Текст книги "Чайный Мастер. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

Соавторы: Росс Никулин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

Глава 5

Горький, вяжущий, сводящий скулы до зубного скрежета вкус – вот что я ощутил первым делом. Ещё не поняв, где я и кто я, рефлекторно сглотнул, потому что кто-то настойчиво вливал мне в рот эту дрянь, придерживая ладонью затылок.

Я проглотил и тут же зашёлся кашлем, выгибаясь, потому что горечь встала поперёк горла комом.

– Не дёргайся, – прохрипел надо мной знакомый голос, и сухая рука вдавила меня обратно в циновку. – Жар у тебя. Лежи, кому говорю.

Марвин. Я узнал его по голосу и, разлепив веки, увидел над собой размытое, качающееся пятно, в котором с трудом собрались борода, кустистые брови и повязки на руке, поднёсшей к моим губам плошку.

Я попытался разлепить веки, но свет, бивший из кухонного окна, ударил по глазам калёным железом, из-за чего они мгновенно заслезились. Мысли путались, я чувствовал, как по вискам и спине катятся крупные капли пота, а одежда неприятно липнет к телу. Сбоку, прямо у самой шеи, я ощутил слабое шевеление и прерывистое дыхание Рау, который мелко подрагивал и явно пребывал в таком же паршивом состоянии.

С трудом подняв руку, я вцепился в рукав кафтана Марвина и попытался приподняться, игнорируя ломоту в суставах.

– Чай… – выдавил я сипло, будто мне песка в рот сыпанули. Я сглотнул, проталкивая остатки лекарства дальше, и договорил: – Чай Нагии надо отдать. Её обоз… сегодня уходит.

И попытался встать.

Ладонь Марвина легла мне на грудь и с лёгкостью придавила обратно, и я глухо выругался про себя, чувствуя собственное бессилие.

– Не глупи, сказано тебе. Лежи и не рыпайся.

– Марвин! – процедил я сквозь зубы, не заметив, как сорвался на «ты», начисто забыв, что снаружи-то я всё ещё тощий мальчишка, которому старик в деды годится. – Это ты не глупи! Без Нагии мы…

– Не учи меня, как дела вести, щенок! – рявкнул он, и брови сошлись в одну седую полосу. – Минка уже ушёл с первой партией. Вернётся – заберёт вторую.

Я замер, пытаясь уложить это в гудящей голове, и уставился на него снизу вверх, а он смотрел на меня в ответ.

Тело горело, в груди словно ворочался раскалённый уголь, но я снова попытался сесть, упираясь локтями в жёсткую солому циновки.

– Я помогу ему, – прохрипел я, чувствуя, как перед глазами плывут серые круги. – Мне нужно самому поговорить с Нагией, чтобы она поняла ситуацию.

– Брат, – раздался от очага звенящий сталью голос Лиры. – Ты в кого такой упрямый уродился?

Я только сейчас заметил сестру, которая стояла у огня и помешивала что-то в небольшом котелке.

Марвин фыркнул себе в бороду – коротко, понимающе, – будто знал ответ на этот вопрос куда лучше меня самого.

– Вы не понимаете, – прошептал я, тяжело хватая ртом воздух. – Я заказ не выполнил до конца, там не хватает трёх бурдюков. А Минка могут просто не пустить к ней.

На кухне на мгновение повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев да моим свистящим дыханием.

– В случае чего, – прохрипел я, – у меня получится с ней договориться, в отличие от Минка.

В этот момент в зале грохнула входная дверь, послышался торопливый топот, и в дверном проёме кухни появился запыхавшийся Минк.

Он тяжело дышал, по его носу катился пот, рыжие волосы прилипли ко лбу, а одежда была покрыта слоем дорожной пыли. Парень быстро оглядел нас и тяжело опустился на одно колено рядом со мной, положив крепкую ладонь мне на плечо.

– Жив, – радостно улыбнулся он.

– Что она сказала? – сипло спросил я, пытаясь проморгаться и разглядеть выражение его лица.

Минк шумно сглотнул, смачивая пересохшее горло, прежде чем ответить.

