Текст книги "Серотониновая яма (СИ)"

Автор книги: Юля Артеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 24

Матвей

Когда в моей голове темнеет, безопаснее всего отлежаться. Но если есть дела, которые нельзя отложить, я всегда встаю и выхожу из квартиры. Как если бы у вас была температура, но, узнав про несчастье близкого человека, вы бы приняли жаропонижающее и выехали на помощь. Ведь не сказали бы – у меня горло болит, давай-ка болей или умирай в другой день. Нет. Ты просто собираешься и едешь, потому что должен.

Поэтому в день похорон бабушки Илоны я встаю с постели, даже умываюсь, отыскиваю в шкафу черные вещи и выхожу из дома, где у подъезда меня уже ждет дорогущая тачка Подрезова.

Сегодня никто не ждет от меня веселья, и каждый сосредоточен на своем горе, поэтому и мое состояние проходит незамеченным. Сначала дремлю на заднем сидении, потом залипаю на отпевании в церкви. Голос у молодого батюшки успокаивающий, и мне даже кажется, что он благотворно на меня влияет. Смысл от меня ускользает, но сами интонации приводят в какое-то подобие равновесия.

Смотрю то на неподвижное лицо Алевтины Андреевны, которое не имеет ничего общего с тем, как она выглядела при жизни, то на огонек свечи в моей руке. Воск капает мне на пальцы, но жжения не ощущаю. Поэтому поначалу не понимаю, зачем Илона забирает у меня свечу и продевает ее в маленький квадрат из бумаги. После чего возвращает уже в импровизированном подсвечнике. Умно…Только мне было не больно.

– Все будет хорошо, – шепчу позже, с трудом разлепив губы и склонившись над Ба. – Мы о ней позаботимся.

Касаясь губами ленты на ее лбу, ощущаю холод, но отторжения он не вызывает. Внутри меня сейчас тоже мало живого.

Выйдя на улицу, смотрю на свои пальцы со следами воска. Недоумеваю, куда же делась свечка. Я ее куда-то поставил? Кому-то отдал?

– Мот, – зовет меня Антон.

Подняв на него взгляд, вижу, что протягивает мне уже прикуренную сигарету, потому что свою, оказывается, я только что разломал и растер табак в ладони.

Дымим, стоя на ступенях церкви рядом, плечом к плечу, и мне на секунду даже хочется к нему прислониться, но я себе не позволяю.

Смотрим, как рабочие грузят гроб в микроавтобус и забираются следом сами. Кажется, от них несет перегаром, что сильно контрастирует с ароматом ладана. Но мне почему-то комфортно тут, на стыке этой духовности и непривлекательной приземленности. Как будто я могу выбрать сторону.

На кладбище я в своем тонком анораке промерзаю до костей, но понимаю это только тогда, когда все тело начинает неконтролируемо потряхивать. Поэтому пластиковый стаканчик с водкой из рук Подрезова принимаю с благодарностью. Вкуса почти не чувствую, а вот обжигающее тепло – вполне. Надеюсь, что это прибавит мне энергии, и на какой-то период алкоголь действительно дает обманчивое ощущение подъема. Но вот мысли, наоборот, окрашиваются в черный цвет.

Какой смысл дергаться, если потом тебя все равно поцелуют в ленту на лбу и забросают мерзлой землей. Если будет кому.

И в этот момент мне кажется, что Лада этого не заслужила. Всего вот этого. Что ей может дать такой депрессивный кусок говна, как я? Как быстро ей надоест приезжать и выносить мусор из моей захламленной комнаты? И что делать с моей захламленной головой?

Очнувшись, смотрю на то, как Быстрова своей тонкой рукой с покрасневшей от холода кожей подливает мне водку.

Говорит:

– Она тебя любила.

Ее голос звучит надтреснуто, как сухая ветка, которая ломается под собственной тяжестью.

В ответ киваю:

– Я ее тоже любил. Мировая женщина твоя Ба. Мы ее не подведем.

