Текст книги "Серотониновая яма (СИ)"

Автор книги: Юля Артеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

– Дим, – мрачно отзывается Кир Вадимыч, – давай-ка не пугай.

– Я говорю, как есть. И охреневаю вообще, как можно было это пропустить. Ладно… – он растирает лицо ладонями, а в комнате повисает гнетущая тишина.

Поверить не могу в то, что это все действительно происходит. Мне страшно до тошноты и кругов перед глазами.

Дмитрий Андреевич же возвращается к своей обаятельно улыбке и бодрому голосу, который на каком-то глубинном уровне вселяет надежду.

Говорит:

– Ничего страшного. Птенчик хорошо прятался, но мы его поймали, да, Стрелков? Ирина, вы пока можете посмотреть сайт ребы, она платная, но с вас денег не возьму. Только сына.

– Хорошо, – отзывается она так тихо, что я едва ее слышу.

– Давайте-ка теперь девочки выйдут, а мальчики сходят пописать. Стрелков, придется постараться, катетер же не хочешь? Это неприятно, друг мой.

И я опомниться не успеваю, как оказываюсь в коридоре вместе с мамой Мота. У нее в руках телефон с открытой страницей клиники, в моих – по-прежнему я сама. Потому что если разожму ладони и отпущу себя, то рассыплюсь, я это точно знаю.

Глава 39

Матвей

Мне всегда казалось забавным сранивать свое внутреннее самоощущение с парком аттракционов. Но так вышло, что его больше нет. Не закрыт на зиму и даже не заброшен. Его просто нет. Как не существует ничего, что я о себе знал или каким себя представлял.

Мозг каждого человека стремится к удовольствию и избегает боли, это база, которая нужна нам, чтобы выжить. Моему же мозгу приходится изобрести другой механизм для сохранения жизнедеятельности. Он просто отключается. В моем новом мире не существует ничего: ни боли, ни радости, ни смыслов. Если бы функция дыхания не была автономной, то и она бы прекратилась, однако я все еще тут.

Блеклым взглядом я смотрю на окно. Не за окно. На.

Белая рама, блики стекла.

Ничего больше.

Как и я. Две руки, две ноги, мышцы, которые я старательно прокачивал в маленьком спортзале. Но там, внутри, за кожей, за кровеносными сосудами, за жилами – пустота. Никаких признаков человека, кроме физического присутствия.

Слышали про серотониновую яму? Я в серотониновом овраге. Я, как бур, искал свой серотонин, разрывая землю, но опускался все ниже, до самого ядра планеты.

Вчера король мира, сегодня дохлая мышь. Раздавленный таракан. Знаете, что у тараканов нет мозга? Только нервные узлы. Я весь – нервный узел.

Вчера у меня было все. Друзья, девушка, в которую я влюблен, учеба. Я сам, в конце концов. Сегодня нет ничего. Это серотониновая кома. Я израсходовал его весь.

Вокруг что-то происходит, но я сознательно разрываю все контакты с реальностью. Слышу голоса, но не пытаюсь разобрать, о чем они говорят. Вижу лица, но не обращаюсь к памяти, чтобы понять, кто это.

Я ничего не хочу. И жить мне тоже не хочется. Совсем.

***

Дверь открывается и заходит Дмитрий Андреевич. В руках у него пакет, на лице – раздражающе широкая улыбка.

Говорит:

– С новым годом, птенчик.

Я откладываю книгу и отзываюсь ровно:

– И вас тоже. Уже вышли на работу?

– Нет. Я здесь не как врач. Можно? – спрашивает он и, не дожидаясь ответа, двигает стул ближе к моей постели и садится.

– А как кто?

– Да так, по-дружески решил заскочить к тебе.

Смотрю на него безо всяких эмоций. По-дружески. Когда мы успели подружиться, ума не приложу. Кивнув на пакет, интересуюсь:

– Что внутри?

– Передачка. Извини, пришлось проверить на предмет запрещенки.

– Сиги вытащили?

Психотерапевт улыбается и качает головой:

– Нет. Сигареты на месте, курить не запрещено. Здесь вообще достаточно лайтовые порядки.

– Поэтому у вас решетки на окнах?

– Прозрачные поликарбонатные? – уточняет, иронично приподняв брови. – Они изнутри открываются, я тебе покажу.

