Текст книги "Серотониновая яма (СИ)"

Автор книги: Юля Артеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 17

За руку веду ее в машину и помогаю сесть на пассажирское. Пока я выезжаю с парковки, оба молчим. И так устроили перформанс прямо у входа в универ, поговорить лучше в другом месте, а мне будет не лишним собрать ошметки мыслей хоть в какие-то предложения.

– Хочешь где-нибудь посидеть? – спрашиваю, пока бездумно еду куда-то вперед.

– Нет.

Бросаю взгляд на профиль Егоровой. Она, пристроив сумку на коленях, смотрит перед собой на дорогу. Видимо, всерьез настроилась не давать мне шанса, но вот незадача…я-то настроился на обратное.

Паркуюсь около первого ресторана, который вижу. Он явно мне не по карману, и мы оба это понимаем, но мой кураж хоть и сбавил обороты, все равно продолжает нести меня вперед.

– Идем? – спрашиваю, кивнув на вывеску.

– Мот… – смутившись, Лада наконец снова выдает мне искренние эмоции. – Не нужно. Я туда не хочу.

– Почему?

– Мне… – вцепляется в лацканы пальто. – Мне там не нравится. О чем ты хотел поговорить?

Успев высунуть одну ногу на улицу, с сомнением смотрю на Егорову. Реально не пойдет?

Произношу уязвленно:

– Если ты за деньги переживаешь…

– Нет, – она перебивает. – Боже, давай не усложнять, ладно? Просто хочу тебя выслушать. Тут.

Я возвращаюсь в салон и захлопываю дверь, вздыхаю. А потом решаю, что раз сгорел сарай, то гори и хата. Поэтому говорю:

– Я не врал, что бабушке надо помочь, я и правда у нее был. Починил телек, хотя там нужно было просто перезагрузить приставку и в настройки потыкаться. Она говна наговорила, как обычно, у нас иначе не бывает. Не знаю, связано это или нет, но потом я в депресняк провалился.

– Депресняк? – уточняет Лада, видимо, в попытке нащупать, где тут истина.

Кладу ладони на свои колени, сжимаю пальцы. Внутри энергия клокочет снова и, не имея возможности выплеснуться через физику, вырывается из моего рта откровениями.

Поэтому мой непривычно болтливый язык заявляет:

– В центре реабилитации для трудных мне диагностировали депрессии. После смерти Макса.

В салоне моей любимой бэхи повисает тишина. Егорова смотрит на меня своими огромными голубыми глазами, а в них такое участие плещется, что мне хочется навсегда себе эти эмоции забрать. Чтобы подсвечивать ими самые темные моменты своей жизни.

– Ты что-то с этим делаешь? – спрашивает она тихо. – Это прямо клиническая депрессия?

Мне почему-то становится весело, и я смеюсь искренне. Качаю головой и указательным пальцем касаюсь носа Лады.

Говорю:

– Что за тон? Как будто ты меня хоронишь.

– Мот.

– Что? У меня все в порядке. Просто иногда нужно полежать, – пожимаю плечами, – это как простуда.

– Какая простуда? – уточняет так, как будто услышала полнейшую ересь.

Егорова, кажется, моего настроя совсем не разделяет, потому что смотрит, как на мертвеца. Немного растерявшись, я замолкаю, потом продолжаю, стараясь звучать уверенно:

– Которую надо переждать. Обычно я просто сплю и не отсвечиваю, потому что в такие моменты либо апатичен, либо агрессивен. Ничего ужасного, иногда мне хватает и одного дня, чтобы подлечиться.

– Тебе что-то назначали?

– Курс лекарств, – вру, не моргнув глазом.

Я понятия не имею, что нужно принимать в таких случаях и нужно ли вообще. В центре были только психологи, они не имеют права выписывать медикаменты, да и такие состояния – это в целом не совсем их профиль.

Я тогда пришел домой, рассказал обо всем матери, но подал все…несколько иначе. А потом просто знал, как нужно вести себя на занятиях с психологом, чтобы у них не было повода отправить меня к психотерапевту, психиатру, или куда они там собирались. Потому что я не болен. Просто иногда устаю.

