Текст книги "Дивные земли (СИ)"

Автор книги: Юля Тихая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

Заметки Ильи Лыткина, страницы без номера

[машинописные листы]

Есть работы, которые с неизбежной последовательностью взращивают в людях цинизм, какой во всех других областях показался бы неприличным и отвратительным.

Так, всякий читатель, я уверен, знает, что для докторов человеческое тело теряет всю свою интимность и сакральность, а боль пациента превращается в терапевтическую задачу, но не вызывает сочувствия. Служитель, провожающий мертвых, не стесняется жрать над телом, причавкивая, и поясняет с хохотком: да здесь, мол, стерильнее, чем на высокой кухне. Для уставшего патрульного семейная драма становится скучной страницей служебного отчета; описав кровавые пятна и битую посуду на чужой кухне, он уходит домой, целует жену в губы и играет с собакой.

Подобная потеря чувствительности отдельными индивидами предсказуема и в некотором роде необходима для самого существования общества.

На фоне этих профессий мне немного неловко признать, что у нас, журналистов, есть свой вынужденный цинизм – и стороннему наблюдателю он может показаться особенно отвратительным. По долгу службы мы наблюдаем великое множество человеческих судеб в моменты великого счастья и огромного горя, сомнений и ярости, страха и жажды справедливости. Конечно, мы не имеем возможности пропустить сквозь себя эти чувства; тот, кто не умеет их выключить, уходит из журналистики после первого же месяца в рубрике ,,городские происшествия,, . Одновременно с этим мы должны переложить в текст все те переживания, что сами от себя отодвинули. Мы смешиваем чужие эмоции с буквами, добавляем в них немного редакционного задания и щепотку актуальной политической повестки, выпускаем получившийся кадавр в тираж и получаем за него гонорар в кассе.

Об этом ли мечтает вчерашний школьник, с горящими глазами переступающий порог журфака? Впрочем, вряд ли уважаемым читателям будут интересны мои сожаления о выбранной стезе; как бы то ни было, журналист необходим обществу ненамного меньше, чем служитель наставлением. Мы формируем смыслы, мы создаем истории из потока рутины и так постепенно строим само понимание происходящего и повседневности. У всякого текста есть задача, не все из которых оказываются близки исполнителям, но именно за выполнение этих задач нам платят деньги.

За этими задачами и выпестованными образами мы легко теряем собственное ощущение важного. Мы теряем саму привычку к человеческому отклику. Если же однажды в ходе рутинной поездки мы сталкиваемся с вещами, которые нас подлинно трогают, о них становится нестерпимо сложно писать. Возможно даже, я не должен говорить о них, потому что они дурно согласуются с теми идеями, которые я должен вложить в свою работу; возможно даже, что сами идеи в моей исполнительской голове вступают в трагическое противоречие. Я сталкиваюсь с желанием замолчать или даже вовсе забыть увиденное. Я ощущаю сопротивление к тому, чтобы выворачивать наружу личную

НЕ СОГЛАСУЕТ.

[отдельный лист без номера, сложен вчетверо; рукописный текст карандашом]

«Цимь» – ~4 метра ширину, ~15 в длину, 1 этаж, деревянный каркас, стены обмазаны глиной с шерстью (? «дё» ?), дымоходы трубами под лежанками

Консервы, современный спальник, резиновые тапки

Показать колорит?

[тот же лист ниже, списано со стенографической скорописи]

ОНШО:

Духи говорили о тебе, сонхэ. Сказали, ты глупый человек, раб злым деньгам. Сказали, ты несчастный. Ты несчастный, сонхэ?

Духи грустят за тебя.

Люди слушаются тебя, это правда? Ты говоришь – они слушают. Ты говоришь – они думают по-другому. Ты говоришь – они понимают. Духи говорили, ты так умеешь. Это магия сонхэ?

Я умею рассказывать истории. Ты знаешь, что такое газета?