Я уязвленно отворачиваюсь. Мое состояние только начинает приходить в какое-то подобие нормы, но в голове столько мыслей, и они так неповоротливо ворочаются, задевая друг друга, что мне сложно понять хоть одну из них. Решетки меня обижали, да. Теперь кажется, что это глупо.

– Матвей, – Дмитрий Андреевич ставит пакет на пол и упирается локтями в свои острые колени, подаваясь ближе, – ты можешь курить, можешь выходить из палаты, можешь попросить в консультантской телефон, и тебе без проблем его дадут. Ты можешь даже выйти отсюда и никогда больше не возвращаться.

– Да?

– Да. Хочешь? Никто тебя не держит. Ну, разумеется, в том случае, если у тебя нет желания жить, как нормальный человек. А так – пожалуйста.

Избегая его проницательного взгляда, я начинаю вертеть книгу в руках. Потом ворчу:

– Библиотека у вас тут хреновая.

– Скажу волонтерам, они у нас деятельные, притащат что захочешь.

– Ну прям все?

Он хмыкает:

– Все, разрешенное законом Российской федерации.

– Что мне дают? – спрашиваю хмуро, резко меняя тему.

Но Дмитрий Андреевич, конечно, понимает, о чем я.

Отвечает:

– Нормотимики. Виталя должен был тебе объяснить.

– Виталя, – передразниваю со смешком, а потом раскрываю руки, чтобы показать масштабы своего психиатра, – там целый ВИТАЛИЙ АДАМОВИЧ.

Рассмеявшись, мужчина откидывается на спинку стула. Соглашается легко:

– Но он добрый, охренеешь просто. Про нормотимики объяснял? Ты не понял?

– Хотел сравнить версии.

Он понимающе произносит:

– Ладно. Это стабилизаторы настроения. Твоя психика и так склонна к перепадам, но ты очень сильно раскачал себя, Мот. Нужно для начала просто замедлить эту адскую карусель.

От знакомого сравнения, которое я и сам использовал так часто, не сдерживаю улыбки.

Дмитрий Андреевич продолжает:

– Никто не хочет накачать тебя до потери сознания и удерживать тут силой.

– Не каждый день попадаешь в психушку, – пожимаю плечами. – Когда все вокруг заверяют, что хотят мне помочь, чувствую себя в триллере.

– Понимаю. Это, кстати, не психушка. Туда ты бы загремел, если бы лежал достаточно долго, чтобы напугать свою мать. Она бы позвонила в скорую, приехала бы линейная бригада и вызвала уже спецбригаду. И вот тогда-а-а, дорогой мой друг, ты бы оказался не в таких сказочных условиях.

– Спасибо, – выдавливаю через силу.

Он склоняет голову на бок и улыбается мне искренне. Говорит:

– Свои «спасибо» можешь затолкать себе в задницу. Мы тебя просмотрели, а я не люблю чувствовать себя виноватым.

– В центре меня направляли к психотерапевту.

– Плохо направляли. К тому же с депрессией. А это не она.

Помолчав, произношу негромко:

– Виталий Адамович сказал, мое…состояние сложно диагностировать. Никто не жалуется на слишком хорошее настроение.

– Верно. У тебя есть вопросы?

Задумавшись, снова верчу в руках книгу. Есть ли у меня вопросы. Да, примерно миллион, включая тот, где я искренне хочу понять, зачем мама меня оставила. Но я выбираю более безопасный и, как мне кажется, самый насущный.

– Когда мне можно будет домой?

– Через несколько дней. Обсудим с Виталей, ладно? Но ты можешь задержаться, если почувствуешь, что не вывозишь.

– Нет, я… – вздыхаю, пытаясь подобрать слова. – Не скажу, что в полном, но я в порядке.

– У тебя впереди долгий путь.

– Знаю.

– Ладно, Стрелков, я погнал. Разбирай подарочки. Там…интересно.

Дмитрий Андреевич поднимается и, по-отечески потрепав меня по голове, идет к двери. Прежде, чем выйти, уточняет:

– Насчет посещений не передумал?

– Нет. Пока чувствую, что так лучше для меня.

– Понял. Принял. Пока, Матвей.