– И ты до сих пор их пьешь?

– Нет, больше нет необходимости, – снова выдаю на уверенных щах.

Я не хочу врать Ладе, но из-за зудящего ощущения под кожей подсознательно пытаюсь извернуться таким образом, чтобы она меня простила. Чтобы не посчитала ненормальным и нытиком. За слезы меня пороли примерно так же часто, как за отсутствие благодарности, испорченные вещи или запах сигарет. Когда начинал плакать, бабка всегда просто выходила из себя, и я хорошо уяснил, что женщины такого поведения не приемлют.

– То есть, – произносит Егорова тихо и несколько иронично, – ты чувствуешь себя настолько плохо, что не можешь ответить на сообщение, но надобности в лечении никакой нет?

– Я просто не хотел, чтобы ты видела меня в таком состоянии. Я безэмоционален в лучшем случае, в худшем – токсичен. Не хотел все испортить.

– Матвей, когда ты целуешь девушку и водишь на свидания, а потом пропадаешь – это тоже не самое прикольное, что можно сделать. Это тоже все портит.

Я решаюсь прикоснуться к ее руке и, не встретив сопротивления, покрепче обхватываю пальцы.

Говорю:

– Я очень виноват. Честно говоря, я в душе не…не в курсе, как вести себя с девушкой, которая настолько нравится.

Лада изгибает бровь и усмехается:

– Скажи еще, что у тебя такого не было.

– Такого, – выделяю интонацией, – точно не было. Обычно все мое общение с девчонками заканчивалось, когда я проваливался в яму.

– Потому что все они оказались умнее меня?

В ее интонации явственно читается горечь, и я морщусь от осознания того, какие эмоции приношу этой потрясающей девушке. Задался бы вопросом, что вообще могу ей дать, но сегодня это меня совершенно не заботит. Я был искренен. Ну, почти. Теперь Егорова все знает, и мы сможем что-то придумать, как-то научиться с этим работать.

За руку тяну Ангелочка на себя. Она сопротивляется, но не слишком уверенно, поэтому я продолжаю потихоньку сокращать расстояние между нами и бормочу:

– Нет. Потому что я таких, как ты, еще не встречал. Потому что никогда еще не ощущал такой лютой потребности все исправить. Потому что с тобой я чувствую так много и не могу не возвращаться.

Подобравшись к Ладе вплотную, веду кончиком носа по ее скуле. Коснувшись губами уха, шепчу:

– Я рядом с тобой живой, и ты меня на это подсадила. Мне хочется сделать для тебя все, что только могу. Хочу быть лучше для тебя.

Сдвинувшись ниже, целую в шею, и слышу, как моя девочка вдыхает коротко, но шумно.

Прошу:

– Скажи, что ты хочешь, Лада? Чтобы была счастливой рядом со мной, смеялась звонко? Ну? Что мне сделать?

– Матвей, – отвечает едва слышно, пока я снова целую нежную шею, – для начала…Боже…Просто не пропадай. Я так не смогу.

Отстраняюсь, чтобы посмотреть в глаза. Егорова глядит в ответ пьяно, расфокусировано. Сдается?

– Больше не буду, – заверяю горячо.

Отстегиваю ее ремень, чтобы обхватить обеими ладонями талию под пальто. Держать ее в своих руках – потрясающе. Никогда такого не испытывал! Это не сравнится ни с каким, даже самым вкусным, мороженым. Хотя совсем недавно я был уверен, что малиновый стаканчик – это лучшее, что со мной случалось. Нет. Вот оно, мое лучшее.

– Дай мне шанс. Лада, давай попробуем.

– Один, – произносит, прикрыв глаза.

– Один, – соглашаюсь и накрываю ее губы своими.

