Текст книги "Серотониновая яма (СИ)"

Автор книги: Юля Артеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава 21

Дверь нам открывает Мария. Мы уже виделись несколько раз, когда я заезжал к Быстровой на неделе. Один раз подруга спала, и эта добрейшая женщина поила меня чаем на маленькой кухне и кормила шарлоткой.

– Как они? – спрашиваю, понизив голос.

Мария сначала забирает мою куртку и вешает ее в шкаф, и только потом поворачивается и отрицательно качает головой. Несмотря на то, что мы все знаем, что надежды на выздоровление у бабушки Илоны нет, внутри все равно все как будто опускается.

– Это Лада, – представляю шепотом.

– Рада знакомству, Лада, – отвечает она. – Наши девочки спят, но вы проходите на кухню, там уже ваши сидят. У нас сегодня аншлаг.

Мы с Егоровой переглядываемся, и я беру ее за руку, чтобы повести за собой по узкому коридору. Едва повернув, я вижу Антона и того самого, черт бы его побрал, Мирона Андропова. Последний, разворачиваясь, с ходу прикладывает ладонь к груди и патетично сообщает:

– Вот и они! Пара, что разбила мне сердце!

– Шел бы ты… – бросаю хмуро и, тем не менее, здороваюсь за руку с обоими.

– Грубиян, – замечает Мирон с тяжелым вздохом, – Лада, ты можешь бросить его в любой момент.

Егорова протискивается к окну и опирается на подоконник. Интересуется со смешком:

– А ты утешишь?

– Исключительно по доброте душевной!

– Он когда-нибудь замолкает? – спрашиваю у Антохи.

– Когда спит. И то ненадолго. Но можем попробовать его вырубить.

Мне на телефон падает сообщение, и я с удивлением замечаю, что оно от Илоны.

Быстрова Илона: Зайди к нам

Бормочу:

– Отойду ненадолго. – Обвожу всех присутствующих зажатым в пальцах смартфоном и добавляю уже строже: – Если этот тип будет подкатывать к моей девушке…

– Да-да, ты всем тут подрихтуешь носы, – перебивает Андропов скучающим тоном, – надеюсь, мне пойдет так же, как тебе.

Я отвечаю ему только мрачным взглядом, а Антоха с чувством оповещает:

– Какая же ты скотина, Мир!

Дальше разговор уже не слушаю, тихо иду к спальне Ба. Мы, наверное, за этим и приезжаем. Просто наполнить эту квартиру жизнью. Чтобы Илона, даже лежа рядом с умирающей бабушкой, помнила, что она-то сама еще жива. Что у нее есть друзья, которые будут привозить еду пакетами, которую она не захочет есть, цветы, которые ее вряд ли обрадуют, и свои дурацкие шутки, которые, я отчаянно надеюсь, смогут хоть немного отвлечь. Все это, может быть, и не нужно. Но мы упрямо приезжаем и привозим своих.

Толкнув дверь, заглядываю в комнату.

Сначала вижу Ба, которая уже мало похожа на ту веселую и добрую старушку, которая всегда была мне рада. Смеялась над моими шутками, обнимала крепко, шептала на ухо, как она рада, что рядом с ее внучкой есть настоящий друг. Теперь она маленькая, худая и желтая. Я даже думаю – как неживая. Но, приглядевшись, все-таки улавливаю, как едва заметно поднимается под одеялом ее грудь.

Илона сидит у нее в ногах, растрепанная и заспанная. Но, увидев меня, все равно старается улыбнуться.

Шепчет:

– Рада тебя видеть.

– Как ты, Ракета? – спрашиваю, притворив за собой дверь.

– Не в себе.

Подхожу и, наклонившись, касаюсь губами ее щеки. Румяная ото сна, с полосой от подушки, подруга выглядит как беззащитная девчонка, и у меня щемит сердце. Последнее время мы стали общаться значительно меньше, и я по ней скучаю, но рядом с Илоной сейчас отличный парень. Наверное, это нормально. Потому что раньше я опекал ее, как мог, а теперь Антон не терпит конкурентов в этом вопросе. Друзья должны уступать место любимым, но все равно быть рядом на случай, если понадобятся.

– Можешь принести вещи из моей комнаты?

– Конечно. Какие?

Быстрова разводит руки в стороны:

– Что-нибудь не мятое.