– Разве? – глаза Илоны полны слез, но вопрос она задает с невыносимой иронией.

– Конечно, Ракета. Уверен.

Я вру, но сегодня это позволительно. Синхронно подносим стаканчики к губам, а потом направляемся к машине Антона. На заднем сидении снова застываю, пытаясь сберечь силы. Дома будут поминки, куда уже явятся все соседи, и там точно понадобится моя помощь. Может, как парень для Лады я и говно, но другом сегодня стараюсь быть хотя бы неплохим. Пусть натужно, еле-еле, выкручивая себе руки, но стараюсь. В какой-то степени ради Илоны, в какой-то – для себя. Чтобы попытаться спасти свою больную душу благими делами.

В какой-то момент, уже в квартире, я не выдерживаю, запираюсь в ванной, включаю воду и опираюсь ладонями на раковину. Уговариваю себя потерпеть еще немного. Чуть-чуть совсем нужно собраться, помочь Илоне выпроводить всех этих соседушек с псевдо сочувственными улыбками, и можно будет отдохнуть.

Умываюсь в надежде на облегчение, но его не приносит ни ледяная, ни горячая вода. Вместо мозгов – вязкая жвачка, руки подрагивают, мышцы неприятно ломит. Делаю несколько глубоких вдохов и протяжных выдохов. В зеркало специально не смотрюсь. Мне чудится, что мое лицо покрылось трещинами и сочится черным варом.

Уткнувшись в полотенце, я крепко зажмуриваюсь. Вспоминаю голубые глаза Егоровой. Всегда такие искренние, они сдают любую ее эмоцию. В последнюю нашу встречу мне было страшно увидеть там страх, или разочарование, или что-то еще похуже. Но Лада смотрела на меня с теплом, беспокойством и любовью. Немного все же с опаской. Немного удивленно. Не так уж плохо, да?

Мне малодушно хочется, чтобы она меня спасла. Но скорее это я ее погублю. Так устроена жизнь, извечная борьба добра со злом всегда сильно перекошена в одну сторону.

Но моя рука все равно опускается в карман и нащупывает телефон. Я присаживаюсь на край ванной и облокачиваюсь локтем на стиральную машинку, которая помещается здесь только благодаря какому-то чуду.

Прижимаю телефон к уху и жду голоса, который звучит, как счастье.

– Матвей? – слышу из динамика, и чувствую, перехваченные спазмом мышцы начинают расслабляться.

Выдыхаю:

– Привет.

– Как ты? Ты еще у Илоны?

– Да…еще тут. Поминки. Ничего приятного. Ты чем занята?

– Боже, это все ужасно, – бормочет Лада сбивчиво. – Я…м-м-м…Я с Веткой вышла погулять. Ты не против?

На фоне раздается насмешливое «Бычара против?», и беззвучно усмехаюсь. Хорошо, что рядом с Егоровой есть такая боевая девчонка. Есть ощущение, что она без раздумий откусит мне голову, и, разумеетмся, не только, если я обижу ее подругу.

Говорю:

– Нет, конечно. Отдыхай.

– Мот…

– Да?

– Я скучаю, – произносит так нежно, что мне хочется расплакаться, как мальчишке.

– Я тоже, – выдаю сипло.

Молчим пару секунд. Я слушаю звуки на фоне у Егоровой: людская болтовня, звяканье посуды, приглушенная музыка. Наверное, они в каком-то ресторане. Совсем другая жизнь.

– Ладно, – откашлявшись, пытаюсь звучать бодро, – мне пора идти.

– Позвонишь мне?

– Да.

– Пока…мой любимый бычара.

Я хмыкаю и вдруг понимаю, что губы трогает улыбка. Говорю:

– Веди себя хорошо, Лада.

– Мот, – она смеется смущенно, – ну конечно!

