Текст книги "Чайный Мастер. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

Соавторы: Росс Никулин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

Сто семьдесят пять средних монет… Мне от такой цифры даже как-то не по себе стало. Это ведь целое состояние, с одной стороны. А с другой… тридцать пять бурдюков за неделю. По пять бурдюков в день. Вместе с лавкой, с медитациями, с обработкой трав и экспериментами в поисках лекарств для Лиры.

Тяжело. Настолько тяжело, что можно помереть, ненароком перетрудившись. Но если Минк с Рау будут исправно таскать травы, если с «Волков» стрясти больше обычного, поговорить с Рованом и если я сам буду медитировать все свободное время, восстанавливая резерв…

Я задумался на целую минуту. Нагия меня не отвлекала.

Все это возможно, если работать на износ.

С другой стороны, а есть ли у меня выбор? Нет, его нет.

– Хорошо, – выдохнул я. – Десять и двадцать пять.

– Договорились. Оплату получишь, как только принесешь заказ, – кивнула она, взяла одну дощечку, что-то чиркнула и протянула мне: – Зайдешь в дальнюю палатку и покажешь её бородатому Гилту. Он выдаст тебе бурдюки.

Взяв дощечку, я поклонился и вышел из шатра, а в груди боролись противоречивые чувства. Радость – деньги-то и правда были огромные, что даже закрались мысли, что у меня есть шанс собрать всю сумму к исходу месяца. И тоскливое понимание, что следующая неделя будет одним сплошным производственным адом. Как бы не надорваться и не спалить каналы…

* * *

Дни слились в одну вязкую полосу работы, которую я потом вспоминал урывками – так вспоминаешь тяжёлую горячку, когда всё смазано и толком не разобрать, где кончился один день и начался следующий.

Утро начиналось с медитации. Едва рассветало и приходило слабое Дыхание Рассвета, я садился на циновку прямо в кухне, у ещё тёплого с ночи очага, и пускал энергию по кругу – правый канал, ладонь, левый канал, обратно к Роднику, – гнал её так, пока вокруг не начинало закручиваться внешнее Дыхание, втягиваясь в мою циркуляцию и понемногу пополняя опустевший за прошлый день резерв.

Лира очень вовремя открыла мне глаза. Без Циркуляции я бы уже давно свалился, а так Родник восстанавливался вдвое, а то и втрое быстрее простого отдыха. Сестра говорила, что при должном усердии эта штука ещё и сам резерв со временем расширяет, и это было действительно так. Система фиксировала рост, добавляя по единичке за одну-две медитации.

Марвин, надо сказать, к моим утренним сидениям на циновке привык не сразу.

Первые дни он, шаркая в кухню за своим отваром, натыкался на меня, скрещённого в позе лотоса посреди пола, застывал, кряхтел что-то про «расселся тут, не пройти» и обходил по стеночке. А потом привык. Стал даже двигаться тише, чем обычно, – не то чтобы на цыпочках, старик такого себе не позволил бы из принципа, но всё же.

Днём, когда приходило Дыхание Дня и энергии в мире становилось хоть залейся, я готовил бурдюки. Один за другим, до онемения в пальцах, до тянущей, ноющей боли в каналах. Пропускал энергию сквозь воду, стягивал элементы Холодянки и мяты, держал баланс, следил, чтоб не перегреть и не переморозить, – а холодный сбор, зараза, как оказалось на большом объеме, любит срываться то в одну, то в другую сторону, если даже слегка зазеваешься.

После каждого бурдюка резерв просаживался, и я снова садился медитировать, вытягивая хоть часть обратно. Потом опять к очагу.

А между всем этим – посетители. Возчики, сборщики, ватажники, забредшие с тракта на огонёк. Их я бросить не мог – они и были той репутацией, той молвой, на которую я, кроме Нагии, только и уповал против Мирей. Так что я выходил в зал, заваривал им сбор попроще, брал монету-другую и снова уходил на кухню.

Марвин в эти дни, к моему тихому удивлению, взял на себя половину работы.

Он ворчал, конечно. Ворчал, что стар для беготни с чайниками, что спина не гнётся, что «в мои годы за прилавком не пляшут». Но при этом заваривал простые сборы сам – на одной колодезной воде, без энергии, которой у него отродясь не было, – и делал это, признаю, чисто. Руки-то помнили. Он и посетителям что-то отвечал, и мелочь принимал, и даже – я сам слышал – раза два кому-то втолковывал, какой сбор от чего годится.