Он уходит, а я еще какое-то время сижу неподвижно на своей кровати. Уверен, что мама передала мне что-то, но интересует меня, конечно, другое. Есть ли там что-то от Лады. Я пойму, если нет, но…

Пока я не заглянул в пакет, мир вокруг ощущается вполне безопасно. Как кот Шредингера, который одновременно и жив, и мертв. Я сказал, что не хочу, чтобы ко мне кто-то приезжал, потому что так лучше для моего состояния. Но на самом деле при таком раскладе Егорова не может ко мне приехать, даже если захочет. А если не захочет…это будет больно. Даже несмотря на то, что я считаю, что эта девушка заслуживает кого-то более достойного. Как минимум, более здорового. Но если бы она захотела…если бы только смогла остаться рядом, я бы дал ей все и даже больше.

С тяжелым вздохом я тянусь за передачкой и вытряхиваю содержимое на кровать. Коробку с изображением мультяшного быка я вижу сразу и, закрыв лицо руками, пытаюсь не разрыдаться. И все равно плачу, как пацан, испытывая колоссальное облегчение. Утерев слезы рукавом, я открываю подарок. Внутри пазл, скетчбук, набор карандашей и какой-то мешочек из ткани. Развязываю на нем шнурок и достаю…черный кружевной лифак. Рассмеявшись, я открываю маленький конверт, который выпадает следом, и читаю записку.

«Кошки такое носят. Не дарю, просто отдаю на хранение. Вернешь при встрече, мой бычара. Люблю».

Глава 40

«Несколько» обещанных мне дней плавно превращаются ровно в семь, зато при выписке и мой психиатр, и вездесущий Дмитрий Андреевич остаются спокойны за меня. Последний вообще лично отдает мне мои вещи и доводит до дверей клиники. Я нерешительно останавливаюсь на пороге, зажав в руке свой неработающий телефон. За все время я попросил его только один раз. Там же, в консультантской подключил к зарядке, еле дождался включения, потому что каждую секунду боялся передумать, и написал Ладе только одно сообщение о самом главном. После выдернул шнур и отдал смартфон обратно.

– Ну что, готов? – спрашивает Дмитрий Андреевич, сжимая мое плечо.

– Да.

– Не обижайся, но я буду тебя контролировать.

Хмыкаю:

– Разве это не задача консультанта?

– Задача консультанта – это поддержка, мотивация, социальная адаптация. Он твой проводник. А я тебе по жопе надаю, если не будешь выполнять рекомендации.

– Понял, – улыбаюсь. – Надеюсь, доставать ремень вам не придется. Я правда настроен на выздоровление.

Дмитрий Андреевич поправляет меня мягко:

– Его не будет.

– Да…все еще путаюсь в формулировках.

Мужчина за плечо притягивает меня к себе и крепко обнимает. Заверяет:

– Все будет хорошо. Если ты сам этого захочешь.

Отстранившись, я отвожу глаза и старюсь проглотить болезненный ком в горле.

– Я хочу, – отвечаю.

– Тогда ждем тебя через два дня в центре.

Мы прощаемся за руку, и я выхожу на улицу. Зябко поежившись, натягиваю на голову капюшон толстовки и лезу в карман за сигаретами. Все это время смотрю за бэхой на парковке у клиники. Пятерка Г30, красотка невероятная. Классная тачка, но тяжеловата, конечно, особо на такой не погоняешь. А когда с водительского места вдруг выбирается Мирон Андропов, у меня натуральным образом отваливается челюсть. Огонек зажигалки замирает, так и не приблизившись к сигарете. Когда становится слишком горячо, я шиплю и встряхиваю рукой.

Растерянно оборачиваюсь на приоткрытую дверь, откуда торчит голова Дмитрия Андреевича.

Я уточняю:

– Он что здесь делает?

– Его не было в твоем расстрельном списке, – пожимает плечами

– Да потому что я его на хрен не знаю толком!

– Эй, Стрелков! – кричит тем временем парень. – Беги обниматься!

Закатываю глаза и выдаю мучительный стон.

Говорю:

– Господи, я лучше пешком дойду…

Психотерапевт смеется. Подбадривает:

– Давай, Мот, не сопротивляйся. Когда тебе помогают, это не стыдно. Научись принимать.