Скидываю звонок и наконец ощущаю, что могу дышать. В этой тесной маленькой ванной, на поминках, с полной темнотой в моей голове, но мне все же становится легче.

А когда выхожу в коридор, то наконец слышу, как в кухне Антоха объявляет:

– Минутку внимания! Илона всех благодарит за теплые слова, но она устала. Поэтому давайте прощаться.

И я тут же ловлюсь с ним. Тех, кто изрядно захмелел, я совсем не деликатно подталкиваю в спину. Некоторым помогаю найти обувь, хотя большинство из них притащились в тапочках. Объемную женщину в тесном черном платье я пытаюсь вывести одной из первых, потому что она своей болтовней довела меня почти до психоза, а ее сын почему-то производит настолько неприятное ощущение, что я обтираю руки после того, как случайно касаюсь его плеча.

– Молодой человек, – степенно обращается ко мне какой-то дед, когда квартира пустеет.

Великосветский тон меня смешит, и я вопросительно приподнимаю брови:

– Да?

– Не соблаговолите сопроводить меня на первый этаж? К сожалению, сочетание моего возраста и горячительных напитков пагубно влияют на способность самостоятельно спускаться по лестнице.

Пару секунд я обрабатываю информацию, а потом мрачно хмыкаю.

Сообщаю:

– Иногда даже молодые под алкашкой по ступеням плохо бегают. Погнали, отец. Тапки на тебе?

Подоспевший Антон берет деда под вторую руку, и вместе мы транспортируем его на первый этаж до дверей квартиры.

Выходим на улицу покурить, и это, наверное, лучший момент за весь день. Потому что я чувствую облегчение и до трясучки предвкушаю тот момент, когда упаду в постель, закрою глаза, и все это мучение закончится.

А потом Подрезов, выдохнув дым, вдруг спрашивает:

– У тебя с ней что-то было?

И я с раздражением думаю о том, что между мной и сном снова выросло непреодолимое препятствие. На этот раз в виде задушевного разговора с парнем моей лучшей подруги. Только, судя по вопросу, делаю вывод, что Антон где-то безвозвратно продолбал логику.

Глава 25

– С Ракетой? Ты умом повредился? – уточняю наконец, собравшись.

– И все же?

Прищурившись, изучаю его лицо. Он устал, он еще более мрачен, чем обычно, он явно взвинчен. Но Подрезова интересует не наши потенциальные интимные отношения с Илоной, это я понимаю четко.

Поэтому послушно впрягаюсь в диалог:

– Нет, никогда.

– Почему? – упорствует он.

– Антох, серьезно, к чему это?

– Просто хочу понять.

Из меня вырывается протяжный тяжелый вздох. Подспудно ощущаю, что конкретно ему от меня нужно, но в голове такая каша, куда мне до того, чтобы проанализировать ситуацию и принять решение, как именно нужно себя вести.

Поэтому какое-то время мы еще кружим вокруг темы бессмысленными фразами. Резкий напрямую не спрашивает, я напрямую не отвечаю.

Мое раздражение потихоньку растет, и я чувствую, что начинаю злиться. Отвлекаюсь на эмоции и теряю концентрацию, потому он ловит меня на одной детали.

Уточняет:

– Почему она «сломанная»?

Складываю руки в карман худи и качаю головой. Дебил я, конечно… Не стоило вообще это говорить, в конце концов Илона мой друг, а не он. Но, может, именно поэтому стоит подкинуть Подрезову намек?

– Мот. Почему? Знаешь что-то? – давит он, почуяв слабину.

Делаю последнюю неуверенную попытку вильнуть в сторону:

– Слушай, мы никогда это с ней не обсуждали.

– Но?

– Но я таких, как она, знаю.

О том, что фраза приводит Антона в бешенство, догадаться не трудно. Ноздри раздуваются, а верхняя губа агрессивно дергается перед тем, как он выцеживает:

– Каких еще «таких»?

Пробую улыбнуться, но выходит откровенно плохо, и я демонстрирую только ассиметричную ухмылку.