– Ты, главное, вари, – буркнул он мне как-то, когда я сунулся было в зал на звук новых голосов. – Тут я и без тебя управлюсь. Не первый день на свете живу.

Во время Дыхания Ночи работать с энергией было нельзя. Поэтому после захода солнца я сидел над тетрадью жены Марвина, и вот это, пожалуй, было единственным, что по-настоящему держало меня на плаву в эти дни.

Тетрадь оказалась целым миром. Я читал её при свете камня-светляка, водил пальцем по ровным строчкам, и передо мной понемногу проявлялся образ женщины, которую я никогда не видел и уже не увижу.

Она экспериментировала. Не просто записывала готовые рецепты – она искала пути, закономерности и связи. Пробовала соединить несоединимое, сочетала травы разных рангов, разных элементов, и половина этих попыток заканчивалась провалом. Такие рецепты она зачёркивала – яростно, в несколько линий, иногда так, что перо рвало бумагу. Рядом бывали короткие пометки: «горчит», «замёрзло», «пусто», а один раз – «дрянь, выбросить».

Но потом, через страницу-другую, там, где выхода вроде и не было, вдруг находилось решение. Она добавляла траву-мост по типу Золотой лозы, убирала лишнее или меняла порядок заваривания, и рецепт получался.

Пока читал это по ночам, начинал понимать Лиру, которая с неплохим таким рвением изучила эту тетрадь до меня. Смотреть, как человек раз за разом бьётся головой о стену, ошибается, зачёркивает, начинает заново – и всё-таки находит выход там, где его быть не должно, – это захватывало почище любой байки у костра.

И чем дальше я читал, тем яснее видел одну вещь, в которой поначалу боялся себе признаться.

Жена Марвина владела моей техникой заварки.

Не совсем моей, конечно – Кодекса у неё точно не было, тут я мог не переживать. Но вливание энергии в чай точно было. Об этом кричали десятки мелких пометок, разбросанных по страницам: «влить тепло на третьем проливе», «держать поток ровно, иначе горчит», и прочие.

Писала это она для себя, причём коротко и обрывками, – но я, понимающий, как это работает, читал между строк без труда. Она вливала внутреннюю энергию прямо в чай. Скрепляла ею элементы разных рангов там, где обычной связки не хватало. Ровно то, к чему мы с Марвином только-только подобрались тем вечером на кухне.

А Марвин, выходит, ничего этого не знал.

Он сам говорил, что по молодости считал чай жены баловством. А она и не рассказывала. Варила свои сборы для себя да для узкого круга, а те, зная, что она жена главы Гильдии, думали, само собой, что чаи ей помогает готовить муж. И никому в голову не приходило, что за всем этим стоит она сама – её талант, её колодец, про который тогда, при ней, вообще, похоже, никто и не знал.

Эта женщина хранила свой маленький мир в себе, куда не пускала даже мужа.

Часто я закрывал тетрадь под утро, тёр красные от бессонницы глаза и думал: посиди мы с ней за одним столом – проговорили бы, наверное, до рассвета. Как когда-то спорили мы с моей женой, в прошлой жизни, о проливах и температуре воды, пока за окном не начинало сереть.

Но самое ценное в те дни дали мне всё-таки не тетрадь и не Нагия. А Марвин.

Каждый вечер, когда «Волки» заканчивали сортировать за домом свою добычу и отсыпали мне то, что годилось для чая, – по уговору – я выкладывал всё это добро на кухонный стол, и начиналась наука.

Старик оказался кладезем знаний, которые я перенимал с огромной охотой. Он брал пучок какой-нибудь травы, мял его, нюхал, разглядывал на просвет у камня-светляка и выносил приговор.

– Вот это, – тряс он передо мной Золотой лозой, – сушить только в тени. На сквозняке, чтоб воздух ходил, но никак не на солнце. Понял? В тени.

– А если некогда раскладывать? – спрашивал я, потому что времени и правда вечно было в обрез.

– Тогда и не берись, – отрезал он. – Загубишь добро – и всё зря. Тут либо делай как надо, либо не делай.

Он откладывал лозу в сторону и брал другой пучок.

– А эту, – он совал мне под нос что-то остро пахнущее, – можно пробовать ферментировать. Тем способом, что ты мне давеча показывал, как с цедрой. Помять, чтоб сок пошёл, да в горшочек у очага, стенки водой смочить.

Была трава, с которой он и вовсе не давал мне химичить.

– А вот с этим никакой ферментации. И сушить нельзя. Это, как Лист Жизни, надо свежим держать, в холодной воде.

