригубила напиток – это оказался жирный до отвратительного бульон с незнакомыми травами. Эфир, впрочем, убеждал меня в том, что это полезно.

– Для ритуала время – полночь, – сказал Оншо.

Я кивнула. Об этом мне говорила Соня.

– Маше объяснит лучше. Маше много знает. Пока жди, Наташе́. Или вон… рисуй. Любишь рисовать?

Я нахмурилась и проследила за взмахом его руки. Один из тех двоих, что склонились над столом, как раз поправил лампу – и я вздрогнула, зацепившись за лицо.

Это был высокий, нескладный человек ближе к пятидесяти, светловолосый, с усами щёткой. Конечно, мне было знакомо это лицо – но казалось совершенно чужим его выражение.

Брови будто расслабленно разъехались в стороны, лоб рагладился, в глазах исчез прищур, зато появилась серебристая мыльная дымка. По губам блуждала мягкая улыбка, щека выпачкана графитом – наверное, он сломал карандаш при рисовании, растёр грифель пальцами, а потом увлёкся и тронул лицо.

Человек рассеянно моргнул. Неуверенно улыбнулся. И позвал негромко – я прочла по губам:

– Наталья Алексеевна?..

🜛🜛🜛

– Вы очень изменились, – произнёс этот человек, рассматривая меня пристально и со странной нежностью, как будто я была тёплым воспоминанием из далёкого полузабытого прошлого. – Вы смотрите иначе…

– Могу сказать о вас то же самое, – сдержанно ответила я.

Я надеялась, что мне удалось сдержать в голосе дрожь.

Человеческой душе свойственна константность. Не абсолютная, конечно же; все мы меняемся с течением времени и порой уходим от своего прошлого так далеко, что не остаётся и следа. Бывают и события, которые ломают людей резко и безвозвратно. И всё равно контраст этого Ильи Лыткина с прежним был столь разительным, что я уже дважды сотворила экзорцизмы, убеждаясь, что человек передо мной не одержим.

Тот Лыткин, что встретил меня одним ноябрьским днём у калитки и убеждал пересчитать все трупы на местном кладбище, носил ярко-оранжевые штаны, пижонски перебрасывал длинный хвост шарфа через плечо и с щеголеватым поклоном преподнёс мне взятку в виде перевязанной розовым бантом коробки конфет и серебряной иглы с черепушкой, очевидно приобретёнными заблаговременно. Он был всё время в движении: то широко, убедительно жестикулировал, то постукивал пальцами по портфелю, то вытаптывал в снегу одни ему ясные фигуры, то отбивал каблуком модных городских туфель какой-то ритм. Тот Лыткин много и легко болтал, фонтанировал энергией и харизмой, живо интересовался моим мнением о минеральных водах и местной ребятне, а потом сочинял в тишине гостиницы вольное переложение увиденного и услышанного – так, чтобы сложить из него образ, который понравится его заказчику.

Этот, новый, Лыткин расслабленно и почти неподвижно сидел перед низким вейским столом на брошенной на пол вытертой шкуре, по которой я уже не могла понять, с какого зверя она снята. На столе перед ним были хаотично разбросаны листы, испещрённые полосами, линиями, волнами, кругами и треугольниками.

Похожие узоры украшали тот ковёр, на котором я очнулась, когда Уэмо позвал меня из эфира. Что тогда, что теперь они были разбросаны безо всякого порядка, но я откуда-то точно знала, что галочки-птицы кружат рядом с прикрытым толстой линией квадратом, обозначающим цимь.

– Тулле показывает мне знаки, – мягко улыбнулся странный новый Лыткин. – Мне кажется, вам тоже может быть интересно. Они так удивительно похожи на ваши и вместе с тем совершенно другие. Длинная горизонтальная черта – горизонт… но если она истончается к концу, как здесь…

Я вежливо кивнула Тулле, не понимая, говорит ли он по-радски. Тулле был совсем ещё мальчишка, не старше пятнадцати.

– Вы инквизитор? – спросил он совсем без акцента.

– Верно.

