Текст книги "Серотониновая яма (СИ)"

Автор книги: Юля Артеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 42

Лада

Последний раз мы поругались с мамой тридцать первого декабря. И чем громче она кричала, тем легче мне самой давался спокойный тон. Много нелестных слов было сказано и про Стрелкова, и про меня, и даже про Вету. Если верить этой визгливой тираде, мы все должны будем сдохнуть где-то под забором, причем в кратчайшие сроки, потому что не послушали однажды мою маму, так как она одна знает, как необходимо жить. А в конце, когда я уже уходила, прошипела мне в спину:

– Почитай отца твоего и мать, Лада! Бог тебя не простит!

Тогда я развернулась и ответила:

– Бог не простит тебе то, что ты пытаешься превратить веру в оружие. «И вы отцы, не раздражайте детей ваших», это мы уже не помним? Я тебя люблю, мам, но больше не позволю тебе манипулировать чем бы то ни было. Библией или квартирой в Москве, мне не важно.

Уже через пару часов, когда встречала Новый год с семьей Веты, слышала, как мать подруги ответила на телефонный звонок и, пока прикрывала дверь в зал, сказала: «Ань, я же не могу ее выгнать. Лучше с нами, чем где-то одной».

Я надеялась, что моя мама успокоится, но этого не случилось.

Поглаживая Матвея по волоскам на груди, говорю:

– На корпоративе объявили о мамином повышении и о том, что она теперь возглавит филиал в Питере.

– Что это значит? – спрашивает, моментально напрягаясь. – Ты едешь с ней?

– Нет. Скорее это значит, что я теперь бездомная.

– В смысле?

– Она хотела, чтобы мы переехали вместе, но я отказалась. И, – прерываюсь на тяжелый вздох, – после кучи ссор и манипуляций, у нее остался только один вариант. Выставить мои вещи за дверь и забрать ключи.

Стрелков молчит, но я замечаю, как меняется его дыхание и как под кожей у линии челюсти проступают желваки. Злится. Я кладу подбородок ему на грудь и говорю:

– Не волнуйся, у меня правда все хорошо. Я живу у Веты, и мама об этом знает. Просто думает, что скоро я прибегу мириться, не справившись с суровой взрослой жизнью.

В конце предложения морщу нос, намекая на свое ироничное отношение к ситуации. Но Мот все равно цедит:

– Это ничего не меняет, она буквально выгнала свою дочь из дома.

– Да. Вот видишь, что я могла бы унаследовать?

Матвей дергается и буркает:

– Это другое.

– Это то же самое. Иногда у осинки все-таки рождаются апельсинки.

– Уверена, что хорошо знаешь биологию?

– О, у меня была пятерка! – смеюсь и целую его в плечо.

– Лада… – Он гладит меня по волосам и говорит с искренним сожалением: – Девочка моя, прости. Я должен был быть рядом.

– Нет. Честно говоря, я даже рада, что тебя не было.

Заметив удивление во взгляде Стрелкова, снова улыбаюсь. Оглядываясь вокруг себя, пытаюсь отыскать что-нибудь, что можно было бы надеть или хотя бы частично прикрыться, тем временем объясняя:

– Твоя поддержка мне будет очень нужна. Я сейчас ищу работу и хочу снять комнату, это все непросто, да…Но мне нужно было прийти к этому самой. Не потому что я безумно влюбилась…

– А ты безумно влюбилась? – утоняет он, прищурившись.

Не найдя ничего лучше, я обматываюсь покрывалом и сажусь на постели. Отвечаю искренне:

– Конечно. Когда ты был в клинике, я не была уверена, что ты захочешь со мной остаться. Но я точно знала, что с мамой даже при таком раскладе не поеду. И это правильно.

– Почему? – уточняет Матвей, вырисовывая пальцем узоры на моем колене.

– Потому что мне некого потом будет обвинить. Если будет тяжело. Это мое решение и моя ответственность, и мне это очень нравится.