Я раздраженно цокаю и снова прикуриваю, на этот раз успешно. Идиот Андропов орет:

– Матвей, я тебя люблю, конечно, но с сигаретой в машину не пущу!

– Я безумно расстроен, – буркаю, затягиваясь, – придется ехать на метро.

– Не, мы тебя проветрим. А лучше выброси бяку.

Делаю пару затяжек и выкидываю окурок. Под внимательным взглядом Дмитрия Андреевича, который чувствую спиной, иду к бэхе. Усаживаюсь на пассажирское, а спортивную сумку с вещами кидаю назад.

Говорю:

– Если хочешь меня выбесить, имей в виду, я на препаратах.

– То есть не втащишь? – скалится Мирон.

– То есть нет.

– Жаль.

Я тяжело вздыхаю и отворачиваюсь к окну. Пожевав губу, пока Андропов выезжает с парковки, решаю все-таки уточнить:

– Илона прислала?

– Это коллективное решение. Твой…наставник сказал, что у клиники не должен появляться никто из списка, а остальное его не волнует.

– Хитро.

– Расслабься, братан. Представь, что я таксист. Только не забудь поставить пять звезд, – и, кинув на меня быстрый взгляд, улыбается.

Ни за что в этом не признаюсь, но, кажется, я рад видеть этого парня. Я не хотел, чтобы меня кто-то встречал, но видеть знакомое лицо чертовски приятно. Наверное, Дмитрий Андреевич это предугадал.

– Твоя машина? – спрашиваю.

– Не, батина.

Я удовлетворенно киваю. Мирону она не подходит, у него другая натура, не такая тяжеловесная. С сожалением вспоминаю свою бэху. Понятия не имею, в каком она сейчас состоянии, но что гораздо важнее – не знаю, смогу ли когда-нибудь сесть за руль. Мой психиатр насчет дальнейших перспектив ответил уклончиво, но сейчас водить мне сто процентов нельзя. От этой мысли становится неожиданно больно.

Задумавшись, пялюсь на свои сцепленные ладони. Без колес, но на колесах. Интересно перевернулась моя жизнь.

– Тебя домой отвезти? – интересуется вдруг Мирон.

– Да, а куда еще?

– Ну-у-у, – тянет он, глядя на дорогу, – не знаю. Может, к девушке. Это я так, навскидку, просто варианты перебираю.

Я отрицательно качаю головой:

– Нет, я…даже не знаю, где она сейчас.

– У подруги, – выдает тут же Андропов.

– Ты-то откуда такой осведомленный, – огрызаюсь вяло.

– Просто передаю информацию.

– Ты не только таксист, но еще и почтальон?

– Я многофункциональный.

Сунув руки в карманы куртки, смотрю на сугробы, мелькающие за окном. Пока я отдыхал в ребе, было несколько сильных снегопадов. Через прозрачные решетки видел, как этот город переодевается в белое, притворяясь невинным. Мне же слишком хорошо понятно, какой потрепанный наряд скрывается под этой красивой шубкой.

В машине играет какая-то песня, но я не особенно вникаю в смысл, но как будто издалека до меня все равно долетают строчки «Стакан наполовину полон? Или пустой? Полон? Полупустой?». (NIKER – povest’)

– Ладно, – произношу тихо. – Отвези к Ладе. Я заряжу телефон?

– Без проблем.

Но кабель я не подключаю до самого дома Веты. Только когда останавливаемся у нужного подъезда, я включаю смартфон и, не читая никаких сообщений, сразу звоню Егоровой. От протяжных гудков леденеет все нутро, а сердце тяжело долбит в ребра.

– Алло? – раздается наконец из динамика ее нежный голос. – Мот?

– Спустишься? – выдавливаю хрипло.

– Сейчас! – выпаливает взволнованно. – Я у Ветки, ты же знаешь, да?

– Да.

Сбрасывая, я выхожу из машины. Привалившись к теплому боку бэхи, достаю сигареты, но тут же возвращаю их обратно в карман. Не хочу вонять табаком, когда увижу Ладу. Даже если она захочет со мной расстаться, пусть лучше запомнит меня хотя бы чистеньким.