В неё порох заворачивают. /подмигивает/

Духи сказали, ты глупый человек, и несчастный, и раб. Ещё духи сказали, ты полезный. Можешь хорошо сказать то, что должно быть сказано. Можешь сделать так, чтобы никто не умер. Духи сказали, что ты хочешь услышать Настью, и послушаешь их тоже.

Почему ты всё время пишешь?

Диктофон сломан. Это штука, которая обычно записывает всё вместо меня.

Сломан, ха-ха!

Почему ты смеёшься?

Потому что ты смешной, сонхэ! Духи правы. Ты глупый человек. Глухой!

Я могу не писать, если тебе не нравится.

Почему не нравится? Смешно. Пиши. Пока хочешь, пиши. Не обидно.

Ты придумал дар? Нужен дар от тебя. Лучше серебро. Серебром можно позвать. И другой дар. Ты умеешь танцевать, сонхэ? Петь? Знаешь хороших сказок? Ты должен знать много сказок. Такие не слышали духи. Вспомни лучшую.

Теперь ешь. Потом я отведу тебя к Маше. Она старая, как луна, но не обманывайся: она сильнее, чем я.

[оборот того же листа, стенографическая скоропись в расшифровке, отредактировано]

Хижина, ковёр, шаманка. В седых волосах перья и бубенцы.

МАШЕ:

/поёт по-вейски, долго/

… Онче хэ-ё Сай-я-Сай-линь …

/говорит по-вейски/

ОНШО:

Она приказывает бросить в очаг зерно. Теперь поклонись.

Повтори за мной: …

Поклонись.

Серебро положи. Сядь здесь. Расскажи свою сказку.

…

МАШЕ:

/смеётся/

ОНШО:

Ты нравишься духам!

МАШЕ:

/отрывисто говорит по-вейски/

ОНШО:

Инья. /кланяется, выходит/

МАШЕ:

Ты никогда не верил, сонхэ. Мы видим это в тебе. Ты не верил даже вашим шаманам, безбожник. Ма-те-ри-а-лист. Закрой глаза сейчас. Пишешь? Ну, пиши… Слушай наш голос. Слушай. Настья говорит, ты не можешь её не узнать. Настья рассказывала о тополях и фонтане, о фламинго, что ты ей дарил, о том, что её мать всё ещё верит, будто ты частный детектив. Слушай, сонхэ, слушай. Кедры шепчут… вода журчит… дышат камни… ветер поёт, никто так не умеет из людей… он приносит голоса отовсюду, становится их эхом… слышишь, сонхэ? Слышишь?

В ВЕТРЕ:

Илю

[грязный след сломанного грифеля]

Глава 19. Человеческое

Как служительница, я посвятила свою жизнь вещам подлинно мистическим, высшим, духовным. Я живу в мире, в котором звук не есть звук, но переживание, данное в телесном ощущении из снисходительной милости Бога к ограничениям нашей физической оболочки. Полтора десятка лет я окружена событиями и явлениями, для которых у простых людей даже нет названий. Я принесла множество клятв и должна уберечь свою душу от гостей и порока. Я рождена, чтобы воплотить собой План; на этом пути никакие тревоги не могут стать мне преградой.

Но есть стыдное, ни с чем не сравнимое удовольствие в том, чтобы хотя бы ненадолго забыть об эфире и смыслах, вынырнуть из высших слоёв и отдать себя чему-то совершенно человеческому.

Я просто не могу больше. Я не могу.

Округлая фельдшерская машина пыхтела и рокотала. Она вся пропахла лекарствами, спиртом и гретым металлом; занесённую объездную дорогу так и не почистили, и машина заваливалась то на один, то на другой бок. Я раскачивалась вместе с ней.

В свете фар был только снег, и я не всегда могла понять, как Дима понимает границы дороги. Растревоженная позёмка мела в окно – в её кружении мне почему-то казалась музыка. Что-то нежное, но простое, людское, будто колыбельная.

– Наташ… – Дима покосился на меня и нахмурился. – Может, всё-таки в Ёрш?

Я покачала головой.