Он улыбается, спрашивает:

– Быть решительной и ответственной?

Потом соединяет все пальцы вместе, ставит в середину коленной чашечки, и заставляет их расползтись в разные стороны по коже.

– Щекотно! – смеюсь. – Мот, ты играешься.

– Прости. Ты голая, это отвлекает.

– Я в покрывале!

– А под ним?

– Стрелков, я и под одеждой голая, но мы же как-то общаемся, – фыркаю.

– Спасибо. Теперь буду думать об этом постоянно.

Качаю головой и переплетаю наши пальцы. Произношу задумчиво:

– Я спрашивала Илону насчет квартиры ее Ба, но она почему-то не хочет, чтобы я там жила. Может, ты с ней поговоришь?

– Попробую. Но если она против, значит, скорее всего, есть причины. Объективные. Потому что и Антон не хотел, чтобы Быстрова там жила.

– Да…Я тоже так подумала. Но это бы значительно все упростило. Не пришлось бы искать другой вариант.

– Какую комнату ты собралась снимать? – спрашивает Стрелков с ноткой неодобрения.

– Не знаю. В идеале – с какой-нибудь милой девушкой соседкой. Пока посмотрела только одну, и она мне не понравилась.

Матвей смотрит на меня внимательно и долго. Молчит. Мне становится немного тревожно за то, какие мысли сейчас бродят в его голове. Я много храбрюсь и улыбаюсь действительно искренне, потому что настроена по-настоящему оптимистично, но то, что мне достался очень непростой мальчик, отрицать не буду.

– О чем думаешь? – решаю спросить напрямую.

Помедлив, Стрелков произносит:

– О том, какая ты сильная. О том, что я все пропустил. И о том, как бы не сделать твою жизнь хуже.

– Ты ничего не пропускал, – возражаю, – я занималась своими проблемами, а ты – своими. К тому же, как ты думаешь, кто перевез все мои вещи к Ветке?

Я поднимаюсь с кровати, придерживая покрывало, и начинаю крутиться, выискивая свою одежду. Мот приподнимается на локте и уточняет озадаченно:

– Кто?

– Руслан. Ну, который из твоих пацанов. У него такая милая девушка, обалдеть просто!

– У Руса? – Стрелков усмехается. – Удивительно, но да.

Пока я опускаюсь на колени, чтобы вытащить из-под кровати свой носок, Матвей надевает треники и останавливается около окна. Потом открывает створку и свешивается на улицу, видимо, чтобы обозреть весь двор.

Затем оборачивается ко мне с отчетливым испугом в глазах:

– Где бэха? Я разве не парканулся около дома?

– Мот, холодно, закрой. Она в гараже. Вообще-то ее хотели в сервис отогнать, но Ося сказал, что ты руки оторвешь, если твою девочку кто-то чужой тронет. – Прижимая к груди одежду, фыркаю: – Я даже почти приревновала!

Стрелков подходит и крепко прижимает меня к себе. Ставит подбородок мне на макушку и говорит:

– Не раздумывая продал бы бэху, если бы это было нужно моей девочке. Она у меня одна. Девочка, в смысле. За руль мне все равно пока нельзя.

– А потом?

Прикрыв глаза, прижимаюсь щекой к крепкой груди. Там бьется сердце. Оказалось, что очень нежное и трепетное, а все думали – бычара.

– Посмотрим, – отвечает уклончиво. – Так-то и лобовуху тонировать запрещено.

Матвей отпускает меня, и я иду в ванную с ворохом одежды, пока за мной по полу волочится покрывало. Наверное, выгляжу комично, но я давно не чувствовала себя так спокойно и комфортно.

– Лада.

– А? – высовываю голову обратно в коридор.

– Все знают, где я лежал?

– Нет. Только то, что ты в больнице, и к тебе нельзя. Кажется, у вас не принято задавать лишние вопросы. А помогать друг другу – вполне.

Стрелков кивает, дожидается, когда я снова прикрою дверь и опять окликает:

– Лада!