Дверь подъезда распахивается, несмотря на свой вес, довольно стремительно. Не знаю, сколько силы в этой девочке, моральной или физической, но, кажется, гораздо больше, чем я предполагал. Егорова даже в спортивном костюме и коротком пуховике выглядит как богиня. Распущенные светлые волосы разметались по плечам, губы приоткрыты, а голубые глаза горят почти как у кошки от вспышки.

Застываем оба. У меня за грудиной все ломит от того, какую чудовищную нежность к ней я сейчас испытываю. Я так скучал, я подыхал просто в своей палате, но я не смел ей об этом сказать.

Проходит, наверное, около ста часов, прежде чем Лада срывается с места. Едва успеваю раскрыть руки перед тем, как она влетает мне в грудь, пригвоздив к машине. Обнимает так сильно, что мне физически становится больно. А потом отстраняется и раскрытой ладонью бьет меня по щеке. Удар обжигает.

– Что за конченное сообщение ты мне прислал, Стрелков?!

Парализованный шоком, я молчу, пока Егорова обхватывает меня за шею и прижимается к моим губам своими.

Бормочет прямо мне в рот сбивчиво:

– Что значит «я все пойму»? Что за «ты достойна лучшего»?! Я достойна лучшего, но для меня лучшее – это ты, ясно тебе?!

– Ясно…Лада, девочка моя…Люблю. Я тебя люблю. Я же это тоже написал? – выдаю так же рвано, перемежая все поцелуями.

– Спасибо, что догадался! Какой ты дурак у меня, я просто в шоке.

И я смеюсь. Искренне и беззаботно. Совсем как раньше.

Глава 41

Мы целуемся как безумные, и эта аналогия не так уж далека от правды. Потому что с головой у меня, объективно, не все в порядке, но с этим нам обоим придется как-то жить.

Изголодавшись, я стремлюсь ощупать Егорову сразу везде. Но, разумеется, в рамках разумного. Обхватываю ее талию, приподнимаю худи, чтобы коснуться гладкого живота, глажу по спине. Воровато скользнув ладонью ниже, сжимаю ягодицу через спортивные штаны, но слишком хорошо помню, как ощущается это же самое место безо всякой одежды.

– Лада, я так скучал, – шепчу ей на ухо. – Постоянно о тебе думал. Я правда готов отпустить, не потому что идиот, а потому что не имею права держать тебя.

– Замолчи, – прерывает резко и для верности, видимо, накрывает мой рот ладошкой.

Смотрю в ее глаза и читаю там страх. Конечно, она боится…Но, кроме этого, я вижу много теплых эмоций. Искренность, радость, волнение, желание. Любовь, в конце концов.

Разомкнув губы, я высовываю язык и провожу им по ее пальцам. Взвизгнув от неожиданности, Егорова убирает руки и пытается отстраниться, но я держу ее крепко.

Ткнувшись носом в шею Ладе, я глубоко вдыхаю. Дурею моментально от того, как потрясающе она пахнет, и в этот момент даже нормотимики не способны стабилизировать мое состояние. Сердце трепыхается беспорядочно, кровь нагревается, а все мышцы сводит сладкой судорогой. Мне так ее хочется…Целиком и во всех смыслах.

Стараясь взять себя в руки, я произношу тихо:

– Нужно поговорить, Лад. Ты должна все знать.

– Мот… я в курсе диагноза.

– Я боюсь, что ты не понимаешь.

– Перестань со мной бороться, – отвечает строго, но ласково.

Я тяжело вздыхаю. Глажу Егорову по волосам, они такие гладкие, так приятно пахнут, это какие-то волшебные в своей простоте ощущения. Я пропускаю светлые кончики через пальцы и целую ее в лоб.

Говорю:

– Просто хочу быть честным с тобой.

– Хорошо, давай поговорим, – произносит беспечно.

А потом вдруг открывает заднюю дверь, сдвигает мою сумку в сторону и забирается в машину. Я заглядываю в салон и обескураженно уточняю:

– Сейчас?

– Ну, нет. Минут через тридцать? Сколько ехать до твоего дома? Давай, иди сюда.

И смотрит на меня из-под ресниц. Слегка запоздало понимаю, что последнюю фразу специально копирует с меня. Призывный взгляд сбивает с мысли. Тогда я улыбаюсь и просто сажусь рядом с ней.

Андропов тем временем замечает иронично:

– Сосались вы, а покурить хочется мне.