И по тому, как горячо она мне отвечает, понимаю, что войну мы еще не выиграли, но этот бой – точно за мной. Целуемся как сумасшедшие. Мной руководит шальной кураж, который обостряет все эмоции до предела, а Егорова, кажется, доверчиво следует за мной. Сбиваю с ее плеч пальто, и она сама торопливо вытаскивает руки из рукавов, чтобы тут же зарыться пальцами мне в волосы. Я же пролезаю ладонями под пиджак, задирая майку и касаясь голой кожи. Ощущения пьянят и размывают границы моего контроля. Я хочу ее дико.

Сплетаясь языками, даем друг другу максимум, кусаемся, не щадим друг друга в этой эмоциональной мясорубке.

Черт, стоило несколько дней провести в яме, чтобы сейчас ощущать все это! Высшая точка. Спускаясь на шею, не сдержавшись, прихватываю зубами нежную кожу.

Лада вскрикивает, но следом смеется. Говорит тихо, глубоко, интимно:

– Извинись.

И я с удовольствием провожу языком по этому месту, тут же зацеловывая ласково. Пальцами добираюсь до застежки ее бюстгальтера и спустя две неудачные попытки бормочу:

– Мне гораздо больше нравилось, когда ты была без белья.

– Мот!

Заставляю замолчать, снова нападая на ее губы, и наконец справляюсь с предательскими крючками. Аккуратно касаюсь груди, проверяя, но Егорова позволяет, и я окончательно дурею.

Не знаю, чем бы это все могло закончиться, если бы какой-то дебил не начал сигналить прямо рядом с нами. Звук пугает, и Лада дергается и приглушенно вскрикивает. Тут же отстраняется и судорожно начинает поправлять на себе одежду.

Я говорю:

– У меня тонировка вкруг, не переживай, пожалуйста. С улицы ничего не видно.

Но она все равно влезает в пальто и откидывается на спинку сидения, прикладывая к губам пальцы. Смотрит на меня так, как будто сама от себя в шоке.

Произносит неразборчиво:

– Все равно…неловко. Господи, я что-то…

– Что?

– Давай поедем в сторону дома?

– Но не домой? – интересуюсь с надеждой.

– Дай мне пару минут, – трясет головой и пристегивается, отворачиваясь к окну.

Ну вот. Опять смутил девочку.

Глава 18

Лада

– Уверена? – переспрашивает Матвей.

Я крепче прижимаю телефон к уху и одновременно делаю громкость ниже, как будто мама может услышать наш разговор из другой комнаты. Но легкая зудящая тревожность теперь преследует меня каждый раз, когда эти двое хоть минимально пересекаются в пространстве и времени.

Вот и сейчас мне чудится, что моя мама могла тихо, босиком по матовой плитке, пройти от своей спальни к моей и приложить ухо к двери.

Поэтому сама я тоже неосознанно понижаю голос:

– Конечно. Я поеду с тобой завтра. Илоне что-то нужно?

– Нет, – Стрелков выразительно хмыкает, – Антон забил ее холодильник под завязку и оплачивает медсестру для бабушки.

– Ладно… Но я сдала за нее два реферата.

– Думаю, этого более, чем достаточно. Ты лучшая.

Смутившись, закусываю губу. Как всегда, Мот не говорит ничего особенного, но эти низкие нотки в его голосе заставляют меня смущаться даже в телефонном разговоре.

– Я могу увидеть тебя сегодня?

– Матвей, я же говорила…

– Выставка и ресторан, я помню, – отзывается он бодро, без тени обиды, – семейный день. Я мог бы подъехать позже, ненадолго. Всего десять минут, Лада.

В дверь стучат, и я вздрагиваю.

Обернувшись, вижу маму, которая открывает, как всегда, не дождавшись ответа. Стараясь выдержать ровный тон, произношу в трубку:

– Я напишу тебе позже, хорошо? Мне пора.

Улавливая тихое «пока» из динамика, я сбрасываю звонок и вопросительно приподнимаю брови.

– Ты готова, маргаритка?

– Да. Идем?

Мама улыбается и шире распахивает дверь, одобрительно оглядывает меня с ног до головы.

Сообщает:

– Отлично выглядишь.