Отзываюсь нетерпеливо:

– Ну что?

– Ты очень красивая.

– А ты, похоже, научился делать комплименты.

– Ага. В душ и без меня?

– Мот! – укоряю со смехом и наконец закрываюсь в ванной.

И в этот момент почти готова вернуться к теории о половинках. Потому что разве он не моя недостающая часть?

Глава 43

Матвей

Когда Лада выходит из ванной, то все же кормит меня шарлоткой с яблоками.

Говорит:

– Ирина…ой, – хмурится, одергивая себя, – то есть мама твоя встала сегодня пораньше, испекла.

– Ты можешь называть ее, как тебе удобно, – замечаю резонно.

Егорова пальцем подбирает крошки со стола, пожимает плечами. Потом говорит задумчиво:

– Все странно немного. Мы встречались несколько раз, пока тебя не было, один раз я даже ночевала тут.

Чуть не поперхнувшись, удивленно вскидываю брови. Тщательно пережевываю пирог и говорю:

– Серьезно?

– Да, спала у тебя.

– В моей постели?

– Ну да.

– Думала обо мне? – интересуюсь с ухмылкой.

Лада щелкает меня по лбу и со смешком отвечает:

– Прямо-таки вижу, как к тебе возвращается жизнь.

– Мне просто не хватало хорошенькой блондиночки рядом, – пожимаю плечами. – О чем говорили? С мамой.

Егорова поднимается, забирает у меня тарелку, тут же принимается ее мыть. Рассказывает спокойно:

– О тебе, конечно. Просто ей нужна была поддержка, да и мне тоже, вот мы и нашли ее друг в друге.

Она выключает воду, снова поворачивается ко мне. Ступней левой ноги опирается о внутреннюю часть правой и задирает ее так высоко, намного выше колена, что я невольно залипаю на эту сложную конструкцию.

Спрашиваю заторможено:

– Йога не прошла даром, да?

– Представляешь, – смеется тихо, – там не только собака мордой вниз.

– Честно говоря, – сглатываю тяжело, – даже это сейчас звучит сексуально.

Лада выставляет вперед ладонь, будто бы я и правда могу сейчас сорваться с места и напасть.

Говорит:

– Полегче, бычара. Скоро вернется Ирина…черт, то есть твоя мама. Не хочу, чтобы всем было неловко.

– Только не говори, – иронично выгибаю бровь и откидываюсь на спинку стула, – что в ней ты нашла фигуру матери, в которой нуждалась.

– Ой, нет! – Лада смеется искренне. – Прости! Но в Ирине очень сложно найти фигуру матери. Хотя она искренне старалась собраться и взять себя в руки. Твои парни помогли, каждый день кто-то приезжал, и даже Антон с Мироном были, привезли продуктов недели на две.

– Да, это на них похоже…

Егорова подходит и кладет руки мне на плечи. Задрав голову, смотрю в ее голубые глаза, которые сейчас транслируют искренность и теплоту. Пробираясь ко мне внутрь, она не просто зажигает там свет, она дарит что-то большее. Желание жить, справляться с трудностями, узнавать себя заново, становиться лучше. Чтобы эта девушка никогда не пожалела о том, что однажды дала мне шанс.

– Матвей, ты удивительный. Я слушала твою маму, смотрела детские фотографии и…много поняла.

– И что же?

– Что тебя можно либо жалеть, либо восхищаться. Я выбрала второе.

Лада склоняется надо мной и оставляет нежный поцелуй на губах. А потом в замке начинает проворачиваться ключ, и она тут же отходит, заговорщицки прищурившись. И я сразу понимаю, что все, что произошло и было сказано за эти пару часов, и даже за последние несколько месяцев – надежно спрятано. Все личное всегда будет оставаться только между нами.

В коридор, чтобы встретить маму, выходим вместе. Егорова берет меня за руку и крепко сжимает, что очень кстати, потому что сердце шарашит по всей грудной клетке, прыжками поднимаясь выше, к самому горлу.