Я со стыдом припомнила: кажется, мне кто-то говорил, что вейские дети прикреплены к школе в Ерше и живут там на пансионе по два-три месяца в году. Странно, конечно, что не в Дивноводном; впрочем, школа в Дивноводном совсем небольшая, и пансиона при ней нет.

– А покажите что-нибудь! – у мальчишки загорелись глаза, а потом он кашлянул вежливо: – Пожалуйста.

– Не будешь болтать? – заговорщически шепнула я.

– Нем как сонья!

Я фыркнула и прищурилась. Один из листов дрогнул, будто от ветра, а потом привстал сам собой на уголки-ножки, и все нарисованные на нём знаки ссыпались вниз. Лист встряхнулся и лёг обратно, будто ничего и не было.

Мальчишка схватил его обеими руками, потряс так и эдак, поднял на меня восхищённый взгляд – и ускакал куда-то вглубь дома. Конечно же, болтать; мы с Лыткиным оба улыбнулись ему вслед.

– Я рассказывал вам о Насте? – спросил он вдруг.

– Нет, никогда. Это… ваша жена, верно? Покойная. Вы не говорили, но я знала, что вы вдовец. Вы носите кольцо на цепочке. То есть, носили.

– Верно… Это Настя хотела, чтобы я взял эту работу. Мы оба понимали, что она умирает… я приходил к ней, улыбался, а потом рыдал на лавке перед больницей, рыдал и кормил голубей… когда мне предложили писать про Дивноводное, она заставила меня пообещать, что я соглашусь. Посижу в архиве, а потом, когда её… не будет, поеду, куда нужно. Поболтаю с людьми, напишу статей пачку или целую книгу. И всё будет по-прежнему. Работа – как раньше. Только ведь не будет, как раньше.

Я кивнула:

– Не будет.

Он по-прежнему сидел неподвижно. Знакомые незнакомые глаза светились серебристой дымкой эфира, и я не выдержала:

– Вы говорили с её духом?

– Я говорил. Да.

– А… она?

Лыткин пожал плечами.

– А она молчала.

Потом он столь же размеренно рассказывал мне и подсевшему ближе Юрию Валентиновичу про княгиню Варвару Алексеевну Никитину, ненавидящую Дивноводное и жаловавшуюся, будто муж отправлял её сюда «в ссылку» на всё лето, а сам развлекался в городе с певичками. Дрянное, поганое место, проклятое, и люди здесь дурные, и нечисть всех сортов!.. В лесу – шепотки, в павильоне – ритуалы, глупые сказки про гостей, потому и продали землю за бесценок. А Белозёров, ни стыда ни совести, собрался заманивать в эту дыру людей, и ему-то плевать, что на них рухнет и какие гости будут им выть по ночам!

– Она могла бы в Орден сообщить, – хмуро сказала я.

Лыткин даже не улыбнулся.

– И объяснить, почему молчала тридцать лет до этого?

Я хотела что-то сказать, но не нашлась с ответом.

– Глупые склоки… нанять журналиста для княгини – так, развлечение. Она ещё с железнодорожниками о чём-то договаривалась, юридическая какая-то была затея, и с кем-то из Тайной полиции общалась… кулуарно.

– С Дорофеевой? – устало спросила я.

Лыткин меланхолично пожал плечами.

– Не знаю, Наталья Алексеевна. Мне, видите ли, всё равно. Раньше было бы важно, но как раньше не будет. – Он помолчал немного. – У меня внутри тихо теперь. Наконец тихо.

Заказное письмо №ВК1086570010 от 02/02, год 4853

[машинопись]

Милостивая госпожа

Ваше Сиятельство В.А.,

с большим сожалением сообщаю, что вынужден отказаться от дальнейшего выполнения наших договоренностей в связи с обнаружением непреодолимых личных разногласий с буквой и духом прежнего соглашения. Направленные ранее материалы оставляю в вашем распоряжении; моим правом на имя в их отношении прошу пренебречь, о чем готов при необходимости подписать соответствующий документ.

Ваше предложение по пересчету гонорара прошу направить на а/я ….