Но уже на пороге квартиры, вдруг обернувшись от зеркала, где только что поправляла макияж, она касается моих губ своей помадой. Я дергаюсь и отстраняюсь, машинально стирая пальцами яркий след.

– Мне показалось, тебе пойдет, – пожимает она плечами.

– Этот цвет больше идет тебе. – Улыбаюсь, чтобы смягчить свою реакцию, и добавляю: – У меня губы обветрены, лучше просто блеск.

Выйдя в коридор, бесцельно роюсь в своей сумке только чтобы занять руки, и слышу звон ключей, когда мама запирает дверь, следом какое-то бормотание и приглушенный смех.

– Что? – переспрашиваю.

– Я говорю, так бывает, если целоваться часами.

Поднимаю на нее безэмоциональный взгляд. Не хочу даже думать о том, откуда взялось это предположение. Снова видела нас где-то? Или просто дает понять, что обо всем догадывается?

Молча разворачиваюсь и иду к лифту. В конце концов, вряд ли мама действительно ждет от меня ответа.

И, к счастью, эта тема больше не всплывает. Мы приезжаем на выставку, медленно бродим среди экспонатов в толпе таких же степенных, красиво одетых людей. Мама держит в руках бокал просекко, я время от времени прижимаю к щеке прохладное стекло бутылочки минералки.

В помещении не жарко, но я давно уже покрылась красными горячими пятнами от того, что мне пишет Стрелков и от того, что его сообщения я стараюсь читать с непроницаемым лицом и отвернув экран телефона от мамы.

Стрелков Матвей: Скучаю по тому, как ты пахнешь. И по тому, как ты целуешься.

Стрелков Матвей: И по тому, какой нежной ощущается твоя кожа, если приподнять футболку и обхватить тебя за талию…

Стрелков Матвей: Я вижу, что ты читаешь

Стрелков Матвей: И знаю, как очаровательно ты сейчас краснеешь

Стрелков Матвей: Разреши приехать, Лада. Только один поцелуй на ночь

Я почти слышу, с какой именно интонацией Мот произносит мое имя, и потому резко возвращаюсь в реальность, когда эти же четыре буквы окрашиваются железобетонными строгими интонациями.

– Лада!

– А? – я вскидываю на маму взгляд, все еще глупо улыбаясь.

Глаза ее смотрят строго, улыбка становится формальной, а голос – обманчиво ласковым:

– Отвлекись на секунду от телефона, ромашка моя. Хочу тебя познакомить.

Только тут понимаю, что около причудливой инсталляции мы стоим уже не одни. Что-то нехорошее ворочается внутри, когда я перевожу взгляд на двух мужчин рядом. Один чуть старше мамы, второй, очевидно, его сын. Те же цепкие серые глаза, те же тонкие губы, изогнутые в четко выверенной легкой улыбке, те же острые скулы. Они оба одеты безукоризненно, не слишком официально, по-хорошему небрежно. Дорого.

Мое собственное веселье стекает с лица и направляется к выходу, как мне думается, ползком. Мимо брендовой обуви, мимо удобных ботинок официантов, мимо стеклянных кубов с экспонатами. И мне смертельно хочется отправиться следом.

– Это Сергей, мы вместе работаем, – представляет тем временем мама мужчину постарше, а потом делает паузу и каким-то особенным тоном продолжает, – а это его сын, Андрей.

Потом кладет ладонь мне между лопаток и бережно, но твердо поворачивает товар лицом.

Говорит:

– Моя дочь Лада. Не знала, что вы тоже здесь будете!

Последняя фраза сквозит таким очевидным враньем, что я не сдерживаюсь и достаточно громко фыркаю. Не знала она…Ну конечно. И, разумеется, сейчас они совсем не собираются договориться о совместном ужине.

– Здравствуйте, – выдавливаю из себя, инстинктивно прижимая к груди минералку.

Теперь мне кажется идиотским и мое красивое платье, и дорогие сережки, которые мама подарила мне на совершеннолетие, а сегодня предложила надеть, и выражение моего лица, которое пытается балансировать между разочарованием и вежливостью.