Мне ничем не помогут в Ерше. Запрут под наблюдением, может быть, а то и вовсе – обсмеют и выставят мнительной дурой, как они уже сделали однажды. В Дивноводном такой чистый эфир и так хорошо дышится! В Дивноводном не бывает гостей! Просто служителям, сошедшим со ступеней, иногда кажутся разные глупости.

– Это всё духи, – выдавила из себя я. – Они… что-то делают со мной.

– Духи? Ты имеешь в виду, Сай-я-линь?

– Сай-я-линь? – меня передёрнуло, стоило только вспомнить тот рык и ту ужасную силу, которую нёс в себе шаман в расписной маске. – Нет!

– Что за духи тогда?

– Разные… духи. Или гости. Может быть, гости.

Он снова скосил на меня взгляд. Я зябко дышала на ладони и чувствовала себя без вины виноватой, а Дима снова смотрел на дорогу. У него была очень напряжённая челюсть, и хмурые брови совершенно ему не шли.

Казалось, он хотел сказать, будто никаких духов нет – но промолчал, чтобы меня не обидеть.

Я зябко подёрнула плечами и спрятала нос в шарф. Это был не мой шарф, Димин, а куда делся мой, я не помнила и не была уверена, что хочу вспоминать.

– Дим…

– М-м?

– Спасибо. Что пошёл искать. И вообще.

– А как же? – он почесал бороду. – Да брось. Или я б, по-твоему, спать лёг, пока ты там плаваешь невесть где?

– Мог бы…

– Вот уж хорошего ты обо мне мнения!

Варежки у него забавные. Зелёные с белыми и алыми узорами, на внутренней части они были подшиты плотной тканью, а на правой варежке на тыльной стороне был вывязан дурацкий ярко-красный олень. Ира, Димина мама, сказала, что это он сам выбирает цвета и любит вот такое – смешное. Варежки тёплые… они пахли так, что у меня начало щипать нос.

– Всё будет хорошо, Наташ. Ты же сама говорила, что служители и шаман говорят об одних и тех же вещах, у него духи, у тебя эфир… дело в точке зрения, а?

– У вас тут пять человек умерло.

– Никогда не слышал, чтобы гости обрушали церкви и убегали в лес.

В этом он был прав: гость, вкусивший крови, никогда не останавливался сам.

– Пять человек! И серебро… и пропавшее тело… и духи…

– Здесь была Тайная полиция, Наташ.

– И они ничего не нашли?

– Ну, видимо, нет? Не знаю. Я тогда даже не жил здесь. Но они приезжали, это точно, мама рассказывала. И инквизиторы приезжают, раз в полгода, как положено.

– Инквизиторы, – я нахмурилась, – пишут ерунду в документах. У них в отчётах враньё, они просто заметают под ковёр, и я думаю, что…

Я оборвала себя. Это недостойно – дурно говорить о коллегах. Это невозможно – представить, что инквизиторы Ложи куплены рыбьим серебром.

Духи щедры на дары. Духи готовы были обещать мне и деньги, и власть, и ответы. Но только ли мне они это предлагали?

А Тайная полиция…

Я представила, как сообщаю в столицу о возможном прецеденте коррупции, в котором в роли взяткодателя выступают светящиеся рыбы, и против воли хрипло хихикнула. Дима покосился на меня так, словно снова хотел проверить зрачки.

Машина качалась и скрипела снегом, медленно сползая вниз. Наконец показалась дорога; перед поворотом Дима остановился, с облегчением размял шею, устроился поудобнее и совсем по-другому, куда расслабленнее, выжал сцепление.

– А что Василий? – вспомнила вдруг я. – Он действительно встал?

– Он… кхм. Ему потребуется длительная реабилитация. ЛФК, физио, терапия. Мышцы ослаблены, много других проблем.

– Но он встал. Он был парализован, а потом встал. Верно?

– Так бывает, – Дима пожал плечами, но движение получилось скованное. – Восстановление нервной ткани, нейропластичность…

…и дивная вода.

Он посетил купель, этот Василий.

Ты сможешь исцелять умирающих, ставить на ноги увечных, говорить с покойными, карать тех, кто этого заслуживает…

Что ещё могут обещать людям духи? Кому ещё они давали свои обещания?