– Всё нормально. Только мне теперь вторую ходку надо успеть. Лежи, отдыхай. Потом расскажу, всё расскажу.

И, не дав мне и слова вставить, вскочил, метнулся в кладовую, – оттуда донёсся плеск, глухой стук, – и вылетел обратно с мешком на плече, с которого текло ручьём, оставляя на полу тёмную дорожку.

Видимо, парень в спешке просто накидал бурдюки в холстину прямо из бочки, не заботясь о сухости.

– Стой, – снова приподнялся я, и Минк застыл на пороге. – Я же их не подписал. Там разные…

– Да разберутся как-нибудь, – проворчал Марвин, махнув рукой. – Иди уже, Минк, время не ждёт.

Друг кивнул и пулей вылетел в зал. Снова раздался топот, грохот двери, и в лавке наконец наступила тишина, которая показалась мне оглушительной после этой суеты.

Я откинулся на циновку.

Лира смотрела на меня строго, с осуждением, поджав губы, но за этой строгостью, в самой глубине её янтарных глаз, пряталось что-то другое, заботливое и любящее. Она сильно переживала.

Марвин медленно поднялся, разминая затёкшие ноги, и направился к проходу.

– Пойду лавку открывать, – бросил он через плечо. – А ты лежи и не вздумай вставать.

Лира, ничего не говоря, зачерпнула из котелка деревянной плошкой, – над бульоном поднялся пар, – присела рядом со мной и протянула мне ложку.

Я из чистого упрямства заставил себя сесть, облокотился спиной о шершавую стену и аккуратно взял посуду из её рук.

– Спасибо, сестра. Я сам.

Улыбнуться у меня вышло скверно, – губы потрескались, – но я попытался.

Лира только грустно покачала головой и встала, чтобы налить ещё немного бульона в небольшую чашечку для Рау. Зверёк, учуяв запах еды, лениво приподнял голову и начал лакать жидкость, но делал это без привычного азарта. Только сейчас до меня дошло, что ему тоже плохо, и он болеет вместе со мной из-за нашей Связки.

Вот только – с чего бы?

Лира поймала мой взгляд и, придерживая чашечку, из которой Рау вяло лакал, пояснила с какой-то печальной улыбкой, за которой пряталось не пойми что:

– Если плохо одному, то плохо и второму, – и тут же, посуровев, добавила: – Сегодня никакой работы, брат. Мы сами с Марвином в лавке разберёмся.

Я понимал, что хотя бы Чай Тишины мне заварить и выпить всё равно придётся, и помедитировать тоже, но вслух прохрипел другое:

– Понял.

А сам, потихоньку глотая бульон, думал о том, как теперь на меня посмотрит Нагия, узнав, что заказ я не только не довёл до конца, но ещё и вместо себя прислал мальчишку. И деньги – деньги она Минку, скорее всего, не доверит, а это значит, что придётся идти самому, кланяться, объясняться, держать ответ, – как только смогу встать и не заваливаться набок.

И вот что не давало покоя.

Чем я, собственно, заболел?

– Это простуда? – спросил я тихо, чувствуя, как внутри всё горит.

Лира, придерживавшая чашку для Рау, ожгла меня злым взглядом.

– Это называется «брат – идиот», – выпалила она.

– Чего?

– Того! – она прищурилась, и в её голосе зазвенела сталь. – Ты Родник свой перегрузил. Не чувствуешь, что ли, как жар идёт изнутри?

Я задумчиво кивнул, хотя голова шла кругом от слабости.

– Переутомился, значит…

Лира тяжело вздохнула и на мгновение запрокинула голову к потолку, словно прося у неба терпения.

– Бессмертные! Дайте мне сил не прибить этого дурака, – потом снова опустила на меня взгляд, и в нём уже не было злости, одна усталость. – Не переутомился. Перегрев это. Перегрев Родника, глупый ты мой брат.

Она забрала опустевшие чашки – мою и Рау – и поставила на стол.

А меня прошиб холодный пот, когда до меня с запозданием дошло, что это за жар такой изнутри.