– Очень приятно, Лада, – говорит Андрей.

И у меня едва получается не поморщиться от того, как он произносит мое имя. Не могу избавиться от ощущения, что чужой человек беззастенчиво взял что-то личное и недостаточно бережно с ним обращается.

Ничего общего с тем, как это делает Матвей. «Лада», произнесенное его голосом, окрашивается чем-то глубоким, важным, понятным только нам двоим.

Мама говорит:

– Слушайте, а у вас есть планы? Мы собирались поужинать. Присоединитесь?

На этот раз сдержаться не выходит, и я ощущаю, как тень отвращения ложится на мое лицо. Ожидаемо, но все равно неприятно царапает.

– С большим удовольствием, – произносит Сергей. – Но мы бы предпочли, чтобы вы присоединились к нам. Гораздо приятнее приглашать красивых девушек на ужин, чем соглашаться на их предложение. Верно, сын?

Они переглядываются и кивают друг другу, без какого-либо подтекста, просто подтверждая сказанное. Но мне все равно становится противно.

Скрутив крышку, делаю несколько больших глотков минералки. Не хочу тут быть. Хочу сидеть в старой иномарке, где пахнет терпким мужским парфюмом и кожей Матвея. Где можно целоваться часами, забывая о времени, и чувствовать себя страшно счастливой.

– Нам совершенно не принципиально, – улыбается мама. – Как вам выставка?

Отворачиваясь, смотрю в сторону затуманенным взглядом. Вы. Мы. Как с неразумными детьми: мы пописали, мы покушали.

Неужели они до сих пор думают, что людей можно так сводить. Закинуть в одну песочницу или посадить за один стол в ресторане, и все, готово?

Андрей тем временем обхватывает мое запястье и заставляет взять его под руку. Мягко, но настойчиво.

Неспешно направляется вдоль стены с картинами, просит:

– Покажешь, что тебе понравилось тут больше всего?

Я вскидываю на него взгляд, в котором замешано изумление и неприязнь, но стараюсь замаскировать эти оголенные эмоции.

– Честно говоря, ничего особенно не зацепило, – отвечаю ровно.

– Не любишь современное искусство?

– Люблю.

Он улыбается, но в этом мимическом движении я не вижу вообще ничего. Ноль. Его кожа под рубашкой теплая, но мне не хочется ее касаться. Высвобождаясь, делаю вид, что поправляю волосы и снова открываю свою воду.

Оправдываюсь зачем-то:

– Жарко. Здесь стало людно.

– Значит, пора ехать в ресторан, – прищуривается Андрей, останавливаясь напротив.

Пожимаю плечами и снова отвожу глаза. Кажется, он о сегодняшнем вечере осведомлен лучше, чем я.

Нахожу взглядом в толпе маму, но легче от этого не становится. Сегодня она точно не за меня, даже несмотря на то, что, заметив меня, задорно подмигивает.

– Можно сменить обстановку, – произношу тихо, не глядя на парня.

Просто потому что хочу, чтобы все это быстрее закончилось.

И мы действительно уезжаем вчетвером, чтобы сесть в неприлично пафосном месте. Есть много дорогих ресторанов, но эти двое почему-то выбрали тот, где с потолка свисает огромная люстра, а публика вокруг просто дышит высокомерием. Ковыряясь вилкой в салате, я думаю о том, что боюсь заразиться. Подхватить от мамы, от ее «знакомого» Сергея, от людей вокруг – ужасающую чванливость и гордыню.

Выйдя в туалет, я пишу Матвею, что встретиться не выйдет, потому что семейный ужин затянулся. Чувствую себя обманщицей. С моей стороны нет никакого, даже минимального, флирта, но я все равно знаю, что это неправильно. Все это неправильно.

Мама постоянно пытается втянуть меня в разговор, но я рассеяна и за столом присутствую больше физически, чем ментально. Думаю – почему же я не отказалась? Мы договорились провести вечер вдвоем, но о том, что меня будут сводить с «сыном маминой подруги», уговора не было. Я могла просто не поехать. Внутри закипает злость на саму себя.