– Ты же не куришь, – буркаю, обнимая Ладу за плечи.

– Прикинь, как это было горячо! Я аж глазки закрыл.

Егорова смеется и протягивает руку между сидений, чтобы толкнуть его в плечо.

Укоряет:

– Мирный, не козли.

– Только если ради тебя, Ладушка, – тянет почти нараспев Андропов.

– «Мирный»? «Ладушка»? – уточняю сдержанно. – Вы когда так подружились?

Егорова фыркает и жмется ко мне, обвивая руками талию под курткой. Говорит:

– Ты удивишься, но с ним даже твой Ося почти подружился.

– Каким образом?

– Да так, – отвечает уклончиво. – Мы тут немного пошустрили, пока тебя не было. Ты Мирона только ругаешь, а он вообще самый первый заметил мою симпатию к тебе. Помнишь, как оставил нас вдвоем?

– Слышал? – отзывается Андропов весело. – Цени меня, Стрелков! Я – купидон.

Отзываюсь беззлобно:

– Хренапидон.

Я обнимаю Ладу и, подхватив ее ноги, перекидываю через свое колено. Зарывшись лицом в ее волосы, закрываю глаза и замираю. Я все еще ей нужен…Даже после психиатрички. Дмитрий Андреевич может говорить что угодно, да и я сам знаю, что эта реба не для таких, как я. Она для людей с зависимостью, преимущественно молодых, я старался ни с кем не заводить близких отношений, но немного общался с парнями и девчонками в столовой и на перекурах. Но это все равно клиника, куда меня положили с диагнозом. Я пытаюсь не строить иллюзий.

Пока едем, кажется, даже задремываю. Мы пока только ищем правильную дозировку и препараты, которые мне подойдут, и иногда я чувствую сонливость с утра, а вечером, наоборот, не могу вырубиться без таблетки. Но сейчас я ощущаю, что искренне расслабляюсь. Мне так хорошо и уютно, как давно не было, поэтому, окутанный запахом Лады, ощущая ее рядом с собой, я засыпаю.

– Хороший мой, – слышу сквозь дрему.

– М?

– Приехали.

– Матвей, с тебя пять звезд. Ну или жертвоприношение, – кидает Мирон через плечо. – Там уж сам выбери.

Потягиваюсь, растирая веки и спрашиваю:

– Принимаешь агнцев или девственниц?

– Лучше проваливай из тачки, придурок, – хмыкает он.

Жду, что Андропов докинет какую-нибудь шутку про Ладу, но он молчит. И я думаю о том, что этот парень просто прикидывается шутом, а на самом деле всегда чувствует, когда и что следует говорить.

Пожимаю ему руку и, искренне поблагодарив, я выбираюсь на улицу.

Пока идем к дому, Лада болтает:

– Твоя мама сегодня работает. Она вообще очень хотела тебя встретить, но какой-то Артур, которого она материла последними словами, заболел, и вариантов не было. Пришлось выходить.

– Да не болеет он, – усмехаюсь. – Просто каждый раз бухает до утра, а потом пишет в чат, что его свалил неизвестный науке вирус.

– Это твоя мама тоже рассказала, – отзывается Егорова весело.

Мы поднимаемся на этаж, я открываю дверь квартиры, слушаю интонации Лады и не могу отделаться от ощущения, что она очень старается.

Так что, когда разуваюсь, а мой ангелочек развивает бурную деятельность на кухне, хлопая дверцами и выгружая из духовки шарлотку, я не выдерживаю.

Говорю:

– Сядь, пожалуйста.

– Но тут пирог…

– Лада, присядь, я не голоден.

Растерявшись, она вытирает руки полотенцем и оглядывается вокруг себя. Потом, аккуратно свернув махровый прямоугольник уголок к уголку, все-таки опускается на стул.

Ухватившись за сидушку стула, я двигаю его к себе вместе с Егоровой. Она улыбается над этим маневром и вскидывает на меня взгляд.

Спрашивает:

– Что?

– Во-первых, я не опасен.

– Мот, ну что за глупости ты…

Не слушая, продолжаю говорить, прерывая ее:

– А еще я не хрустальный. Отношения со мной не будут простыми, но я хочу, чтобы ты в любом случае оставалась собой. Со мной можно быть грустной, и быть злой тоже можно, и растерянной.