Я молча выхожу из комнаты и слышу ее шепот уже на пороге:

– Мот…

– Да?

– И что-то…не короткое.

Улыбнувшись, выхожу. Придется потрудиться, чтобы отыскать в шкафу Илоны что-нибудь «не короткое», но кто бы знал, как я рад этой просьбе.

– Что-то случилось? – спрашивает Мария, глядя на меня через очки.

– Просто зашел за одеждой. Ба еще спит.

Кивнув, медсестра снова погружается в книгу. Странно видеть ее в спальне моей подруги, но этот дом уже давно сам на себя не похож.

– Пойдет? – спрашиваю позже у Быстровой, протягивая ей чистые спортивные штаны и футболку.

– Без разницы. Просто не хотела выходить в пижаме.

– Ты все равно невероятно хороша, – говорю с улыбкой и киваю в сторону ее бабушки. – Как она?

– Знаешь…Сегодня как будто лучше. Даже поела бульон днем и поговорила со мной. Мария ставит обезбол, но лекарство действует недолго, и Ба обычно начинает метаться и стонать. А сейчас спит. Здорово, да?

Киваю с застывшей улыбкой:

– Здорово.

Вряд ли от рака можно излечиться, когда от тебя отказались все врачи, и, скорее всего, это плохой знак. Но подруге я об этом не говорю. Любая прямолинейность имеет свои границы.

– Выйдешь к нам?

– Секунду.

Она, совершенно не стесняясь, скидывает пижамные шорты, и я поспешно отворачиваюсь. Илона сильно изменилась, но кое-какие старые привычки, видимо, требуют чуть больше времени.

– Мот, я хотела спросить, – выдает сбивчиво, пока переодевается, – как твоя мама рассказала тебе о том…м-м-м, о том, что случилось…

– Я понял. Она не говорила, за нее это сделала бабка.

Шуршание одежды за моей спиной стихает, и подруга уточняет:

– Она рассказала только тебе?

– Да нет. По итогу всем соседям. Мне кажется, мы поэтому в какой-то момент и переехали.

– Она не считала это стыдным?

Я уточняю:

– Ты оделась?

– Да.

Тогда поворачиваюсь и, подойдя, беру Быстрову за руки. На бледном осунувшемся лице глаза кажутся еще больше, просто огромными. Глядя в них, я проговариваю тихо, но твердо:

– Считала. А еще моя бабка считает, что я убогий, и мне не нужно было рождаться. Люди вокруг вообще много что думают и говорят. Тебя должны заботить только твои близкие.

– Так и есть…

– Если женщина переживает насилие, это не стыдно, Илона. Это страшно. Несправедливо. Блин, это охренеть какой ужас. Но это точно не стыдно.

Подруга отводит взгляд и закусывает губу. Ее пальцы в моих ладонях подрагивают. Она часто моргает, кажется, чтобы скрыть слезы, а потом говорит едва слышно:

– Ладно. Идем.

В кухне царит все та же непринужденная атмосфера, но, едва мы появляемся, ребята замолкают. И только Андропов продолжает топить дальше на той же широченной улыбке:

– О, Мот, а я так надеялся, что ты задержишься еще хоть на десять минут! Я почти дожал Ладу до свидания.

– Неправда! – тут же вскидывается Егорова, краснея.

Я качаю головой:

– Мирон, иди-ка ты на хрен.

– Это не очень далеко. Успею сгонять туда-обратно, и-и-и…

– Андропов, ты бессмертный, я не понял? – выдаю удивленно.

И вдруг слышу, как Илона смеется. Усаживается к своему парню на колени и говорит:

– Обожаю слушать, как вы ругаетесь.

– Кто ругается? Мы друг друга любим капец! Садись, Матвей, супчика тебе налью.

– Надеюсь, не ты готовил? – уточняю с подозрением.

Проталкиваясь мимо Антона на табуретке и кухонным гарнитуром, я добираюсь до Лады. Положив ладонь ей на талию, уточняю:

– Он тебя не достал?

– Не ругайся, – смотрит на меня из-под ресниц, – Мирон смешной. Но ты понравился мне сразу, как я тебя увидела.

Хмыкаю и чуть сдавливаю пальцами ее гладкую кожу под футболкой. Ощущения все такие же приятные, но почему-то это удовольствие не бьет мне в голову, как обычно, а добирается до меня как через толщу воды.