– Привет, – выдает мама едва слышно и тут же всхлипывает, зажав рот ладонью.

Потом крепко зажмуривается и, видимо, старается собраться, как и говорила Лада. Приосанивается, разворачивает плечи и смотрит на меня прямо.

Говорит:

– Я мороженое купила. Подумала, вдруг захочешь…

И все-таки начинает плакать. Машет в мою сторону рукой, когда я порываюсь сделать шаг к ней.

– Сейчас! Я сейчас, переоденусь, от меня химией воняет и ароматизатором идиотским. Как будто лимон действительно так пахнет!

– Мам, – я все-таки подхожу и обнимаю ее, – от тебя всегда так пахнет.

– Да? Кошмар какой.

Вцепляется в мою футболку на спине, вжимается лицом в грудь. Стоим так в коридоре, а Егорова, судя по шуршанию, подбирает с пола пакеты и уходит.

– Прости меня, Мот, – бормочет наконец мама, отстраняясь и вытирая мокрые щеки.

Я могу только неопределенно кивнуть, потому что за последние дни в своей голове успел обвинить ее за многое, и за это же самое простить. А потом по второму кругу.

В кухне, переодевшись в домашний розовый костюм, мама начинает неловко суетиться. Берется то за одно, то за другое, бесконечно предлагает нам шарлотку, потом выковыривает оттуда кусочек яблока и тут же пугается того, что сделала это прямо в новой силиконовой форме.

Лада хлопает себя по бедрам и бодро извещает:

– Ну, я тогда поеду.

– Я тебя отвезу, – бросаю по привычке.

И она возражает ласково:

– Ты без машины, Матвей.

Я уязвленно морщусь. Да, раньше от меня все-таки было больше пользы.

Говорю:

– Значит, просто провожу.

– Лада, а ты не останешься? – спрашивает мама с искренним удивлением.

Мы с Егоровой переглядываемся, и я вопросительно приподнимаю брови. А потом, не сдержавшись, подмигиваю. Склонив голову, она прячет улыбку за волосами и замечает:

– Не думала, что могу.

– Конечно! Почему нет? То есть если твои…если твоя…черт, с кем ты сейчас живешь, совсем забыла! Короче говоря, оставайся, если можешь. Но я надеюсь на вашу благоразумность!

Погрозив мне пальцем, мама смеется чуть хрипло и, сама себя оборвав, качает головой.

Добавляет:

– Какой бред, благоразумие в восемнадцать лет.

Рассмеявшись, Лада целует меня в скулу и говорит:

– Тогда я позвоню Вете. Пойду какой-нибудь фильм выберу. Посмотрим под мороженое?

Дождавшись моего кивка, она выходит, оставляя нас с мамой вдвоем.

С минуту оба молчим, а потом я спрашиваю:

– Зачем ты меня оставила?

Может, и следовало бы начать издалека, но по большому счету меня интересует именно это. Долго ходить вокруг можно было раньше. А сейчас, когда бабка выкатила мне нелицеприятную правду прямо в лоб, от чего я уехал с нервным срывом в клинику, уже не до расшаркиваний.

Мама поднимает на меня покрасневшие глаза и отвечает твердо:

– Потому что я тебя очень любила.

– Как можно любить ребенка от насильника?

– Матвей, – она касается моей руки, – когда-нибудь ты станешь отцом и сможешь хоть немного меня понять. Но тебе никогда не стать матерью, поэтому остается только поверить моим словам. Я тебя любила. Сразу. И очень сильно. Таких слов нет, чтобы описать, насколько. Ты – мой ребенок, и всегда им был.

Болезненный спазм пережимает горло, и мне приходится откашляться, чтобы спросить:

– Но ведь не только. Неужели не подумала, что могу быть похож на него?

– Нет. – Она вздыхает. – Слушай, я никогда не была идеальной матерью. Даже просто хорошей не была. Но, когда мама сказала мне делать аборт, я послала ее на хрен. Впервые в жизни. И это так легко мне далось, что я сама удивилась. Даже если бы она меня из дома выгнала, я бы ее не послушала. Убить свое дитя? Нет. Я на такое была не способна.