Получается, этот жар внутри был очень похож на слабый приступ Лиры, и я только сейчас по-настоящему понял, что она чувствует постоянно, но в десятки раз сильнее.

– Я понял, – сказал я серьёзно, уже без всякого упрямства, и лёг обратно на циновку. – Но чуть позже мне надо будет заварить один чай для себя. Марвина попрошу помочь.

Сестра сжала кулаки, помедлила секунду и коротко кивнула, принимая моё решение.

Всё то утро я провалялся на кухне.

Под боком у меня сопел Рау, – то проваливаясь в тяжёлую дрёму, то вскидываясь и снова обмякая, – а я лежал, слушал, как за стеной живёт лавка, и чувствовал себя брошенным на берег бревном.

Лира методично перемывала посуду, то и дело бросая на меня обеспокоенные взгляды, а из зала доносились приглушённые голоса редких посетителей, для которых Марвин сам заваривал чай.

– Можешь медитировать, но не гоняй энергию в Циркуляции слишком сильно, – наставительно произнёс Марвин, к полудню принеся мне пиалу с Чаем Тишины, заваренным по моему рецепту. – Тебе нужно «остудить» энергию. Понял?

Я кивнул и выпил чай, понимая, что без вливания моей собственной внутренней энергии он не обладает и половиной своей силы. С помощью Марвина, под недовольное сопение Лиры, кое-как сел, скрестив ноги, сложил ладонь к ладони и прикрыл глаза, будто уходя в медитацию.

Но первым делом мысленно спросил:

«Система, что с моим Родником?»

Тишина.

Я мысленно поморщился и зашёл с другой стороны:

«Запрос на проверку состояния Носителя». И вот это принесло плоды.

[Резерв Родника: 25/125]

[Перегрузка Родника Души: восстановление замедлено]

[Требуется охлаждение и стабилизация]

Я мысленно кивнул, принимая информацию, и попытался запустить Циркуляцию тонким, почти невидимым потоком. Это давалось с огромным трудом, потому что мой Родник сейчас напоминал раскалённый чайник, в котором на самом дне кипит вода. Эту обжигающую «воду» мне нужно было прогнать по каналам, чтобы остудить её, но руки слушались плохо.

Где-то на середине этой натужной работы я вдруг ощутил через Связку, как Рау сполз с циновки.

Приоткрыл глаза и увидел, как серебристый комок протискивается в неплотно прикрытую дверь кладовой.

А следом почувствовал, как этот наглец забрался в бочку, где до этого стояли бурдюки для Нагии. Плюхнулся в холодную воду и, что самое поразительное, блаженствовал там, раскинувшись на поверхности, лениво перебирая лапами.

Я даже опешил.

Зверёк, который обычно терпеть не мог сырость, сейчас с явным удовольствием плавал на поверхности, пытаясь охладиться. Ощущая это, я понял, что и мне жизненно необходим свежий воздух. Прочь из этой натопленной, пропахшей травами кухни, где даже дышать было нечем.

И тут вернулся Минк.

Всё такой же пыльный, взмокший, вымотанный, он ввалился на кухню и буквально сложился на пол, вытянув ноги.

– Еле поспел, – выдохнул он устало.

Марвин, я слышал, возился в зале, Лира куда-то отлучилась, – так что мы остались вдвоём.

– Минк. – Я разлепил спёкшиеся губы. – Помоги мне выйти. На улицу.

– Куда? – он аж подскочил. – Тебе лежать велено, я слышал, как Лира…

– Помоги, кому говорю, – я протянул ему руку. – В кухне я скорее сварюсь, чем поправлюсь. Мне холода надо. К колодцу.

– Лира с меня шкуру спустит.

– Хватит болтать, помогай.

Он ещё поколебался, но всё же подхватил меня под плечо и помог подняться.

Мы выбрались через дверь во двор, и меня сразу обдало свежестью, влажным духом зелени. Я жадно втянул этот воздух, будто и вправду до того дышал через раз.

Ватажники, я отметил, заняли ещё больше места, чем прежде.