– Почему не подошла?

– Нормальный? – Она издает короткий смущенный смешок. – Ты же бычара. Я тебя боялась. И это парень должен делать первый шаг.

– Нет, вы посмотрите! – проговаривает Мирон с притворной обидой в голосе. – Травят душу своей любовью, голубки! А мои чувства им так…грязь под ногтями!

Рассмеявшись, я поворачиваюсь и забираю из его рук теплый пирожок. Откусываю и заглядываю внутрь: яблоки. Жую задумчиво, выключаясь из беседы.

Потом протягиваю его Егоровой и прошу:

– Попробуй.

Касаясь моих пальцев губами, она тоже кусает и активно кивает головой:

– Вкусно! Антон сказал, это тетя Маша готовила.

– Он сладкий?

– Что? – хмурится, заглядывая мне в лицо. – Конечно. Очень сладкий.

Я перевожу взгляд за окно. Грязь на улице едва присыпана снегом, а желтые фонари подсвечивают самые невыгодные места этого двора.

Мне невкусно. Мне невкусно.

Глава 22

Лада

– Ладушка, – слышу сквозь сон ласковый мамин голос.

Вздрогнув, распахиваю глаза и пытаюсь сесть.

– Тише-тише, – она гладит меня по ноге через одеяло. – Напугала тебя? Извини.

Проморгавшись, понимаю, что за окном еще темно, но небо окрасилось в тот особый насыщенный синий, который бывает перед рассветом.

– Что случилось?

– Ничего, ромашка.

Мама улыбается и касается пальцами моего подбородка. До этого момента мы не разговаривали, не считая того, что, увидев меня в спортивном костюме, она хмыкнула и процедила «отлично, одним миром мазаны». И чем вызвана эта резкая перемена, мне не ведомо. Тем более сейчас, когда голова толком не прояснилась ото сна.

– Просто, – она вздыхает, – давай не будем ругаться, ненавижу быть с тобой в ссоре.

Я хмурюсь, глядя на ее лицо с печатью искреннего сожаления.

Бормочу:

– Ладно.

– У меня поезд скоро, я хотела вместе позавтракать. Что скажешь?

Я убираю волосы от лица, собираю их в хвост, но по факту просто пытаюсь выиграть время. Я не планировала игнорировать маму до скончания веков, но объективно еще не остыла после всего, что она мне наговорила.

Но она добавляет тихо:

– Я приготовила оладьи. Как раньше.

И я, конечно, оттаиваю, потому что…ну это же мама.

Говорю:

– Хорошо. Конечно, да, давай позавтракаем.

– Отлично! Тогда умывайся, я поставлю чайник.

Дождавшись, когда она выйдет, нахожу свой телефон, чтобы проверить сообщения. Последнее время Мот мало спит и ночью обязательно пишет мне что-то приятное. Мне нравится начинать день с его сообщений, но сегодня там пусто.

Закусив губу, пялюсь на наш диалог, который сейчас кажется тревожно молчаливым. Такое уже было, и мне эта эмоция не нравится. Надеюсь, что Стрелков просто решил наконец поспать как адекватный человек, а не провалился в яму, из которой я пока не научилась его доставать. Я, конечно, посерфила в интернете насчет того, что такое клиническая депрессия, но мне катастрофически сложно поверить, что это все – действительно имеет отношение к Матвею. Иногда он настолько полон жизни, что своей энергией может заряжать всех вокруг.

Стараясь отбросить ненужные мысли, поднимаюсь с постели. В конце концов, все хорошо, даже дома все налаживается! Не собираюсь надумывать.

Умывшись, захожу на кухню и заглядываю маме через плечо:

– Сгущенка?

Она поворачивает голову и целует меня в висок.

Произносит весело и слегка смущенно:

– Ты маленькая очень любила.

– Я помню. А ты?

– И я. Но потом, – мама разводит руки в стороны и делает пару движений бедрами, – на арену вышла забота о собственной фигуре.

– Один завтрак ее не испортит.

– Я тоже так подумала.

Поддаюсь порыву и, придвинувшись ближе, утыкаюсь лицом маме в шею. Она тут же обнимает и шепчет:

– Спасибо. Спасибо, маргаритка моя.

Расслабившись, замираю в ее объятиях, а потом вдруг думаю – она не извинилась. Ведь должна была? Или это мне нужно было сделать?