– Зачем соврала про отца? Он ведь тебя бросил? До или после беременности?

Мама убирает волосы за уши, поправляет на себе домашнюю велюровую кофту, аккуратно раскладывая на спине капюшон. После этой короткой передышки снова возвращается взглядом ко мне.

Отвечает:

– Я забеременела, и он ушел. – Заметив мой взгляд, выставляет указательный палец, дает знак не перебивать. – Не понял меня, но обвинить его в этом никто не может. Я уже была матерью, но он-то отцом не был. И, скорее всего, никогда бы не смог им стать для тебя. Так что так было лучше.

– Ты ведь его любила?

Приложив пальцы к губам, растирает их, кажется, выигрывая еще пару минут.

И соглашается:

– Да, любила. Но меньше, чем тебя. Мне хотелось сохранить эти воспоминания для своего сына. Это были счастливые отношения, такая история красивая. – Смеется горестно. – Запала на него в школе, ждала долго, потом так ярко все было… Я хотела вот так про твоего отца рассказывать.

Смотрю на маму в легком шоке. В этот момент рад тому, что препараты немного трансформировали мои эмоции, приглушив их.

Она не соврала. Она просто выдумала. Как ребенок… Как девчонка девятнадцатилетняя, вот в таком же розовом костюме, просто взяла и сочинила для меня папу.

Глава 44

– Честно говоря, я понимаю, что одной любви было недостаточно, – замечает мама бесстрастно. – Когда твоя бабушка смирилась с моим решением, я радостно на нее тебя и скинула. С друзьями гуляла, отношения заводила, как-то еще умудрялась работать. Вот и получилось, что оставить-то я оставила, а вырастили тебя мои мама с папой.

Я молчу. Невозможно всегда по жизни поступать правильно, можно к этому только стремиться. И уметь исправлять свои косяки. Пока сложно оценить, насколько хорошо мы все с этим справляемся.

Мне сейчас не хочется глубоко копать, я и так зарылся неслабо. Мне нужно найти опору.

Спрашиваю:

– Почему мы съехали от них? Раз так удобно было.

– Ну я уж не совсем аспид, – отвечает она мягко. – Папа умер, а он всегда был буфером таким… умел смягчать ситуацию. Мама становилась все хуже, потом болтать начала по соседям, тебя во дворе задирали. Я поначалу делала вид, что не замечала, а потом услышала крики с улицы, выглянула в окно, а ты там дерешься. У меня сердце разбилось, Мот. Ты знаешь, дети так страшно дерутся, как будто убивают друг друга. А мама встала рядом со мной и говорит…мол, скотина неблагодарная, я ему штаны только выстирала. В общем, после этого и переехали.

– Понятно, – выдавливаю сипло.

В попытке собраться тру шею ладонью и смотрю на кухонный стол, с особой тщательностью разглядывая каждую потертость и след от ножа. Якорю себя в этом моменте, стараясь не сорваться в воспоминания или мрачные размышления.

Спустя пару минут спрашиваю последнее, что меня интересовало:

– Почему бабка мне не сказала? За все эти годы ни разу.

– Я ей запретила. Угрожала, что в таком случае она больше никогда не увидит ни тебя, ни меня. Хотелось бы мне верить, что именно это сыграло роль, – сморщившись, качает головой. – Или думать, что она все-таки дорожила внуком, тоже было бы хорошо. Но я предполагаю, что она просто так и не смогла меня понять. И не верила, что кто-то другой сможет. Одно дело – рассказать о…самом факте. Сетовать на то, что дочь вела себя неправильно. Что провоцировала всех мужчин в мире тем, как одевалась и в какое время возвращалась домой. И совсем другое – признаться в том, что у нее самой в голове так и не уложилось.