Я слушал, запоминал, повторял. Ферментировал, сушил, замачивал. Каналы к вечеру ныли от бесконечного вливания энергии в бурдюки и от Циркуляции, Родник почти всё время держался у самого дна, спина не разгибалась, а я всё сидел с ним за столом, мял, сушил, замачивал, нюхал – потому что завтра травы снова не хватит, а без хорошей обработки и та, что есть, наполовину пропадёт зря.

Изредка мы с Марвином выторговывали у «Волков» травы второго ранга – за монеты да за чай. Но иначе никак: без сырья второго ранга я не мог двигаться дальше в ремесле, а без движения вперёд нечего было и мечтать подобраться к десяти высоким камням.

Изматывало всё это неимоверно. Но главное, что работало, и лавка стала приносить доход.

Одна прошлая партия Нагии дала почти пятую часть долга – сорок пять средних камней, немыслимые для прежнего Тинга деньги. Вот только уходили они так же шустро, как приходили.

Часть ушла на посуду. Савелия заходила пару раз, одобрительно кивала и покупала чай, и я, пользуясь случаем, докупал у неё через посыльного пиалы, чайники, блюдца – старой на растущий поток гостей уже не хватало; били её, к слову, тоже исправно. Особенно ватажники…

Часть денег ушла на мебель. Трёх столов и шести стульев, что стояли в лавке поначалу, стало мало. Марвин договорился с плотником, теперь в зале стояло пять столов и полтора десятка стульев. Сам старик, оглядев это дело, буркнул, что «наконец-то на чайную похоже, а не на сарай, где случайно чай наливают».

А ещё часть денег мы потратили на Минка. И вот это была даже не трата, а необходимость, потому что от неё зависела его жизнь.

Мы с ним пошли в город, к тому же Хорку – который, к слову, теперь захаживал ко мне пить чай сам, – и накупили снаряжения для Леса. Крепкий кинжал взамен его старого ножа, которым только хлеб резать. Набор ножей поменьше – для срезки трав. Щипцы, чтобы брать колючие и ядовитые растения. Специальные ухватки. Прочную сумку с отделениями, чтобы травы не мялись и не путались.

С этим всем Минк мог собирать куда качественнее – не рвать, а срезать, не сминать, а бережно укладывать. А качество сбора – это качество чая. Ну и его безопасность, само собой: с хорошим кинжалом от мелкого зверя отбиться проще, чем голыми руками.

Когда мы разложили всё это на прилавке у Хорка и старый скупщик придирчиво осматривал нас, Минк вдруг отвернулся, шмыгнул носом, сделав вид, будто разглядывает топор на стене, а сам провёл рукавом по лицу.

– Ты чего? – спросил я.

– Ничего, – буркнул он хрипло.

Хорк только понимающе усмехнулся.

– Считай, что это первый твой шаг на поприще ватажника, парень, – проскрипел он своим противным голосом.

Минк шмыгнул ещё раз и серьёзно кивнул.

А старый ватажник и Связный отложил последний нож и протянул:

– За качество головой ручаюсь.

– Может, скидку сделаете, а я в долгу не останусь, – улыбнулся я.

Тот, помолчав, добавил ворчливо, будто через силу:

– Ладно, но не больше трёх камней. И чай с тебя в следующий раз бесплатно.

Минк потом всю обратную дорогу перебирал ножи в новой сумке, доставал, убирал, снова доставал, и лицо у него было светлое, какого я у него ещё не видел.

* * *

Лавка дышала, работала, наполнялась людьми и звуками. Рован заходил через день, приносил корзину с растениями под заказ, если ему такие попадались, менял на мои чаи и то, что я мог выторговать у «Волков».

Но главное было не это, а то, что каждый раз, пока Марвин ещё не мог готовить лечебные настои, здоровяк заносил свой фирменный Настой Укрепления для Лиры.

– Нет! – хлопал он по столу широкой ладонью, улыбаясь. – Одного рецепта за три порции мало!

– Да ты совсем обнаглел! – закипал я, торгуясь с ним за лекарство. – Ты и без того уже три моих уникальных рецепта знаешь, товар свой «Волкам» через меня толкаешь, и чай пьёшь бесплатно! Имей совесть!

На что этот алхимик-торгаш только шире улыбался в свою бороду.

Но оно того стоило.

Лира пила лекарства каждый день. И то ли они помогали, то ли близость Лунного колокольчика, то ли всё разом – но приступов не было. Она даже порозовела, стала чаще выходить в зал, помогала записывать рецепты в меню и беззлобно шпыняла Минка за путаницу в травах.