– Лада, слышишь? – дергает она меня в очередной раз.

– А?

– Андрей собирается в Куршевель, не хочешь съездить?

– Я не очень хорошо катаюсь.

– Брось, – перебивает мама и сообщает уже остальным, – она отлично катается! Ей было восемь, когда я первый раз поставила ее на лыжи!

– С тех пор мой уровень не изменился, – замечаю язвительно и, конечно, вру, – катаю как восьмилетка.

– Ничего, – произносит Андрей спокойно, – я научу. Просто страшно хочется в горы.

– У тебя нет друзей? – интересуюсь с милой улыбкой.

– Лада!

Я поднимаюсь с места, одновременно отодвигая стул. Замечаю, что Сергей смотрит на меня пристально, но неприязни во взгляде почему-то нет, только чистая ирония. Кладу на стол салфетку и говорю:

– Было очень приятно познакомиться, но мне пора.

– У тебя не было планов, – почти шипит мама.

– Появились.

Андрей тоже встает:

– Я тебя провожу.

– Я умею вызывать такси.

Не обращая внимания на испепеляющий взгляд матери, искреннее веселье ее друга и идеального по всем фронтам его сыночка, иду к выходу. Но у гардероба мне приходится задержаться, и именно там меня догоняет Андрей.

Помогает надеть пальто и сообщает примирительно:

– Не злись, Лада.

Мне хочется заорать, чтобы он перестал называть меня по имени, но адекватность и вежливость все же берут верх. Поэтому я только шумно вздыхаю.

– Давай так, – он склоняет голову на бок, – я подвезу тебя до дома, а по дороге извинюсь, что мы так на тебя напали. Потом ты просто уйдешь, а я буду рад, что не остался в твоих глазах чудовищем.

Нахмурившись, я смотрю через стеклянные двери ресторана на улицу.

Парень добавляет:

– Смотри, снег пошел. Скорее всего, ты будешь долго ждать такси, и не получится сбежать от мамы так стремительно, как тебе хотелось.

– Господи…Ладно! – Я выставляю ладонь, чтобы дистанцироваться, и проговариваю быстро: – Просто отвозишь домой, и все. Никаких поездок в Куршевель, и телефон я не дам.

Он кивает, и вместе мы выходим на улицу. Меня подгоняет иррациональное ощущение преследования, как будто моя мама и правда может броситься следом, чтобы тут же запаковать меня в чемодан и отправить в горы кататься на лыжах с богатым красавчиком, который, очевидно, на ее взгляд – моего уровня. Андрей же, кажется, рад тому, что продавил меня и стремится закрепить нашу договоренность.

А может быть, я зря его демонизирую.

Потому что в машине парень действительно передо мной извиняется, говорит, что не хотел быть слишком настойчивым. И что был уверен – я тоже знаю о сегодняшнем вечере, как и он.

Потом замолкает и немного прибавляет громкость радио, считывая мое нежелание разговаривать. Так и едем до самого дома.

– Вот, – произносит Андрей мягко, – как и обещал.

Я киваю и, помедлив, все же говорю:

– Извини, если обидела. Разозлилась на маму.

– Я понял. Ничего страшного. Кстати, Лада!

Последнее слышу, когда уже выбираюсь на улицу, и мне приходится склониться, чтобы заглянуть в салон.

– Да?

– У меня и так есть твой телефон.

Я недоверчиво хмыкаю, но ничего не отвечаю и захлопываю дверь. Просто потрясающе. Моя мама бьет все рекорды.

Иду к подъезду и вдруг замечаю в ряду припаркованных машин одну знакомую. Она стоит чуть дальше, чем обычно, но бэху Матвея я узнаю сразу. Сначала круглые глазки-фары, а затем и номера. Сердце в груди леденеет, мгновенно останавливая ток крови, и я чувствую, как холод охватывает все мое тело, начиная с кончиков пальцев.

Стрелков затонировал даже лобовое стекло, и я не вижу его, но чувствую, что он точно сидит внутри. И смотрит.