Говорю:

– Полегче, Резкий. Таких девочек…которых обидели. У меня мамка такая, я это поведение каждый день дома вижу. Потому что никто не может отобрать то, что ты предлагаешь взять сам.

Сплюнув себе под ноги, растираю влажный след по асфальту кроссовкой. Не знаю, сколько мне было лет, когда это произошло, наверное, совсем немного. А все, что я знаю, разболтал недобрый язык моей бабки. Я в подробности никогда не лез, знал, что для матери эта тема под запретом. Думаю, это ее полное право. Только вот, пока я рос, мне в голову старательно заталкивали то, что мама моя – шалашовка, теперь никогда не выйдет замуж и во всем этом, конечно, виновата сама. Ведь по мнению баб Лены закон жизни прост: не ходи по улицам поздно вечером одна, и тебя не изнасилуют. А иначе ты мало того, что с прицепом, так еще и порченная. Я таких эпитетов нахавался, тошнило хлеще, чем от бабкиной еды.

Потом все это пошло по соседям и утекло во двор, к пацанам. Когда я стал возвращаться домой в синяках и ссадинах ежедневно, мы переехали.

Смотрю за тем, как Антоха, слегка пошатываясь, делает несколько шагов к урне. Меня несколько забавляет то, что даже в состоянии очевидного шока он выбрасывает окурок ровно туда, куда нужно. Потом сжимает пальцами виски и бормочет:

– Я прокачусь ненадолго.

С подозрением прищуриваюсь, пытаясь понять – это побег? Или ему просто нужно время?

Но Подрезов тут же просит:

– Можешь с ней побыть?

С облегчением понимаю, что в этом парне не ошибся. Пожимаю плечами с деланным равнодушием и говорю:

– Как скажешь.

Особенно если это значит, что я могу прилечь, и никто не будет меня трогать. Глядя на то, как Антон держится за свою голову так, словно она вот-вот развалится на куски, я и сам начинаю ощущать тупую боль где-то между бровей. Так что, дотащившись до квартиры Быстровой, я проверяю подругу, которая спит как ребенок, и тут же заваливаюсь сам на кровать в комнате Ба.

Уткнувшись взглядом в стену, залипаю. Серый туман, выползая из моей головы, начинает клубиться вокруг. Прикрываю веки, но нормально уснуть мне не удается. Сначала звонит Подрезов с уточняющими вопросами, едва я только успеваю задремать. Потом он же присылает сообщение, что совсем выводит меня из себя. А затем, когда я снова проваливаюсь в сон, слышу, как в кухне что-то разбивается.

Как же я, на хрен, устал…

Испытываю страшную ломоту во всем теле. Мой разум сопротивляется пробуждению, тело распадается на лоскуты, но тем не менее я все равно поднимаюсь и иду на звук.

Щурюсь на свет, выходя из коридора, и сразу вижу, как Быстрова стоит среди осколков и держит за горлышко бутылку вина.

– Сколько времени?

– А что, есть какая-то разница? – уточняет она невнятно.

– Никакой. Свали, я уберусь.

– Сам свали, – Илона громко хмыкает и, приложившись к горлышку, передразнивает, – я уберусь.

– Твою мать, Ракета!..

Дергаю ее на себя и, одной рукой обнимая за талию, вторую просовываю под колени. Максимально ловко для своего заторможенного состояния ставлю Быстрову на ноги уже в коридоре.

Мрачно предупреждаю:

– Дернешься – башку оторву. Стой.

– Стою, – кивает размашисто.

Я же опускаюсь на колени и как последний дебил ползаю, собирая битое стекло. Прозрачные острые кусочки мозаики сначала отправляются мне в ладонь, потом – в мусорку. Три подхода по пятнадцать, и я оповещаю:

– Чисто.

– Ошибаешься, Мотик, – отзывается подруга, – это тебе так только кажется.