Вывернувшись, я делаю шаг назад и маскирую смятение улыбкой. Сообщаю:

– Есть хочется ужасно.

Мама делает такое специальное лицо…которым всегда пользуется, чтобы показать воодушевление. Но я не могу избавиться от ощущения, что она прекрасно знает, как именно нужно приподнять брови и насколько необходимо распахнуть глаза, чтобы продемонстрировать собеседнику нужную эмоцию. Я безумно ее люблю, но мама манипулятор и на работе, и дома.

– Оладушки для Ладушки, – оповещает она торжественно и жестом приглашает меня за стол.

Присаживаюсь и улыбаюсь скованно.

Есть ощущение, что наши отношения похожи на погоду весной: то оттепель, то новые заморозки. Выходишь из дома в легкой куртке, а потом промерзаешь до костей.

Мы завтракаем, болтаем на отвлеченные темы, мама рассказывает про короткую командировку, которая ей предстоит. Поглядывая на часы, торопливо допивает чай и снова целует меня в висок.

– Побежала! Не скучай, ромашка!

– Хорошо тебе добраться, – говорю, выходя за ней в коридор.

– Завтра уже вернусь, – она берет дорожную сумку и выходит за порог. – Ой, пока не забыла! Ты случайно скрыла свою геолокацию?

Смотрю на ее очередное специальное лицо. Да, я это сделала, но уведомление о таком не приходит. Мама должна была зайти в приложение с целью чекнуть меня, чтобы узнать, что больше не может за мной следить.

Потом медленно отрицательно качаю головой:

– Не случайно.

– Ладушка, ты же знаешь, это не блажь, просто банальная безопасность.

– Ты всегда можешь мне позвонить.

– Ромашка…

– Мам, ты говорила, что опаздываешь. Давай поговорим, когда вернешься?

Она застывает, и глаза ее подергиваются легкой дымкой, хотя губы и изогнуты в улыбке. Затем, кажется, принимает решение и машет мне рукой:

– Все, теперь точно убегаю! Тогда бери трубку, Лада. Иначе начну бить тревогу.

Я закрываю дверь и перевожу дыхание, испытывая острое чувство вины за это облегчение. Но стараюсь задвинуть эти мысли подальше. Вместо этого начинаю прикидывать: может, позвать Матвея в гости? Раз уж квартира будет свободна до завтра.

Чувствую, как щеки теплеют от одной мысли об этом.

Вернувшись на кухню, слышу вибрацию и тут же хватаю свой телефон. Ничего. Только уведомление от маркетплейса о каких-то скидках.

Тревожное ощущение становится почти осязаемым, и мне нестерпимо хочется вытряхнуть его из себя, вычерпав руками из грудной клетки.

Но я выдыхаю и снова взываю к собственной адекватности. Это не интуиция, Лада, это мнительность, угомонись.

Через полтора часа, когда я подхожу к институту, мне звонит Стрелков.

Расцветая улыбкой, я прижимаю смартфон к уху и поворачиваюсь так, чтобы ветер не дул в динамик.

– Алло? Мот?

– Ты просила не пропадать, – доносится его голос как будто издалека.

Молчу, ощущая, как все внутри постепенно холодеет от дурного предчувствия. Я давлю телефоном в ухо еще сильнее в попытке разобрать мельчайшие интонации.

Матвей тяжело и протяжно вздыхает. Молчит. Затем, словно преодолевая себя, говорит:

– Я немного…устал.

– Я могу приехать? – выпаливаю в трубку быстрее, чем успеваю подумать.

На том конце провода снова тишина. Но, напрягаясь, я все-таки слышу, как он дышит, и это немного успокаивает.

За эти секунды успеваю страшно пожалеть о том, что задала идиотский вопрос. Мне чудится, что я на физическом уровне ощущаю его желание отказать мне. И мне страшно даже представить, какое усилие над собой делает Стрелков, когда выдает тихо:

– Да.

– Скажешь адрес?

Снова тишина, а потом невнятное:

– Надиктую.

– Мот…

– У Илоны бабушка умерла. Ночью.

Мое горло перехватывает спазмом, лишая возможности говорить, но я при всем желании не смогла бы найти слов. У Быстровой никого больше нет, насколько я знаю. Совсем никого. Вот что действительно страшно.