Прежде их было двое-трое, а теперь весь угол между стеной лавки, каменной оградой и краешком сада был обжит: прибавилось у них и инструмента, разложенного на расстеленной коже, и трав, которые они перебирали и обмётывали уже втроём, в шесть рук, а не в четыре, как раньше.

Работали молча, споро, – но, когда мы с Минком, ковыляя, проходили мимо, старый Бер, не поднимая головы от своих корешков, обронил:

– Приболел никак, хозяин?

– Есть немного, – отозвался я.

– Может, тебе нашего «чайку» плеснуть? – усмехнулся он в усы, беззлобно, по-доброму, кивнув на закопчённую фляжку у ноги. – Враз на ноги встанешь. Проверено.

– Обойдусь, спасибо, – отмахнулся я, и Бер хмыкнул, вернувшись к работе.

Мы с Минком дошли до колодца, от каменной кладки которого тянуло приятной влагой. Я уселся на траву в позу для медитации, чувствуя облегчение от близости источника прохлады. Минк сдвинул тяжёлую деревянную крышку, которая теперь постоянно тут лежала, с натугой поработал воротом и достал ведро воды. Зачерпнув немного в ковшик, он жадно выпил и довольно крякнул.

– Ух! Освежает!

Я прикрыл глаза и тихо потребовал, чтобы ватажники не услышали наш разговор:

– Рассказывай теперь, что там у Нагии.

Минк сел рядом, привалившись спиной к колодезной кладке, сложил руки на коленях и заговорил:

– Да чего рассказывать-то. Прихожу утром, а ты лежишь в бреду, весь мокрый. Лира бледная, злющая, Марвин – не лучше. Оба на меня как накинулись, мол, не путайся под ногами, не до тебя.

Я невольно усмехнулся, представляя эту сцену.

– Они могут.

– Ага, – продолжил Минк, вытирая лоб рукавом. – Но я-то тебя знаю, ты же всю неделю только и делал, что этот заказ для той страшной женщины готовил. Не пропадать же труду.

– Получается, это была твоя идея – отнести чаи Нагии самому? – я повернул голову к другу.

– Ну да, – повёл он плечом. – Дело-то важное, ты сам сто раз говорил. Вот я и потащил их к той госпоже. Как вспомню её взгляд, когда она узнала, что заказ не весь, так дрожь пробирает, – Минка заметно передёрнуло.

– И что? – Я подался вперёд, и в груди опять полыхнуло, – по телу прокатилась волна жара, слабее, впрочем, чем поутру. – Что сказала-то?

– Пускать сначала не хотели, – признался Минк, почёсывая затылок. – Охрана на смех подняла, а как услышали, что я от тебя заказ принёс, так и провели к шатру. Страшная она женщина, Тинг. Не пойду я к ней больше. До сих пор руки подрагивают.

Значит, она всё-таки приняла бурдюки. Уже хорошо. С этим можно работать.

– Ну, я ей и выложил, – продолжал парень, – так, мол, и так, мастер без сознания, жар от него идёт такой, что в кухне дышать нечем. Она как про это услышала, так сразу подобрела, давление своё убрала.

– А оплату она передала? – спросил я, потирая ноющие виски.

Минк вывернул пустые карманы и развёл руками.

– Нет. Велела передать, чтобы ты к ней лично зашёл, как только на ноги встанешь.

– Понятно… – протянул я.

Деньги у нас пока водились, но на этом заказе я рассчитывал выручить три с половиной высокие монеты или сто семьдесят пять средних. И если прибавить те полмонеты с небольшим, что лежали у меня в тайнике, – вышло бы почти половина долга. Почти. А если взять у Нагии ещё один заказ и уложиться за оставшуюся неделю, – при условии, что я оклемаюсь, – то, глядишь, и…

Впрочем, это были только мысли. Теория. Пустые прикидки.

– Она с обозом не ушла, выходит? – нарушил я затянувшееся молчание.

– Не, – качнул головой Минк. – Там только часть каравана ушла, как я понял из разговоров охраны.

Я помолчал немного, собираясь с силами, и тихо произнёс:

– Спасибо, друг. Ты меня очень выручил сегодня.

Минк смущённо улыбнулся.

– Да не за что! – хлопнул он меня по плечу.