Она подходит и прислоняет бутылку мне к груди, а, как только я ее подхватываю, направляется к раковине. Много времени это не занимает, кухня крошечная. Илона смачивает тряпку и протирает ею пол, попутно поясняя:

– Вот в чем дело, Стрелков. Даже когда думаешь, что хорошо прибрался, все равно остается мелкое крошево. Оно вопьется тебе в кожу, будет больно, а ты даже не поймешь, что не так.

Я делаю несколько больших глотков вина, перевожу взгляд за окно. Там темно. Вечер? Ночь уже? Я, вроде бы, не успел толком поспать, куда же время делось?

Говорю:

– Когда больно, всегда понятно, из-за чего.

Поднимаясь на ноги, Быстрова замирает, а потом выкидывает тряпку в мусорное ведро.

Отвечает:

– Но нам нравится прикидываться.

Снова отпиваю вино и сажусь за стол. Передо мной стоит миска с остатками оливье. Ложка в нем торчит, как меч Артура, и решаю стать королем этого салата. Поэтому выдергиваю ее и начинаю есть прямо из общей тары.

С набитым ртом, почти не чувствуя вкуса, бормочу:

– Хреновый день, да?

Илона падает на табуретку и смеется. Прямо-таки закатывается, откидывая голову назад, и, кажется, одновременно с этим плачет. Потом обрывает сама себя так же резко, как начала.

Бросает мне:

– Нормальный. Дай вина.

– У тебя вся кухня в бутылках, бери любую.

– А я хочу эту!

– Черт с тобой… – двигаю по столешнице вино.

– Черт со мной, Мот. А еще с тобой, поэтому мы и дружим.

– Думаешь, если сможем выздороветь, то разойдемся?

Смотрю, как она судорожно глотает, а потом вытирает обветренные губы ладонью. Смеется пьяно:

– Куда нам выздоравливать, ты нормальный вообще? Забудь, Стрелков. Мы с тобой – раковые клетки, понял? Подсаживаемся к здоровым людям и делаем их несчастными.

– Да пошла ты, – хмыкаю.

– Как у вас с Ладой?

– Непонятно выразился?

Быстрова надувает губы с притворной обидой, но на меня это не действует, и она это знает. Поэтому тут же снова улыбается.

И я возвращаю ей вопрос:

– А как у вас с Антоном?

– Пошел ты…

– Он тебя любит, – сообщаю так, как будто это какое-то новое откровение.

Застываю, глядя на скатерть с цветочками. В каждом гребаном доме есть такая. Пять в нем этажей, десять или двенадцать. Полная семья или нет. Счастливая или глубоко несчастная. Эти идиотские цветочки будут смотреть за вашей жизнью.

– Может быть, уже нет, – произносит Быстрова сдавленным тоном.

– Идиотина.

Она фыркает:

– Ты. Ты идиотина.

Я шмыгаю носом и разглаживаю пластиковую скатерть ладонями. На цветы это не влияет. Как были старенькими и всезнающими, так и остаются. Ракета тем временем продолжает:

– Лада тоже сильно влюблена. Ба обычно говорила «как кошка». Странно, да? Кошки не выглядят так, будто могут кого-то любить.

– Ты спать будешь сегодня или нет?

– Я выспалась.

Смотрю на ее красивое лицо. Даже печать горя, невыносимого страдания и, что неожиданно, яда – не портит Илону. Но сейчас этой прекрасной девушке плохо, и она неосознанно тянет меня за собой. А у меня нет сил сопротивляться.

Поэтому я выпиваю еще и спрашиваю:

– Что с тобой случилось, Ракета?

Первый раз в жизни напрямую. И не потому, что хочу знать ответ. Просто хочу чужой боли. Если Быстрова тащит меня за собой в этот мрак, я хочу удостовериться в том, что ей тоже плохо. Мы должны страдать вместе. Эта тяга страшная и какая-то животная, но я позволяю ей захватить меня.