Налетевший ветер распахивает теплый бомбер и подхватывает мои волосы, от чего прядь липнет к губам, подкрашенным блеском. Снова стараюсь повернуться спиной к этим порывам пронизывающего, почти уже зимнего, воздуха.

И вдруг понимаю, что Матвей сбросил звонок. Удивленно таращусь на экран телефона с гулко бьющимся сердцем. Мне перезвонить? Или написать? Или оставить его в покое? Черт, нужно было внимательнее читать статьи в интернете, я же не знаю ничего о том, как вести себя с человеком в таком состоянии.

А потом от Стрелкова приходит аудиосообщение с адресом. И голос его звучит катастрофически тихо. Так безнадежно и бесцветно, что мне становится по-настоящему жутко.

Опасаясь того, что он передумает и удалит сообщение, я быстро заношу адрес в заметки на телефоне и несколько мгновений смотрю на номер квартиры: шестьдесят девять. И незаметно для самой себя улыбаюсь. Думаю о том, что обязательно пошучу на эту тему, когда Стрелкову станет лучше. В отличие от бабушки Илоны он жив, а все остальное мы переживем. Ну что я, депрессий никогда не видела?

Игнорируя внутренний голос, который пищит о том, что как раз таки нет, не видела, я открываю приложение такси. Возьму потом конспекты у Костика, я не смогу сидеть на парах, зная о том, что Матвей в квартире шестьдесят девять так тяжело вздыхает и говорит таким бесцветным голосом.

Глава 23

Набрав на домофоне код, я тяну тяжелую дверь подъезда на себя. Она поддается неохотно, словно совсем не хочет меня впускать. Здесь пахнет жареным мясом и старым ковром, который почему-то лежит на первом этаже около лифта. На почтовых ящиках стоят домашние цветы в горшках и, протянув руку, я щупаю один из тонких зеленых листьев. Живые. Интересно, кто их поливает?

Найдя взглядом нужную цифру, я замечаю, что ящик полон, а торчащее сверху извещение розового цвета, значит, долговое. Пару минут всерьез размышляю, могу ли забрать его и поднять в квартиру, вдруг они не видели? Но потом решаю, что это слишком.

Поднимаюсь на нужный этаж и, помедлив около двери, все-таки стучу по металлическому наличнику. Не уверена, что делаю все правильно, но я не узнаю, если не попробую.

Никто мне не отвечает, и, выждав с минуту, нажимаю на звонок. Но он, видимо, сломан, потому что до меня не доносится ни звука.

На всякий случай сверяю адрес и стучу снова. И опять ничего. Но на этот раз мое природное упрямство побеждает застенчивость, и я берусь за ручку двери, тут же обнаруживая, что она не заперта.

В квартире темно и тихо. Но в маленькой прихожей я вижу кроссовки Матвея, поэтому дальше действую смелее. Захожу и закрываю за собой.

Зову:

– Мот?

Пока жду ответа, изучаю женскую обувь в коридоре. Ярких цветов, преимущественно розового, кое-где со стразами или неоновыми шнурками. Две куртки на вешалке похожи по стилю, и поэтому мне кажется, что мама Стрелкова любит…быть заметной.

Разуваюсь и интуитивно выбираю ближайшую спальню. Там и нахожу Матвея. Отвернувшись к стене, необъяснимо собрав свое большое сильное тело в маленький клубочек, он спит.

У меня в грудной клетке все щемит от чудовищной нежности и от того, насколько беззащитным Мот выглядит в этот момент.

Одеяло мерно поднимается и опускается, и я решаю его не трогать. Но, раз уж приехала, мне хочется быть полезной.

Поэтому скидываю куртку и начинаю прибираться. Собираю бесконечные банки от энергетиков, неосознанно сморщившись. Разве эта дрянь не должна была уже давно дыру в желудке прожечь?

Собрав весь мусор в пакет, который нашла на кухне, замираю около рабочего стола Матвея.

Черт. Я…не ожидала. Бросив взгляд на спящего Стрелкова, думаю о том, что я очень плохо его знаю.

Неуверенно касаюсь пальцами скетчбука, вытаскиваю его из-под горы кисточек, карандашей и разных красок. Мне стыдно за свое любопытство, но я все равно открываю, чтобы залипнуть на зарисовках в совершенно разных техниках. Не могу поверить, что все это выполнил один человек, и что этот человек – мой Мот.