Лада молчит, и я беру ее за руки. Произношу мягко:

– Нам будет сложно, но мы можем научиться. Быть вместе. Давай я расскажу про себя?

Она кивает. Задумчиво выпячивает губы, глядя на меня, и подтверждает тихо:

– Давай.

– Привет, Лада. – Сжимаю ее ладони. – Я Матвей, у меня циклотимическое аффективное расстройство. Это как биполярное, только чуть полегче. Хорошая новость для всех нас.

Улыбаемся друг другу синхронно. Приободренный ее реакцией, говорю дальше:

– У меня бывают депрессивные фазы и гипоманиакальные. Если все будет хорошо, то и периоды относительно ровного настроения мы тоже застанем. А так я могу быть либо злым, уставшим и грустным. Либо крайне деятельным, активным и су-у-упер позитивным.

– Я видела тебя во всех состояниях, – замечает она резонно.

– Да. Но так будет всегда. Бесконечная карусель, понимаешь? Если в день нашей свадьбы я буду в депрессии, то, скорее всего, искренней улыбки на фото ты не увидишь.

Рассмеявшись, Лада качает головой и, несмотря на то что глаза ее подергиваются влажной пеленой, произносит ласково:

– Ты идиот, Стрелков.

– Да, причем с диагнозом, – подмигиваю ей. – Кстати, наш секс тоже будет зависеть от этого.

Отпустив руки, я касаюсь подбородка Егоровой, которая пытается отвести взгляд, и не даю ей этого сделать.

Говорю:

– Я буду очень…очень хотеть тебя при гипомании, и не хотеть ничего вообще при депрессии.

Она молчит пару мгновений. А потом, изогнув одну бровь, проговаривает со значением:

– Ну, надеюсь, это будет совпадать с моей овуляцией.

Фыркнув, прикрываю глаза ладонью. Сдавленным от смеха голосом говорю:

– Лада…я же серьезно.

– А я что, нет?

– Может не совпасть, в этом и дело. Понимаешь?

– Понимаю. Что-то еще?

– Может, у тебя есть какие-то вопросы?

Подумав, Егорова интересуется:

– Как ты себя чувствуешь сейчас? Я очень испугалась, когда увидела, в каком ты состоянии был тогда…ну, когда тебя забрали.

– Я сейчас на препаратах, потому что…как мне объяснили, для меня опасно перегружать голову. А я сильно разогнался в последнее время, мои качели так колошматились об ограничители, что в конечном итоге начали вертеть «солнышко» без остановки. Поэтому новость, которую мне любезно подкинула бабка, спровоцировала срыв.

Лада поднимает руки и нежно гладит меня по щекам, едва касаясь кончиками пальцев. Приятно и немного щекотно.

Потом говорит:

– Я знаю, что именно она тебе сказала.

Бам. Моя вагонетка резко тормозит, и я налетаю грудью на защитный поручень. Поморщившись от боли так, как будто бы она физическая, переспрашиваю:

– Знаешь?

– Да, твоя мама рассказала. Мы много общались последнее время.

– Странно, что ей не пришло в голову, что я должен сделать это сам.

– Мот…

– Что? Ты так не думаешь? Не я должен подобрать слова, чтобы объяснить тебе, какой я ублюдок?

Резко вдохнув, она выдыхает с возмущенным «ах» и толкает меня в грудь. От неожиданности качнувшись назад, я упираюсь спиной в стол и смотрю на Ладу с мрачным удивлением.

Ворчу:

– Ты стала часто меня бить. Это считается за абьюз?

– Не смей говорить такие вещи о себе. Какая разница, кто твой отец?

– Разница есть, Лада. Или ты думаешь, что этот прикол, – я стучу себя по виску пальцем, – с потолка взялся? От папочки прихватил. А кто знает, что еще?

– Прекрати. Ты потрясающий, Матвей. Сам по себе. Разве ты от бабушки ничего не мог унаследовать? А она, кажется, не самый приятный человек, в отличие от тебя.

Я замолкаю, нацеливая на нее тяжелый взгляд. Это мне предстоит долго и муторно прорабатывать с психологом, поэтому сейчас я решаю тему не развивать. В этом вонючем и топком болоте мне нужно барахтаться в одного.