Когда она замолкает, чувствую опустошение. Не болезненное, в чем-то даже приятное, потому что внутри не выжженная пустыня, а скорее комната, из которой вынесли абсолютно все. И теперь надо просто решить, что стоит вернуть обратно и в каком порядке расставить.

– Устал? – спрашивает мама.

– Есть немного.

– Иди отдыхай. Потом еще поговорим, если захочешь.

Я поднимаюсь со своего места и, помешкав, все-таки подхожу к ней, чтобы коротко обнять. Мама целует меня в лоб и похлопывает по плечу.

Говорит уверенно:

– Я тобой горжусь, Матвей. Я очень люблю. Лучшего сына невозможно было представить.

Недоверчиво качнув головой, я отпускаю ее. Откровенно говоря, представить-то уж точно можно было кого-то получше. Но маме об этом не говорю.

Иду к себе и там замираю на пороге, остановившись взглядом на Ладе. Она лежит на кровати на животе перед ноутбуком, болтает в воздухе ногами, пока на экране какой-то псих размахивает бензопилой.

Егорова поворачивается ко мне и молча протягивает в мою сторону руку. Когда не двигаюсь, нетерпеливо перебирает пальчиками, поторапливая.

Тогда, усмехнувшись, я все-таки подхожу и ложусь рядом, где она сразу обвивает руками мою шею и шепчет на ухо:

– Я тебя люблю, бычара.

А я думаю, что первым делом в пустую комнату я бы занес Ладу.

Лада

– В принципе, хозяйка не против даже домашних животных, но у меня никого нет. Ну, кроме моих тараканов в голове, – радостно сообщает высокая брюнетка, когда я уже обуваюсь в коридоре.

Рассеянно улыбнувшись, проверяю телефон. Там ничего. Господи, если бы только эта милая девушка знала, что ее тараканы не идут ни в какое сравнение с моими собственными, и уж тем более с теми, что живут в голове моего парня…

Спрашиваю:

– А когда можно заезжать?

– Моя соседка к концу недели заберет свои вещи, – пожимает плечами. – А там уж как ты решишь.

– Спасибо, что все показала, – улыбаюсь ей.

– Ой да не за что!

Девушка отмахивается и подает мне куртку с вешалки. Нас познакомил Костик из универа, когда увидел мой пост о том, что я ищу съемное жилье. Вроде бы они учились вместе в школе.

– Лада, – зовет меня, когда я уже за порогом.

– Да?

– Буду рада, если именно ты сюда переедешь. Остальные потенциальные соседи были… – она округляет глаза и, поджав губы, вертит в воздухе ладонью, доходчиво демонстрируя свое отношение.

Смеюсь и заверяю:

– Я тебя спасу. Если договоримся с хозяйкой.

И, вызвав лифт, снова проверяю сообщения. Матвей по-прежнему молчит, и я открываю чат с Илоной, чтобы в десятый раз открыть объявление о продаже машины, которое Быстрова мне скинула. Приблизив фотографию, прищуриваюсь и в очередной раз убеждаюсь, что это та самая бэха. Погасив экран, с раздражением запихиваю смартфон обратно в карман. Ну каков идиот!

Да, я только вышла на работу, и первое время денег будет хватать примерно на оплату комнаты и, может, еще пачку пельменей, но продать машину… Это перебор.

Иду по людному бульвару в сторону метро и стараюсь отвлечься на то, чтобы оценить район. Здесь хорошо: близко к университету, и до подземки можно дойти пешком за десять минут. Стрелкову бы точно понравилось то, что по пути нет ни одного темного переулка, только магазинчики и пара кофеен, а еще бесконечный поток людей. Безопасно – с ума сойти как.

Когда телефон наконец звонит в кармане, сердце бьется в ребра, а пальцы подрагивают, пока я сражаюсь с подкладкой.

– Алло! – говорю сразу неприятным тоном, за который тут же хочется себя отругать.

– Ого, – посмеивается Мот, как будто чуть запыхавшись, – чем провинился?