Мимо плыли кедры – чёрные полосы на чёрном; в вышине махали снежными шапками верхушки. Потом мелькнули дом с резными наличниками и остановка с оленем, показались заборы, фонари, колонка и снова заборы. Дворы щурились из темноты, и дом Веры Павловны спал тихим ночным сном, мягким, уютным.

Дима притормозил у калитки и выпрыгнул первым, чтобы открыть мою дверь раньше, чем я выпуталась из ремня.

– Всё будет хорошо, – повторил он. – Никаких страшных ужасных духов, только дурной инквизитор в купели, а?

– Думаешь?

– Уверен.

🜛🜛🜛

Сейчас глупо вспоминать, но тогда я действительно ему поверила. Она вообще была та ещё дура, та Наташа из странного страшного января, когда всё служительское осыпалось горелой ветошью, а ничего нового поверх ещё не наросло.

Мне тогда очень хотелось верить, будто не случилось ничего такого уж ужасного, будто появление рыб ничего не значит, а Зоя Игнатьевна упала в обморок от бурления собственной желчи, безо всяких других причин. Мне хотелось думать, будто я вернусь домой, и всё будет по-прежнему, и иллюзия тихого мирного Дивноводного никогда не затрещит по швам. Мне хотелось забыться, спрятаться в уютной темноте и согласиться: всё будет хорошо. Просто всё будет хорошо; с чего бы случиться плохому?

Дом служительницы давно спал, и тревожить его покой было неловко, но я всё же заставила себя нажать на звонок. Зажглось окно кухни, хлопнула дверь, и я собиралась, я собиралась извиниться – но как-то так вышло, что Вера Павловна вдруг обняла меня за плечи, накинула половину своего платка и ворковала что-то доброе.

Ей я хотела верить тоже.

На кухне аппетитно пахло печёной картошкой, на окне вызревал варенец. Шарф и вымокшие варежки разложили по верёвкам над печью, мне хозяйка выдала домашние штаны, оказавшиеся слегка коротковатыми, и толстые шерстяные носки. Вера Павловна прикрыла дверь в комнаты, придерживая так, чтобы она не хлопнула, и выставила на стол сперва жестяную банку с крекерами, а потом – тяжёлую деревянную шкатулку, доверху наполненную всякой мелочовкой.

Когда я была маленькой, в нашей церкви был похожий ящик. Небольшие камни от гальки до плохонького граната, спилы разных деревьев и брусочки разных форм, абрикосовые косточки, ракушки, пуговицы, выглаженные морем осколки стекла, пластиковые фигурки, бутылочные пробки – все с процарапанными простыми знаками. Их хорошо было перебирать пальцами или пересыпать с ладони на ладонь, да и просто разглядывать – тоже.

Эта шкатулка дышала на меня чем-то тёплым и мягким. Домашним. В ней жили спокойствие и равновесие, а я давно выросла из этой ерунды, но сейчас рассеянно тронула россыпь маленьких мистических сокровищ, обвела ногтём вычерченный на роговом кубике знак тишины.

Всё это так глупо. Так глупо, Боже!

– Поплачьте, – мягко предложила Вера Павловна, вынимая из шкафа чайные пары.

Они были белые, из расписного фарфора, с яркими цветами и золотой каёмкой. Наверняка свадебный сервиз из тех, что достают только по праздникам и по которому велят не стучать ложечкой. Вера Павловна накинула приличный строгий кардиган прямо поверх махрового халата, на этажерке у окна что-то вяло колосилось – будущая рассада уже, в январе?

Я должна быть выше этого. Сильнее! Я должна извиниться перед этой бедной женщиной, поднятой затемно и всё равно неспособной мне помочь.

Вместо этого я хрустела крекерами, а слёзы текли по щекам и падали в фарфоровую чашечку.

Бульк!

– Вы слышали? – Вера Павловна пригубила свой чай. – У нас обещают открыть археологический музей. К югу, где Медный Лог, городище… и вокруг копатели находят монеты. Тридцатого, что ли, века.