И не самым виртуозным способом меняю тему:

– Короче говоря, мне нужно быть хорошим мальчиком. Соблюдать режим дня, правильно питаться, заниматься спортом, не пить энергетики, – здесь Егорова улыбается и вскидывает кулаки в победном жесте, – ложиться спать вовремя, посещать психиатра и психотерапевта. И, может быть, потом смогу обходиться без таблеток. Периодами или постоянно, неизвестно. Каждое расстройство у каждого отдельного человека всегда ведет себя по-разному. Это игра в долгую, притом очень непредсказуемая. И, конечно, это передается по наследству.

Лада склоняет голову на бок и смотрит на меня хитро:

– Да, я читала. И это не гарантия.

– Но фактор риска.

– А еще зависит от того, в какой семье растет ребенок. В твоем детстве стресс зашкаливал.

Я заправляю прядь ей за ухо и, скользнув пальцами по шее вниз, интересуюсь:

– И зачем ты об этом читала?

Егорова подается ближе и доверительно сообщает мне на ухо:

– Было любопытно. Про детей. Кажется, ты беспечен в вопросах предохранения. До сих пор помню твой голый зад, когда ты искал презервативы.

Испытывали когда-нибудь возбуждение, смущение и веселье одновременно? Классное сочетание.

Тщательно сдерживаясь, я отстраняюсь, чтобы посмотреть ей в глаза. Спрашиваю ровным тоном:

– Ты хорошо подумала? Все еще хочешь быть со мной?

– Да. И да.

– Ты сумасшедшая девчонка, Лада. Знаешь?

– Недавно узнала. – Она кладет ладони мне на бедра и опирается на них, задумчиво глядя вбок. – А кстати, какая у тебя фаза сейчас?

– Мы пока не нашли правильную дозировку препаратов, так что все немного запутанно.

– Это значит, что ты меня хочешь? Или нет?

Хмыкаю:

– Мне восемнадцать, и мы не виделись почти две недели. Я бы хотел тебя и в депрессии.

– И очень грустно трахался? – уточняет невинным тоном.

Не выдержав, я ржу. Громко, от всей души, выкинув из головы все лишнее. Восклицаю:

– Лада! Ангелы так не выражаются!

– Значит, я демоненок.

Вижу, как она смотрит на меня, и дальше играть в долбанутого джентельмена уже не могу. Обхватив ее за талию, вынуждаю сесть мне на колени. Подцепив край футболки, тяну ее наверх и, после откинув в сторону, на долгие секунды залипаю взглядом на грудь своей девушки.

Спрашиваю:

– Где белье?

– Тебе отдала. Ты не получил?

– Получил…

Егорова кладет ладони мне на плечи и делает легкое движение бедрами мне навстречу. Наклонившись, шепчет:

– Я тоже не хрустальная, Мот.

Прикрыв глаза, я откидываю голову назад, позволяю хриплому стону слететь с губ, чтобы Лада тут же подобрала его своими. И перехватываю инициативу. Пытаюсь если не вспомнить, то хотя бы заново узнать, какой я на самом деле. Как могу жадно целоваться, прерываясь на то, чтобы стащить с себя футболку, как люто завожусь от того, что Егорова касается ладонями моей груди и живота, как забываюсь и больно врезаюсь плечом в дверной откос, пока пытаюсь найти вход в собственную спальню.

Мне кажется, что это нужно нам обоим. Обнулиться, упасть до базовых инстинктов, снять вместе с одеждой всю броню. На этот раз Ладе не больно, и я изо всех сил стараюсь сделать так, чтобы было максимально хорошо.

Прошу хрипло:

– Говори со мной. Так нравится?

Она вцепляется мне в шею пальцами, выдыхает в губы коротко и горячо:

– Мот.

– Так? Еще?

Зажмурившись, Егорова застывает всем телом, а потом очень тихо и протяжно стонет. Искренне. Такое не сыграешь, я это отчетливо понимаю и потому счастливо улыбаюсь. Ей со мной хорошо, хотя бы в эту секунду, но по-настоящему. А дальше мы всему научимся.

Но уже через несколько минут мой вагончик срывается с пиковой точки американских горок, устремляясь вниз, когда она, пристроив голову у меня на груди, произносит:

– Мне тоже надо кое-что тебе рассказать.