С уважением,

наилучшими пожеланиями

и извинениями за причиненные неудобства

И.В. Лыткин

____

/

/

/

/

/

/

/

–

Глава 24. Тигр, которого нет

Шаманка Маше оказалась очень маленькой, сгорбленной, совершенно седой женщиной. По словам Сони выходило, что она очень стара – но это совершенно не сказалось на её совершенно нестарческой прыти и цепкости крошечных рук.

Она пахла снегом, а эфир вокруг неё клубился, как метель, уткнувшаяся в лёгкую занавеску. Она принесла с собой сплошную ночную тьму, и ещё – масляную лампу; огонёк трещал, заглядывал в меня, и темнота щурилась, и в глубине леса ворчал огромный зверь, и его голос отзывался дрожью у меня внутри.

– Кшан мохе о ко, – недовольно сказала Маше.

Она крепко взяла меня за подбородок, с силой потянула к себе и повертела так и эдак. Пальцы шаманки были выпачканы красками.

– Я не пони…

Шаманка шлёпнула меня по губам – небольно, только руки у неё были холодные, как у мертвеца, – и застрекотала снова по-своему. Сперва как будто сердилась, потом ругалась, потом разочарованно качала головой, потом расхихикалась, как девчонка. Мне показалось даже, что Маше говорили десятками голосов суетливые духи, но в эфире Маше была почти прозрачным пузырём без эфирных проявлений.

Уэмо я вовсе не видела в эфире. Может быть, он тоже был таким пузырём, ещё тоньше и прозрачнее, чем Маше, – сосудом для духов.

– Мохе о чёохэ, – хмыкнула Маше и неприятно облизнула странно длинным языком бледные губы. – Тюнь.

– Маше говорит, что вы можете попробовать, – «перевёл» Оншо.

Маше говорила гораздо дольше и наверняка вложила в свою речь много сомнений, но я сделала вид, что не замечаю этого. Вежливо поклонилась, снова сдержав в себе рвущееся с пальцев благословение.

– Это простой ритуал и сложный, – сказал Оншо, улыбаясь. – Ему нельзя научиться. Духи или слушаются тебя, или нет. Если ты не сможешь, Маше не станет звать вместо тебя.

Я кивнула.

Маше снова повертела мой подборок. Чмокнула влажными губами, довольно чему-то хмыкнула и повторила:

– Тюнь!

И мазнула по моему лицу яркой синей краской.

Пусть даже я чёохэ и нравлюсь духам, я не вейская шаманка и никогда не буду таковой. Я выросла в другой вере, я выучена в другой традиции, и ломать всё это уже поздно, не к чему; если эфир дозволяет что-то вейцам, я могу сделать это тоже – по-своему, не повторяя след в след чужого ритуала, который я не способна понять. Но когда Маше обвела мои глаза краской и кинула мне плечи тяжеленный отрез дублёной кожи, я поблагодарила её от души.

Ещё Маше, довольно ухмыляясь, расплела мою косу, растрепала волосы, толстой костяной иглой пришила к прядям колокольчики. Посомневавшись, навесила мне на шею бусы из звериных зубов. Заставила десяток раз повторить за ней жест, которым нужно кинуть в огонь дар – и налила в деревянную кружку отвратительный на вкус отвар, который я едва заставила себя проглотить.

– А бубен женщина не должна трогать, – сказала она вдруг на чистейшем радском.

Потом снова забормотала что-то на своём языке.

Вместо бубна Маше толкнула мне в руки железный колокольчик. Хорошая, светлая вещь; он был создан не кузнецом, но человеком одарённым, умеющим мять металл собственной волей. Мне показалось, я узнаю отпечаток этой воли.

Шаманка шикнула, и люди вокруг всё равно что растворились, только из-за занавеси кололо чужим благоговейным любопытством. Маше погрозила наблюдателю пальцем, а я только пожала плечами.

Невозможное не любит чужих взглядов. Но в конечном счёте важна только воля.