Пристыженно закрыв альбом, стараюсь как-то упорядочить хаос на столе. Сгребаю в кучу детали конструктора и вдруг замечаю на подоконнике то, что из них собиралось. Работа закончена только наполовину, но я почему-то уверена, что Стрелков делал это сам, без инструкции. Вряд ли есть такие наборы, из которых можно собрать типовой для нашего города панельный дом и гаражи.

Прибираясь в комнате, я нахожу все новые свидетельства того, что Матвей, очевидно, ночи напролет рисует и мастерит сумасшедшие поделки.

На стуле висят его спортивные штаны и, аккуратно свернув, я собираюсь положить их в старый шкаф, где меня встречают идеально прибранные полки. Тут царит прямо-таки спартанский порядок, и это очень сильно контрастирует с тем, что творится на письменном столе.

Надеюсь, Стрелков не разозлится за то, что я так нагло вторглась в его пространство.

Через пару часов, помыв посуду и заварив чай с мятой, я все же решаюсь присесть на постель и коснуться Мота. Глажу его по голове, убирая темные жесткие волосы ото лба, оставляю поцелуй на колючей щеке.

Он ворочается и спрашивает:

– Лада?

– Как ты, мой хороший?

Вместо ответа Стрелков вздыхает, переворачивается на другой бок и, обняв меня за талию, подтягивает ближе к себе, утыкаясь лицом мне в ноги.

Произношу тихо:

– Извини, что напросилась. Я не знаю, как себя вести.

– Я тоже, – бормочет невнятно.

– Хочешь чай? У вас на столе пакетик с сушеной мятой, надеюсь, твоя мама не будет против, что я взяла.

Мот медленно и неохотно садится, облокачивается спиной на стену и морщится. Я подаю ему кружку и замечаю, как отчаянно он прячет от меня взгляд.

– Когда похороны? – спрашиваю, пока Стрелков пьет.

– Антоха обещал позвонить, когда все порешает.

– Еще не звонил?

Матвей наконец смотрит на меня, и я цепенею. Никогда не видела в его глазах такого выражения. Мертвого. Недоброго. Чужого.

Он моргает, и веки будто смазывают эти эмоции, забирая их с собой.

– Не уверен, – отвечает.

А я делаю вывод, что вопросы в таком состоянии его раздражают. Мот отдает мне остатки чая и откидывается на подушку. Прикрыв глаза, сообщает:

– Завтра будет лучше.

– Конечно, – отзываюсь с готовностью.

И через пару минут тишины решаюсь уточнить:

– Мне уехать?

Мой голос звучит ровно, но на самом деле в горле застревает такой болючий ком, что я едва держусь, чтобы не зареветь. И чем дольше Стрелков молчит, тем больнее мне становится.

– Иди сюда, – зовет он тихо, – просто полежи рядом.

И, когда я пристраиваюсь на постели, несмело обнимая его за талию, добавляет:

– Погрей меня. Пожалуйста.

Я молча делаю, как он просит. Стараюсь, крепко зажмурившись, сосредоточиться на хорошем. На том, как приятно Матвей пахнет, как волнительно отзывается все внутри, когда он меняет положение и крепко меня обнимает. Сама нежно глажу его по руке, касаюсь губами плеча. Не хочу докучать, но хочу, чтобы Стрелков чувствовал, что я рядом. Интуитивно пока в этом вижу выход. Когда он засыпает, еще долго просто лежу рядом. Грею.

Может быть, это и правда похоже на простуду?

Когда у Мота звонит телефон, я вижу, что это Подрезов, и сама ему отвечаю. Записываю информацию о похоронах, а потом спрашиваю:

– Я…мне нужно там быть?

– Лад, без обид, Лола почти никого не хочет там видеть.

– Конечно, я понимаю.

– У нее нет теплой куртки черного цвета, может, у тебя?

– Черное пальто. Я дам. Только Матвей…он болеет.

Антон невесело усмехается:

– Придется выздороветь.

Закусив губу, заставляю себя молчать, хотя мне почему-то хочется кричать и спорить. Но сейчас это более, чем неуместно.

Поэтому я просто прощаюсь, мою кружки и, поцеловав спящего Стрелкова в скулу, уезжаю домой.

И, судя по ощущениям, волоку с собой тяжелый чемодан всего, что сегодня увидела и испытала, чтобы дома раскрыть его и постараться уложить в свою картину мира.