– О, – неловко сказала я и шумно высморкалась.

– Да… ежегодный праздник проводят, реконструкции… У нас ведь не только воды, верно? Вот эти штуки нам археологи пожертвовали, древняя бронза, с городища… держите.

Трухлявые металлические кольца, наверное, были когда-то частями украшения. Они казались грязными, а к рукам льнули – насечки-черты я не могла прочесть, но в них жило что-то хорошее.

– Поплачьте, – повторила Вера Павловна. – Поплачьте… вы-то совсем не бронзовая…

Я не знаю, как у неё это получилось, но я плакала. Тихо, чтобы не разбудить детей, но плакала. Завернулась в чужой платок и жаловалась на рыб, духов, Тайную полицию и то, что, наверное, умру, потому что одержимые всегда в конце концов умирают.

– Конечно, – согласилась Вера Павловна. – Мы все однажды умираем.

Потом она принесла серебряное зеркало, флакон с ляписом и Постулат, и мы опробовали на мне все экзорцизмы подряд. Вера Павловна нарисовала у меня на ладони десятки черт, посыпала волосы солью, жгла свечи и капала воском на кожу, прочла великом множество слов – но сокрытое во мне зло никак не желало проявиться, и поверхность зеркала оставалась чистой.

– Они ушли, получается, – я устало прикрыла глаза. – Они были во мне, а потом ушли.

– Разве гости уходят по своей воле?

– Нет. Не знаю. Что вы думаете?

– Я? Я думаю, вы слишком хороший инкивизитор, Наталья Алексеевна.

– Мне не показалось!

Она примирительно всинула раскрытые ладони:

– Я не говорила, что вам показалось. Я только предполагаю, что гости… духи… вы приучены искать зло, и вы его находите. Шаман Уэмо умел предсказывать погоду… выбирать лучшего щенка из помёта… поделки у него были очень хорошие, светлые. Здесь чистый эфир, у примитивных верований с ним свои отношения…

– Одержимость…

– Я не инквизитор, – она покачала головой и улыбнулась. – Скажите вы, похоже ли это на одержимость.

Это было похоже на что угодно, но не на то, что должно происходить с чистым душой человеком.

– Я никогда не умела чувствовать, как вы, Наталья Алексеевна. Я не талантливая, – она улыбнулась снова. – Я читаю Уроки и жгу свечи, в этом моё служение.

– Это хорошее служение.

– Конечно, хорошее. Хорошее.

🜛🜛🜛

Духи молчали.

Как может быть, что что-то чуждое занимает человеческое тело – а потом выходит из него? Если телом управляет явление эфира, это одержимость, но одержимость не проходит сама по себе. И зачем это духам? И к чему это может привести? И могу ли я…

Что будет теперь со мной?

Я снова промокнула лицо платком. Почему-то мне не было стыдно, только глаза пекло.

– Вы говорите так, – я охрипла от слёз, – будто не верите в духов.

– Почему же? Верю.

– И?

– И это служение – не моё.

– «Сохрани сердце открытым, питай неравнодушие, откликайся на всякую беду помощью»…

– …«и смей не пройти мимо зла», – она кивнула. – Я не вижу зла.

– Не видите или выбираете не видеть?

Вера Павловна усмехнулась.

– Вам, я вижу, полегчало?

Конечно же, я поблагодарила её и извинилась. Попросила в дар пуговицу из шкатулки, отдала вместо неё свою, безжалостно оторвала от пальто и нацарапала знак терпения серебряной иглой.

Дима задремал в машине. Я взъерошила его волосы с нежностью, коснулась губами уголка рта.

Я живая, я не одержима. Это мистическое переживание, но не одержимость. Тихое, благостное Дивноводное. Люди живут здесь много лет и не сталкиваются ни с чем особенно мистическим, люди любят свой край и задумали археологический музей и железную дорогу. Они бы заметили, если бы духи и вправду вызывали одержимость, верно?