Я встала на колени на сплетённом из шнуров ковре с нашитыми на него знаками, которые теперь попробовал бы прочесть Илья Лыткин. Опустилась на пятки. Закрыла глаза. Вдох – выдох…

Вдох – выдох; отпустить сознание, стать чистым чувствованием. Быть носимым ветром образом, влюблённым в собственное отражение. Быть частью вечности, быть стремлением, быть желанием, быть надеждой. Вдох – выдох.

Выдох – вдох; обратиться с просьбой, открыться чужому решению, каким бы оно ни было. Быть вопросом без ответа, быть тишиной на пороге звука, быть землёй, готовой впитать дождь. Выдох – вдох.

Вдох – выдох – и сила прошибает меня стрелой. Бьёт в затылок, молнией ветвится вдоль хребта, уходит в землю. Кипит кровь, дрожат наполненные магикой пальцы.

И воля становится остриём.

Кто-то пел тихонько по-вейски, волновались духи, дышал старый лес, ступал мягкими лапами Сай-я-линь. Маше шумно жевала орешки. Я нащупала крышку с корзины, в которой сидела успокоенная моей силой пёстрая курица, и ласково погладила её по гребешку.

Потом я заглянула в её глаза – и забрала себе её зрение.

Тогда мир вокруг меня вспыхнул. Цветные искры, прозрачные силуэты, текучее воздушное серебро, рыбы, птицы, травы, олень – смешливая человеческая девушка, старик в объёмной шапке с хвостом, пёс, снова рыбы, рыбы – пятна света, пузыри, круги, бензиновые узоры, застилающие собой мир, тишина, глубина, духи… души… духи…

– Тюнь, – шепнул мне ветер голосом старой шаманки. – Тюнь!

Я поднялась на ноги – или же мне показалось, что у меня всё ещё есть ноги и что я понимаю, где верх. Прикосновение чужой воли – меня придержал кто-то под локоть? Эфир волновался, и я не могла ничего, кроме как любоваться им с благоговейным восхищением.

Скрипел снег. Пахло кедрами, дымом и магикой. Я шагала навстречу духам, туда, где их становилось больше, пока не стала центром вечного надмирного водоворота, пока не стала оком бури.

– Я его вижу, – сказала я ровно.

Что-то во мне точно знало, кому я говорю это и зачем. Это что-то было мудрее меня: пока мой взгляд вцепился в прозрачно-серую душу, неотличимую внешне от всех других душ, рядом щёлкнули ножницы.

Я не могла этого видеть, но знала, что хрусткий шелест был рождён плотным чёрным пакетом. Мужчины вынули тело, и Соня сдавленно всхлипнула. Прогнулись кедровые ветви в центре круга, который я не могла осознать реальным, а Маше замахала руками на слишком смертных людей.

Потом она с чувством плюнула в лицо покойника – да и ушла, не оборачиваясь.

А я протянула ввысь руку, прикрыла наконец глаза и шепнула:

– Возвращайся.

🜛🜛🜛

– Ходит тут, – ворчливо сказал знакомый голос, – верещит, почём зря. Мёдом здесь намазано?! Как будто тебя звали!

Я дёрнулась так, что невидимая нить между мной и пойманной душой лопнула.

Искривлённое тело Уэмо так и лежало на кедровых ветвях неподвижно, а голос звучал сзади. Со стороны. Из-за края круга.

Из Диминого рта.

– Ты позвала, – надменно сказал… он. – Я пришёл. Чего надо?

Я знала Диму до последней родинки и чёрточки, я сроднилась с ним, я выучила наизусть, как Постулат, каждую морщинку-смешинку на любимом лице. Мои руки запомнили очертания мягкой бороды, мой нос ни с чем не перепутает родной запах с извечной примесью чего-то медицинского.

Сейчас всё это были неправильными, не таким, как прежде.

– Осторожно, – вырвалось у меня. Казалось, что эти неправильные движения могут порвать непривычные к ним мышцы, покалечить противоестественной магией хрупкое человеческое тело. – Пожалуйста… почему не… зачем?!