В один из тех редких вечеров, когда выдалась минута присесть и выпить чаю самому, я понял одно: если бы не долг – мы бы уже жили хорошо.

Лавка приносила деньги, семья – а я уже думал о них именно так, о Лире, о Минке, даже о ворчливом Марвине – была рядом, сыта, при деле и под крышей. Лире стало легче. Минк ходил в Лес и набирался опыта. А я занимался ремеслом, которое любил.

И всё было бы славно.

Если бы не десять высоких камней, висевших надо мной, как топор на гнилой верёвке. И не Мирей, которая где-то там, в городе, спокойно ждала, пока эта верёвка перетрётся сама.

И чем дольше она не давала о себе знать, тем тревожнее мне делалось.

* * *

Очередной день начался уже привычно.

Утро – завтрак, медитация, Циркуляция, заказ Нагии, снова Циркуляция, а после открыл лавку.

Хорк заглянул ещё до полудня, а с ним, к моему удивлению, оказался Эрдан – тот самый лекарь, знакомый Марвина, что заходил в самом начале, когда Савелия только приглядывалась к лавке. Они устроились прямо за стойкой и принялись о чём-то негромко, доверительно толковать, склонившись друг к другу, – старый скупщик и лекарь, странная парочка, но темы у них, видать, нашлись. То ли о ватажниках, то ли о травах, то ли просто о старых временах.

Марвин, увидев Эрдана, вышел было к ним поздороваться, перекинулся парой слов, но потом махнул рукой – «сидите, не мешаю» – и убрёл обратно на кухню, к своей тетради, над которой теперь просиживал не меньше моего.

Я обслужил Хорка с Эрданом, оставил им чайник и ушёл на кухню – заняться делом, которое давно откладывал.

Янтарная капля.

Тот самый кусок смолы, что притащил Рау ещё под конец наших мытарств с Нагией. Тёплый, полупрозрачный, размером с крупный орех, он всё это время лежал у меня в тряпице и ждал часа. Вот час и выдался – заказ Нагии почти готов, гостей всего двое, Минк ещё не пришёл, а Лира у себя в комнате.

Я развернул тряпицу, положил каплю на ладонь. Толкнул через Связку своё желание-мысль, и немного подросший Рау тут же вынырнул из-под стола, где я ему устроил место отдыха.

Марвин даже взгляда не поднял от тетради, а я произнёс:

– Ну-ка, проверь, что тут у нас по Дыханию?

Зверёк забавно дёрнул носом, взял из моей руки каплю, и я понял, что она тёплая, мягкая и одновременно твёрдая. Необычно.

Рау пискнул, отдал мне смолу и нырнул обратно под стол, досыпать после вчерашнего тяжёлого похода в Лес.

Я сосредоточился и запустил Анализ, мгновенно ощутив, как часть энергии в Роднике будто испарилась, уйдя на работу системы и оставив мне четверть – привычное количество.

Перед глазами поплыло, мир дрогнул, выцвел, а капля, наоборот, стала насыщенной, от неё потянуло маревом.

[Янтарная слеза. Ранг третий]

[Вероятный тип Дыхания: Земля / Дерево]

[Свойства: связующее вещество, гасит энергетический дисбаланс]

[Особенность: сверхконцентрированная субстанция. Вызывает отравление при употреблении без правильной обработки]

Я замер, едва не выронив Янтарную слезу из рук, а в голове тут же завертелось. Золотарник, Золотая лоза и прочие, что я уже встречал, – это связки первого-второго ранга, ими я скреплял стандартные сборы. А эта штука на голову выше. С такой можно соединить то, что раньше и близко не сходилось. Может, даже…

Мысль сама скакнула к Лире. И к лечебному чаю, который мы с Марвином периодически пытались сделать по наметкам его жены и который никак не выходил – не хватало то ли связки, то ли моего понимания энергии и контроля. Пыльца Лунного колокольчика четвёртого ранга замораживала всё, что угодно.

Но с этой каплей…

Я тут же себя одёрнул. Нет, не выйдет. Написано же про отравление при неправильном приготовлении. Я не могу так рисковать. Да и как применять-то её толком не знаю. Одна ошибка – и угроблю единственную такую драгоценность, а второй Рау неизвестно когда принесёт, да и принесёт ли вообще.

Лучше её прибрать. Дождаться, пока разберусь как следует – с техникой, с рецептом, – пока не будет права на промах.