– Ты знаешь, Мот. Ты точно знаешь, – произносит Илона со смешком.

Потом замолкает, свесив голову на грудь. А я думаю о Ладе. О том, что я – раковая клетка в ее здоровой светлой жизни. И меня нужно вытравить.

Потому что Быстрова права, мы похожи. Но у нее есть право быть спасенной любимым человеком, а у меня – нет.

Глава 26

Лада

Когда выхожу из подъезда, сердце бьется часто-часто, мне даже кажется, что как-то трясется скорее. Как бездомный кот на холоде.

Машина Матвея стоит напротив подъезда, окно открыто, но его самого за рулем не видно.

Мне приходится подойти ближе и обойти капот, чтобы заметить, что он обмывает дверь с другой стороны, поливая ее водой из бутылки.

– Привет, – говорю тихо.

– Привет, – отзывается мрачно, не глядя на меня.

Сначала обстоятельно заканчивает уборку и несет грязную мокрую тряпку к уличной мусорке. Я все это время нерешительно мнусь около бэхи. Наверное, не стоило просить его заехать.

Стрелков возвращается, но ко мне не подходит, сразу садится за руль. Нахмурившись, пялюсь на черные стекла. Тонировка пятак вкруг, я помню. С улицы действительно совсем не видно салон.

Внутри зреет раздражение. Можно быть сколько угодно понимающей, но это не отменяет того факта, что я девочка и хочу нежности и заботы.

Протяжно выдыхаю, стараясь вместе с воздухом выгнать из себя недовольство, а потом иду к пассажирскому месту.

Когда сажусь, сразу же морщусь от запаха, и Мот это замечает.

Говорит отрывисто:

– Маму стошнило. В машине. А потом на машину. Не карета, короче, сорян.

– Поздороваемся нормально? Ты недавно сам требовал приветственный поцелуй…

Матвей несколько раз часто моргает, как будто от растерянности, а потом тянется ко мне и целует. Выходит как-то…скупо. Ни чувств, ни эмоций, ни ощущений. Просто сухое касание губ. Это, конечно, совсем не то, чего я ожидала.

– Как вчера погуляли? – спрашивает он, возвращаясь на свое место.

– Хорошо.

Прячу руки в карманах куртки и отворачиваюсь к окну. Я так скучала, и встреча представлялась мне совсем другой. С другой стороны, похороны были только вчера, и очевидно, что состояние Стрелкова…еще не в норме.

Добавляю:

– Просто сходили поужинать, прогулялись по центру. Как ты?

– Прекрасно.

– Матвей…

– Ну что? – Он смотрит на меня почти агрессивно. – У меня крайне хреновые дни, ясно?

– Куда уж яснее.

– Что это значит?

– Ничего, – огрызаюсь. – Ты прям милашка, конечно, Мот!

– А чего ты ждала от меня? Вчера похороны, потом нянькой для Илоны нанялся, а сегодня мать мне тачку заблевала после тусовки.

– И что? – уточняю, разозлившись. – Разве в каком-то из этих событий я виновата?

– А поддержать не? – хмыкает он.

Я выцеживаю:

– Не. Пока ты в таком тоне разговариваешь.

– Лада, ты издеваешься?

– Я? – приподнимаю брови. – Нет, Мот, я не издеваюсь. Я просто хотела десять минут с тобой пообщаться нормально, больше не просила! Поцеловал бы хоть нормально!

Стрелков смотрит на меня, как чужак. Злой, отстраненный, ядовитый.

Уточняет издевательски:

– Не нормально вышло? Тебя кто-то другому уже успел научить?

Молча дергаю на себя ручку и выскакиваю из машины. Думаю только об одном: со мной так нельзя. Да, пусть я в чем-то не права, но так, блин, со мной нельзя! Решительно шагаю к подъезду, когда слышу, как открывается дверь, а потом Стрелков обхватывает меня за талию, приподнимая над землей.

– А ну пусти!