Он бросил взгляд на труп. Этот Не-Дима стал будто бы выше, странно развернул плечи, сложил рот в чужую неестественную улыбку; ступил в расчищенный от снега каменный круг, присел на корточки у тела. Поморщился, собрал снега, принялся вытирать лицо. Кожа мертвеца тянулась и мялась, как слишком тонкая обивка на кресле.

Мне не было так страшно, когда моё собственное тело было занято духом. Я ведь инквизитор, меня учили, меня готовили к самым разным проявлениям эфира; моё тело многократно впитывало магику, оно устроено иначе, я провела несколько часов в купели – и даже не кашлянула после этого. А Дима…

Он человек ведь. Человек! Что бывает с людьми после такого?!

– Старая сука, – сказал Не-Дима безо всякого выражения и отшвырнул в сторону снег, которым он стирал плевок с мёртвого лица. – Эй! Как там тебя! Ты, ты, со стрелялкой. Есть тряпка какая? Меня бы прикрыть. Смущаете ребёнка.

– Чего я там не видела, – хрипло буркнула Соня.

– Пороть тебя надо было с малолетства. Это Онна заладила, мол, слово воспитывает, слово. Вот и выросло, что выросло.

Он протянул руку в сторону, и Юрий Валентинович аккуратно вложил в неё собственный шарф. Тот был, конечно, слишком узок для того, чтобы укрыть им целое тело – но к месту ритуала мы не брали никаких покрывал.

К чести инспектора, он был всё так же аккуратен и невозмутим, как и обычно. Только пальцы держал на кобуре.

Не-Дима брезгливо тряхнул шарфом, обвёл пальцем логотип какого-то футбольного клуба. Кедры стояли вокруг сплошным чёрным кольцом, затаились испуганно и не дыша, а луна высеребряла мужские руки.

Шлёп – это упала в снег варежка. Шлёп – вторая. Пальцы натянули ткань, расплылись мыльной дымкой, встряхнули шарф – вязаное полотнище вдруг раздалось вширь втрое и легло поверх тело так ровно, словно его разгладила опытная горничная.

Я облизнула пересохшие губы. Я знала много экзорцизмов для одержимых, и сейчас мне было бы нетрудно изгнать слишком наглый дух, пусть даже способный воздействовать на эфир. Но ещё я знала цену этим ритуалам, и потому только стиснула руки крепче, чтобы пальцы не взялись сами собой чертить ритуальный узор.

Сколько человек умерло в моих руках от того, что нельзя было вынуть чужое, не повредив своё? Не так и много, это большая редкость. Но эти люди были, я помнила каждого из них.

С Димой не случится такого. Нет. Нет!

– Пожалуйста… пожалуйста, наденьте варежки. Это не ваше тело. Не ваше!

Не-Дима картинно сморщил нос и натянул рукавицы.

– Он стоял за кругом, – выдавила я, изо всех сил сдерживая дрожь.

– И что теперь?

– Почему вы… зачем вы… это не ваше тело!

Он закатил глаза, а потом сел в кругу рядом с телом и похлопал перед собой. Я неловко опустилась тоже; камень оказался тёплым и странным на ощупь, похожим на бок мурлыкающей кошки, – хотя на серой поверхности не было ни следа мха. Нанесённый ветром снег серебрился в свете щербатой луны и не таял, только улетал с новыми порывами воздуха дальше.

– Не истери, – безжалостно велел мне Уэмо. – Не сделаю я ничего твоему хахалю.

– Но…

– Сопли подбери.

Вокруг нас кружили духи. Величественные и безразличные, они плыли кругами вдоль краёв круга, поднимаясь всё выше и выше, сливаясь в единый невозможный водоворот. Мы сидели в оке этой бури – я и дух, занявший тело дорогого мне человека.

Я старалась смотреть только в его глаза. Это были совершенно чужие глаза, тёмные, наполненные сиянием невозможного и колебаниями эфира. Так я могла представить, что говорю только с глазами, а вокруг них и нет ничего.

– Ты умная девочка, инквизиторша, хоть и полная дура, – устало сказал мне дух Уэмо. – Маску мою принесла?