Меня несет дальше на волне эмоций, притормозить бы, но я уже не могу. Стрелков так часто повторяет, что хочет, чтобы я была собой и могла позволить себе любые настроения, так что сейчас я с этой легкой руки и позволяю себе быть истеричкой.

Продолжаю претензии:

– Почему не отвечал? Ты где?

– Ты знаешь, где. В зале на тренировке. Телефон сел, я отдал заряжать администратору.

– Я видела объявление. Скажи мне, ты с ума сошел?

Стрелков молчит, а потом тяжело вздыхает в трубку.

Заключает с досадой:

– У Ракеты язык без костей.

– Скорее пальцы, – выдаю язвительно. – Зачем ты продаешь машину?

– Потому что я так решил, Лада. Все в порядке, никто не умер, это просто тачка. Я заработаю и куплю новую.

– Мот, у тебя гипомания, – произношу с отчаянием, прибегая к последнему аргументу, – нельзя сейчас принимать такие решения.

– А у тебя пмс, – отвечает он со смехом, – нельзя сейчас ругаться с парнем. Все, ангел мой, я очень хочу в душ и успеть встретить тебя на станции.

– Хватит следить за моим циклом!

Понизив голос, оборачиваюсь на прохожих, но им, конечно, абсолютно плевать на чужие телефонные разговоры и уж тем более на фазы моего организма.

– Ты же за моим следишь, – парирует легко. – Все, Егорова, давай, увидимся через сорок минут. Не шуми.

И просто отключается.

Я замираю посреди бульвара с непонятными эмоциями внутри, не понимаю, чего мне хочется: то ли с облегчением рассмеяться, то ли затопать ногами от негодования, что у Матвея сегодня все настолько легко. Выставил любимую машину на продажу ради меня и пошел в зал тренить. Как будто ничего не случилось! Господи, да там даже деньги за нее можно выручить смешные, это напрочь лишено смысла! Конечно, не в контексте того, что я сейчас совершенно, не побоюсь этого слова, нищая…

Но что самое забавное, так это то, что у меня действительно пмс, и возможно некоторые эмоции слишком обострены.

Так что до Стрелкова я доезжаю просто с кипящей головой, но, когда выхожу из поезда и взглядом нахожу его в толпе, то понимаю, что он стоит с букетом.

Подхожу и, остановившись напротив, сообщаю плаксиво:

– Хочу рыдать и на ручки.

– Будет сделано, – кивает серьезно. – Прямо в таком порядке? Сначала поплачешь?

Мот меня обнимает, и крафтовая бумага хрустит, сминаясь. Я заглядываю в упаковку и вижу необычные пышные розы нежно-фиолетового цвета.

– Красивые, – говорю, привстав на носочки и дотянувшись до его уха.

– Почти как ты. Идем.

И, взяв меня за руку, Стрелков ведет к эскалатору. Встав на ступень ниже, обнимает меня за талию, просунув руки под куртку. Целует в губы, и я слышу чье-то недовольно цоканье рядом с нами.

Улыбаюсь и говорю:

– Какие неприятные мы люди, Матвей.

– Да писос. Непотребство, – бормочет он, касаясь губами шеи.

Мне щекотно и безумно приятно, по всему телу растекается тепло, которое размягчает мои мышцы и превращает мозги в кашу. Его близость действует на меня безотказно каждый раз, без осечек.

Уже на улице я произношу тихо:

– Извини, что так напала сразу по телефону.

– Сегодня из нас двоих ты нестабильная, мне даже нравится, – пожимает плечами. – Мои любимые дни месяца…

Возмущенно выдохнув, шлепаю его ладонью по плечу, но вряд ли Стрелков хоть что-то чувствует через зимнюю куртку.

Выдаю ворчливо:

– Не будь засранцем, Мот.

– Ты испугалась, когда я не ответил? – вдруг спрашивает он серьезно.

Смена темы и тональности разговора немного сбивает с толка, и я замолкаю. Потом нехотя соглашаюсь:

– Да. Я нервничаю, когда ты не берешь трубку. Или когда сообщение долго висит непрочитанным.