Я зашипел сквозь зубы:

– Можно и поаккуратнее, здоровяк…

– Ой, прости, Тинг! – он тут же отдернул руку.

– Ладно, сегодня снова без походов в Лес обойдёмся, – я перешёл на шёпот, поглядывая на ватажников. – Рау сейчас совсем никакой, в бочке отлёживается.

Минк посерьёзнел, кивнул.

– Я и один могу сходить, недалеко только, к первым…

– Нет. – Я посмотрел на него так, что он осёкся. – Один – ни ногой. И не спорь со мной, Минк. Лучше травы дозубри, тетрадь Марвина до конца пройди, толку больше будет.

Он тяжко вздохнул, всем видом показывая, до чего ему обрыдло сидеть над тетрадью, когда Лес рядом, но перечить не стал.

– Ладно. Пойду тогда. Лира у себя?

– У себя. И тетрадь там же, у неё.

Минк ушёл в лавку, а я остался сидеть у колодца, закрыв глаза и погружаясь в медитацию.

Подумал о том, как же мне повезло, что Нагия не выставила Минка взашей, что снизошла принять недоделанный заказ, но теперь мне предстояло держать ответ за невыполненный в срок уговор.

Устало выдохнув, отбросил эти мысли до поры до времени и прислушался к себе. Почувствовал живительный холод от каменной кладки колодца и сосредоточился на нём. Где-то за углом вполголоса переговаривались за работой ватажники. В саду шумел листвой ветер. Далеко, из глубины Леса, донёсся протяжный вскрик какого-то зверя, а с городской стороны наплывал ровный, глухой гомон, – и все эти звуки понемногу отступили, ушли на самый край сознания. Постепенно они ушли на второй план, и я полностью ушёл в Циркуляцию, ощущая, как энергия воды из источника закручивается вокруг меня невидимым коконом, и мой Родник Души постепенно перестаёт кипеть.

В себя я пришёл, когда солнце уже окончательно скрылось за горизонтом, оставив на небе лишь узкую полоску алого заката над далёкими горами. Всё тело затекло, колени от долгого сидения в позе лотоса нестерпимо ломило, а спина казалась каменной. Руки я поначалу вообще не чувствовал, но стоило мне шевельнуться, как оцепенение спало, и кровь с покалыванием побежала по мышцам.

– Ну, как? – Марвин подошёл и опустился прямо на колодезную кладку рядом со мной.

В одной руке он держал деревянную кружку, одолженную у ватажников, а в другой – старую железную флягу.

Волки, к слову, на сегодня, похоже, отработали: из распахнутых окон лавки долетал их смех, к которому примешивался раскатистый хохот Рована и – что меня, признаться, удивило – даже негромкий голос неразговорчивого Варга.

– Уже получше, – ответил я, повторяя его собственные слова, сказанные мне когда-то.

– Отлично, – кивнул старик, глядя в сторону заката. – Я уж грешным делом думал, что и завтра придётся всё на себе тащить. Еле Лиру от прилавка отвадил, упрямая она, вся в вашу бабку пошла.

Говорил он это без раздражения, скорее даже с теплотой, которую от него редко услышишь, и ещё с чем-то непонятным: не то с уважением, не то с давней, застарелой печалью.

Я кивнул и снова прислушался к себе.

Жар почти сошёл, так, тлел ещё где-то на самом донышке, не более. Энергия в Роднике тоже притихла. А вот каналы, измученные долгой, пусть и осторожной Циркуляцией, тянуло, будто по ним и вправду весь день гоняли не энергию, а мелкий речной песок.

Я сжал и разжал кулаки, проверяя, слушаются ли пальцы.

И в этот самый миг мой живот громко, требовательно заурчал.

Марвин усмехнулся в бороду.

– И впрямь полегчало, – хлопнул он себя по коленям, собираясь встать. – Сейчас принесу тебе пожевать чего…

Но не успел: из-за угла дома появилась Лира с подносом, накинувшая на плечи тёплую шаль. Она молча поставила его передо мной на траву, окинула меня придирчивым взглядом, приложила прохладную ладонь ко лбу, заглянула в глаза – проверяя, и, удовлетворённо кивнув, обронила только:

– Не простудись, – и ушла в дом.