– Лада, прости, – бормочет мне прямо в ухо.

Меня хватает только на два удара по его ладоням, а потом я сдаюсь. Замираю, слушая, как он просит:

– Пожалуйста, извини, ангел мой. Я не в себе. Моя, моя хорошая…Я дурак, прости!

Выворачиваюсь так, чтобы видеть глаза Матвея. Они красные, будто воспаленные, блестят лихорадочно, как бывает при высокой температуре.

Он прислоняется своим лбом к моему и произносит с невыносимой болью в голосе:

– Тебе со мной не будет хорошо. Но как отпустить, я не знаю.

– Ты чего?.. Зачем отпускать?

– Ты бы знала, как мне хреново, Лада. Я не могу со всем этим дерьмом к тебе приезжать.

– Матвей…

– Нет, ты посмотри на себя, – Стрелков берет меня за запястья и разводит руки в стороны, оглядывая с головы до ног. – Красивая, умная, веселая. Черт, да ты даже кровь сдаешь, как донор!

– При чем тут это?

– Ты идеальная. А у меня заблеванная тачка и пластилин вместо мозгов. Не могу вон…даже свою девушку поцеловать нормально.

Отпускает меня и отходит на пару шагов, запуская руки в волосы. Всем своим видом выдает отчаяние.

Я понимаю, о чем он говорит. Некстати вспоминаю долговое извещение в почтовом ящике и небольшую квартиру, которой безусловно требуется ремонт, причем давно.

Но качаю головой:

– Ты неверно себя оцениваешь.

И начинаю приближаться медленно, крадучись, рассчитывая не спугнуть.

Говорю:

– Ты офигенный друг. С тобой интересно и весело. Ты талантливый, Мот…Прости, я заглянула в твои рисунки. И, кстати, ты невероятно целуешься…когда не злишься.

Добравшись до него, обнимаю за талию, прижимаясь щекой к толстовке. И спустя пару секунд чувствую, как он расслабляется и кладет руки мне на спину. Сжимает в объятиях сильнее.

– Это не рисунки. Просто балуюсь, когда не спится.

– Об этом я и говорю, – замечаю, поднимая к нему лицо. – Ты несправедлив к себе.

Мы смотрит друг на друга молча, а потом Стрелков наклоняется и целует меня. На этот раз иначе. С какой-то отчаянной нежностью прихватывает мои губы. Зарывается пальцами в волосы и заставляет отвести голову назад, одновременно с этим вторгаясь напористым языком в мой рот. Поцелуй из трепетного и ласкового тут же превращается в требовательный и максимально откровенный. Я чувствую, что ему это нужно: вот так заявить свой авторитет, пока там, где может. И позволяю все.

– Вот видишь, – бормочу сбивчиво чуть позже, когда отрываемся друг от друга. – Это более, чем «нормально».

Мот хмыкает:

– Сносно?

– Дурак ты, Стрелков.

– Прости за все, что наговорил. Я почти не спал, в голове каша. Мама из себя вывела. Не знаю, на каком автопилоте двигаюсь. Мысли давят…отвратительные.

– А ты не думал, – поднимаю на него взгляд, – сходить к врачу?

– Лада, – проговаривает с предупреждающей интонацией. С такой, от которой тотчас хочется заткнуться.

Но я продолжаю:

– Может, тебе выписали бы что-то. Принимают же люди антидепрессанты.

– Не надо меня лечить. Мне не нужны таблетки, мне нужно поспать.

Касаюсь кончиками пальцев его щеки. Отмечаю то, какая холодная у него кожа и почему-то спрашиваю:

– Где твоя куртка?

– Мама внесла коррективы в мой лук.

– Заболеешь…

– Мне не холодно, – качает головой.

А мне впервые приходит в голову, что у Матвея нарушено восприятие не только себя, но и окружающего мира, даже банально температуры. И впервые задаюсь вопросом – смогу ли все это вывезти.