Дима широко зевнул и чмокнул меня в ответ, а потом взялся за рычаг передач. От дома Веры Павловны до Солёной было от силы пятнадцать минут пешком даже по зиме, но он всё равно ждал меня в предрассветной темноте, сумасшедший.

Знакомые ворота, лязг запора.

– Иди ко мне и воду сразу ставь, – Дима влез обратно в кабину и деловито обил ботинки о порог, чтобы не тащить внутрь снег. Машина медленно вкатилась на двор. – С твоим окном завтра уже разберёмся.

Я кивнула и выбралась из машины – чуть не упала, совершенно забыв о том, что вместо сапог или валенок на мне всё ещё чужие носки и пациентские тапки. Дима дёрнулся ко мне, но я неуклюже схватилась за боковое зеркало и выровнялась сама. Улыбнулась ему неловко, прошлёпала к дому.

У Димы хороший дом… он и выстыть не успел, пахнет чем-то съестным и чуть кисловато – хлебом. Это его мамы, ржаной на закваске, по прабабкиному рецепту. Кирпич кирпичом, но есть в этом что-то, да…

Человеку нужен человек. Нужна вера – не только та, которой служители делятся с простыми людьми. Иногда не быть инквизитором ненамного менее важно, чем не быть одержимой.

Я встряхнула головой. Завтра… уже сегодня у меня должен быть урок, первый школьный урок после праздников и всего, что тогда случилось. Вот, о чём мне нужно думать.

Поставила чайник. Крутанула ручку на телевизоре – показывали чёрно-белый фильм о будущем; помехи добавляли выставленным в рядок роботам тревожных ноток.

Дима всё никак не шёл. Я зябко обняла себя руками и выглянула в окно гостиной.

Его легко было разглядеть во тьме по яркой шапке. Вот он поправил брезент на машине, остановился. Постоял немного, будто во что-то вглядываясь, почесал в затылке. Двинулся по дорожке – теперь мне было его едва видно.

Какое-то время он стоял у забора, отделяющего его участок от леса. Потом присел – у его ног что-то неярко светилось.

Фонарик? Я нахмурилась.

Это не было похоже на фонарик. И разве карманный не остался в машине?

Человеческие отношения предполагают доверие. В них нет места лишним сомнениям, подозрению и тем более слежке. Только слабый духом человек станет читать чужие письма или подглядывать в замочную скважину, а я…

Я очень хотела ему верить. Я хотела остаться здесь, в тепле и домашних запахах. Я не хотела ничего знать – но я всё равно нырнула в огромные мужские валенки, тихонько приоткрыла дверь и вышла во двор.

Все участки на Солёной улице похожи между собой. Дома выходили верандами к дороге, а позади них тянулись огороды, упирающиеся в общую дренажную канаву и зачищенную наголо полосу, которые сейчас превратились в волнообразный сугроб. Мой огород стоял нечищеным, благо дровяной сарай был у самого дома, там, куда с некоторым трудом можно было провести машину; а у Димы на дальнем краю участка стояла какая-то хозяйственная постройка, и после каждого снега он орудовал лопатой, прокапывая к ней дорожку.

Вот и сейчас Дима был там, в самом конце этой дорожки. Сидел на корточках у дальнего забора, и мне пришлось привстать на цыпочки и аккуратно тронуть силой кусты, чтобы увидеть подробности. На Диме была цветастая вязаная шапка, он так и не надел рукавиц и голыми ладонями…

Он гладил зайца и о чём-то негромко ему рассказывал. Я уже видела это раньше, в первый же день после приезда, и тогда только хмыкнула про себя: мол, нет ничего такого уж странного в том, что иногда для человека только заяц и может стать хорошим собеседником.

Тогда я плохо смотрела. Зато сейчас видела ясно.

У этого зайца были рога, ветвистые оленьи рога, тяжёлые, гнутые, похожие на ветви деревьев или на корону.

Ещё этот заяц светился мягким молочным светом, переливами от нежного золота к лазурной голубизне, от розовой дымки к зелёным всполохам северного сияния.

Это был свет эфира, свет беспокойной силы, свет дивной воды – и свет духов.