– Спасибо, – сказал я ей в спину и принялся за еду.

Хлеб, горячая похлёбка, простой согревающий чай, который Лира, судя по нехитрому вкусу, заварила сама. Но я всё равно улыбался, хлебая его.

Марвин молчал, пока не доел всё до последней крошки, а потом неожиданно заговорил, глядя в темнеющее небо, где уже разгорались первые редкие звёзды.

– Этой лавкой всегда владела семья моей жены.

Я допил чай и промолчал, понимая, что в такие минуты человеку нужно просто выговориться, и мешать ему нельзя.

Марвин, заметив, что кружка моя опустела, протянул мне флягу.

Я, поколебавшись, взял, плеснул в опустевшую пиалу тёмной, почти чёрной в сумерках жидкости, отдающей красным на свету, и вернул флягу старику.

– Пей, – кивнул он. – Из старых запасов. При перегретых каналах – первое дело.

Я попробовал напиток, который оказался кисло-горьким и почти не ощущался внутри, но сразу принёс какое-то странное спокойствие.

– Вы говорили, что раньше чай не признавали. Почему так? – решился я спросить.

Марвин помедлил, повертел в руках кружку и тяжело вздохнул, подняв голову.

– Молод был. Дурён, – глядел он куда-то мимо меня. – Власть голову кружила. Талант в алхимии сильный был. Да и сама сила через край хлестала. – Он сжал кулак, так что бинты натужно скрипнули, и криво, невесело усмехнулся: – А мозгов – с лесной орех.

Редко же доводится видеть старика таким, – чтобы он сам себя судил, и судил строго.

– Влюбился я тогда, женился быстро, – сухо продолжал он, роняя слова коротко и скупо. – А как прознал, что моя Самелия чаем занимается, так только посмеяться мозгов хватило. При её же стариках. За то с ними и разругался вдрызг. Не знал, что чай у них был семейным, родовым делом.

Он замолчал, уставившись в свою кружку. И по тому, как ходили у него желваки под щетиной, я понял, до чего тяжело ему это ворошить. Но желание выговориться было сильнее.

– Самелия меня тогда так отделала, – он вдруг хмыкнул, и в хмыканье этом сквозь горечь пробилась нежная улыбка, – что я двое суток с постели встать не мог. Бойкая была. Огонь. – Он покачал головой. – Мы тогда оба на одном ранге Развития стояли, только она боевыми искусствами занималась, помимо чая, а я – котлами да ретортами. Но, дурак высокомерный, так и не признал её таланта в чайном искусстве, пробовать её сборы отказывался наотрез. Где это видано, думал я, чтобы простой чай был сильнее высокой алхимии? – Он усмехнулся снова, но уже без всякого веселья. – Чушью мне это казалось.

Марвин вздохнул так тяжело, словно на его плечи опустилась вся тяжесть прожитых лет.

– Долго мы так жили, – продолжил он тише. – Я по своей алхимии наверх лез, чины, заказы, важные люди. Она тут, при лавке, при своих травах да чайниках. Я ведь ценил её саму, очень ценил, но вот труд её за серьёзное дело не считал. – Он потёр переносицу тыльной стороной руки. – Так и не выпил ни разу её чая. Ни разу…

Я отпил ещё кислого напитка и не сказал ни слова, глядя в сгущающиеся тени.

– А потом её не стало. – Голос его дрогнул и опустился ещё на полтона. – Слишком рано. Как раз в тот год, когда звери из Леса попёрли огромной стаей. После той резни Совет и запретил ватагам лагеря у опушки ставить.

Он умолк надолго.

А я не торопил, слушал затихающий хохот в зале чайной, да шелест ветра.

– С горя я и взялся тогда за тот заказ, – заговорил он ещё тише, и мне пришлось податься ближе, чтобы расслышать его. – За такой, за который ни один вменяемый алхимик не взялся бы. Думал, что уйду в работу с головой, и полегчает, отпустит. А вышло вот… – он поднял забинтованные руки, оглядел их так, словно впервые видел. – Высокая алхимия мне после закрылась навсегда. Всё, чем жил, чем гордился, ради чего её труд ни во что не ставил, – всё в один день коту под хвост.