– Лада, я стараюсь…

– Знаю. – Сжимаю его ладонь и, помолчав, добавляю иронично: – Может, в другой день месяца меня бы не так накрыло.

Матвей на ходу целует меня в уголок губ и говорит:

– Не хотел тебя пугать.

– Зачем ты продаешь машину? Разве это не память о старом друге?

Внимательно вглядываясь в его лицо, вижу отголоски боли в крепко сжатых челюстях и агрессивно проступивших желваках. Стрелков щурится, глядя себе под ноги, а потом говорит, пальцами свободной руки касаясь лба:

– Память здесь, не в вещах. Макса нет, и никакая тачка этого не изменит, как бы мне этого ни хотелось.

– Мне жаль…

– Лада, ты очень много для меня делаешь, но тебе нужно научиться принимать, когда я стараюсь сделать что-то для тебя. И я не думал, что когда-нибудь спрошу это, но – когда ты доедешь до центра, чтобы Кир Вадимыч назначил тебе психолога? Они обновили штат.

Я вздыхаю. Поначалу казалось, что легко обойдусь без посторонней помощи, да и насущные проблемы у меня совсем другие: жилье, работа, кардинальная смена образа жизни. Но отлынивать и дальше просто глупо. Наверное, мне бы не помешало поговорить со специалистом.

Сдаюсь:

– Договоришься на вторник? Я буду, обещаю.

– Дмитрий Андреевич сегодня сказал, что есть еще группы.

– Какие? – уточняю с подозрением.

– Для родственников и близких людей с моим диагнозом. Ты можешь прийти, если будет сложно.

– Мот…мне с тобой не сложно.

Стрелков останавливается, хотя мы не дошли буквально несколько метров до его дома, и за рукав куртки разворачивает меня к себе. Смотрит сверху вниз очень внимательно, пока ближайший фонарь бросает причудливую искаженную тень на его лицо.

Говорит:

– Лада, я сам долгое время делал вид, что мне охренеть как легко. Давай, пожалуйста, воспользуемся всеми средствами, которые только есть, чтобы это стало правдой. Я очень тобой дорожу.

У меня получается только кивнуть, потому что в горле, судя по ощущениям, застряло что-то колючее, не позволяющее сглотнуть даже, не то что сказать.

– Девочка моя, ну что ты… – бормочет Матвей, смягчаясь, и я запоздало понимаю, что из одного глаза все-таки выскользнула слеза.

Наклонившись, прислоняется своим лбом к моему и уточняет тихо:

– Теперь можно на ручки, да?

Ответить не успеваю, потому что Стрелков подхватывает меня под ягодицами отрывает от земли. Хлопает под коленкой, и я наконец соображаю обвить ногами его талию. Едва удерживая букет и одновременно цепляясь за шею Мота, я смеюсь. Он прав. Сегодня я отвечаю за американские горки, и это неожиданно приятно, потому что Матвей все равно каждый раз покупает билет и идет кататься, даже если самого мутит от резких виражей.

– Ты моя половинка, – шепчу доверительно ему на ухо, когда прижимает меня к стене в лифте, а коленом помогает себе удерживать мой вес.

– М-м-м, – тянет задумчиво, – никак не могу понять, это что-то на романтичном, или все-таки намек на то, что пора стать одним целым, потому что дома никого нет…

Меня разбирает хохот, но Стрелков перехватывает смех на полпути, накрывая мои губы своими. Целуемся, пока лифт ползком поднимается на нужный этаж, но наше желание летит вверх намного быстрее.

Трогаем друг друга, сбиваясь от неудобной зимней одежды, дышим тяжело, смеемся от того, как неловко вваливаемся в квартиру.

Но когда в коридоре я скидываю куртку, и из кармана со стуком выпадает телефон, я все-таки присаживаюсь, чтобы его поднять. И вижу на экране «Пропущенный вызов: Мама».