– И что вы… – начал было я, но осёкся.

– А ничего, – усмехнулся он с горечью. – Пусто стало.

Он промолчал и добавил:

– Все заведения вдоль тракта тогда позакрывали, побросали, кто куда, чтоб под зверьё не угодить. И лавку Самелии тоже под снос определили.

Он повернул ко мне голову, и в сумерках глаза его блеснули опасным огоньком.

– Вот тут-то во мне что-то и ворохнулось. – Голос его стал глуше, будто он говорил уже не мне, а самому себе, куда-то внутрь. – Связи ещё оставались, и я отстоял чайную её. Сохранил то единственное, что от неё осталось, понимаешь? Стены эти. Полки. Колодец.

– Колодец, – тихо повторил я по инерции.

– Колодец, – кивнул он, хлопнул по кладке ладонью. – Про источник в нём я уж после дознался. Что вода в нём не простая. Что это место силы. Стоял я над ним и думал: а почему нет? Она ж всю жизнь с этой водой чай заваривала. Дай, думаю, и я попробую, – пойму хоть, что она в этом находила, отчего у неё глаза светились, когда она над пиалой колдовала.

Голос старика снова набрал силу. А я слушал его, боясь пошевелиться, и передо мной вставала картина долгого пути этого колючего старика.

– Начал с малого. Пробы, сборы, ошибки, – начал он. – А там и первые гости пожаловали, из старых знакомых. Потом люди пошли непростые, важные. Да и сам я… прикипел вскоре, распробовал, – потер он руки. – Колодезная вода своё делала. Тогда лавка не за неделю поднялась, я над ней не один год просидел, прежде чем о ней заговорили. Да я к тому и не гнался. Просто держал… последнее, что от неё осталось.

Он замолчал.

Звёзды над садом высыпали гуще, ватажники в лавке приутихли, и слышно стало только, как в колодце внизу, в темноте, едва различимо капает вода.

Я не решался вставить и слова. Просто сидел, держа остывшую пиалу, и ждал.

– А потом и его не стало, – выговорил он наконец, так тихо, что я едва расслышал. – Колодца этого – я его в тайне держал, про источник ни одной живой душе не заикался. – Он тяжело сглотнул. – Вроде и лавка есть, и чай, пусть на простой воде, а веры в себя – ни на грош.

Он перевёл дыхание.

– Тогда я их и встретил. Родителей ваших. – Голос его потеплел, дрогнул. – Я и раньше знал, особенно бабку вашу. Та ещё язва была. Молодые совсем были твои-то, талантливые, – а на руках уже двое крох. Ты да Лира, – губы его дрогнули в улыбке, а в глазах заблестело. – Не дали мне, в общем, Рихарт и Тила тогда на самое дно уйти. После второй-то потери. Подставили плечо, сами того, поди, не заметив.

Марвин резко, одним махом осушил кружку.

– А бабка твоя… Она в меня жизнь заново вдохнула. Показала, вредная баба, – с нежностью произнёс он, – что жить-то можно не только ради дела, но и ради живого рядом. Я ведь до неё думал – человек своей работой жив. А оно вон как.

Марвин замолчал, молчал и я, думая о том, как много у нас общего, и как много разного. Сильный он человек, хоть и не простой. Потерял всё, но нашёл в себе силы заботиться о чужих детях. А возможно, именно они и вдохнули в него эти силы. Как знать…

Я открыл было рот сказать хоть что-нибудь, но не нашёл слов, которые не были бы мельче того, что он мне отдал. Поэтому просто захлопнул его и тяжело вздохнул.

А Марвин поднялся, отряхнул штанины, забрал у меня поднос с посудой и, помолчав ещё мгновение, сказал просто:

– Хорошее дело ты делаешь, Тинг, хорошее…

И ушёл в дом, не оглядываясь.

– Знаю, Марвин, знаю, – прошептал я ему вслед.