– Марвин, можете… – хотел я сказать «посмотреть», ведь старик знает о подобных штуках поболее моего, но не успел.

Из зала донёсся дверной хлопок.

– Чего хотел? – вскинул брови Марвин.

Я только отмахнулся, быстро спрятав Янтарную каплю в карман.

– Потом.

Поправив новую рубаху, вышел к стойке встречать посетителей.

И увидел двух ничем с виду не примечательных мужчин средних лет в простой, но добротной дорожной одежде – а другой тут и не увидишь. Один повыше, худой, гладко выбрит. Второй пониже, покрепче, с короткой бородкой. Ни оружия напоказ, ни гербов, ни знаков – путники и путники, каких через мою лавку прошли уже десятки.

Они коротко огляделись, как обычно оглядываются люди, входящие в незнакомое место, и тот, что повыше, кивнул Эрдану.

Лекарь коротко кивнул им в ответ и снова склонился к пиале, ожидая, когда Хорк, который, видимо, вышел по нужде, вернётся. Значит, свои. Знакомцы Эрдана. Ну, мало ли у лекаря знакомых в городе.

Двое подошли к стойке.

– Добрый день, – сказал я, натянув привычную улыбку и поведя рукой в сторону дощечек с меню. – Чем угощать? У нас есть…

И осёкся.

А мужики замерли. И не просто замерли, а напряглись так, будто увидели перед собой не меня, а Теневую рысь.

Улыбка, что была на лице у высокого, сползла в один миг, а взгляд у обоих переменился – стал острым, пристальным, каким-то нечеловеческим. Они коротко и почти неуловимо переглянулись, делая новый шаг.

У меня же по спине непонятно отчего прошёлся холодок. А через Связку пришло недовольство Рау, который заворочался под столом на кухне, но через миг уже вскинулся, ощутив что-то непонятное от этих двоих. И его инстинкты нас ещё не подводили.

Это были опасные люди, и в чём их опасность, я понял только спустя долгую секунду тишины. То ли с помощью Рау, то ли просто интуиция, но вот это расстояние в два шага между нами, на котором они и напряглись, напомнило мне слова Лиры о людях, способных чуять сдвоенное биение Родников Связных, – о Ищейках.

Я невольно сжал кулаки и переставил ногу. В кухне неслышно зарычал Рау, которого мгновенно перехватил Марвин, не позволив ему выйти в зал, а моё сердце заколотилось где-то в горле.

Двое, ещё секунду назад бывшие обычными путниками, теперь стояли передо мной, впившись в меня взглядами. Один сдвинулся чуть в сторону – плавно, незаметно. Второй же даже не пошевелился.

– Странно как-то… – пробормотал высокий, – фон дрожит.

Глава 3

Первое, чему я себя выучил ещё в той жизни, за прилавком, где в лихие времена на огонёк заходили всякие – и пьянь, ищущая, обо что бы разбить лицо, и вышибалы, приходившие «поговорить о крыше», и просто тип с нехорошими глазами, у которого руки сами тянутся что-нибудь свернуть, – так это не показывать, что испугался, потому что зверь чует твой страх раньше, чем ты сам успеваешь его в себе разглядеть.

А эти двое, замершие у моей стойки, кажется, были зверьём похуже уличной шпаны. Не зря же сейчас Марвин держал Рау за стеной.

– Тинг! – раздался его взволнованный голос из кухни. – Всё нормально?

– Да! – ответил я.

Двое переглянулись. Эрдан нахмурился, сидя на углу стойки у стены и прислушиваясь.

– Так что брать будете? – повторил я уверенно, беря с полки первую попавшуюся пиалу и принимаясь тереть её тряпицей, – руки надо было чем-то занять, ведь именно руки, когда им нечего делать, выдают человека вернее всякого лица. – Есть Освежающий, есть от усталости в дороге, есть просто крепкий и даже успокаивающий…

Высокий не ответил.

Он вперил в меня свой взгляд, словно пытался увидеть то, что невидимо. Будто в душу смотрел, куда-то сквозь рёбра, куда-то, где ровно бился мой Родник Души – сдвоенный с Рау.

– Молодой ты для мастера, – обронил он наконец, и голос вышел ровный, без нажима, оттого и мерзкий вдвойне. – Сколько тебе? Шестнадцать-то есть?

– Достаточно, чтоб чай заваривать, – усмехнулся я и аккуратно поставил протёртую пиалу донцем вверх, глухо стукнув о доску.

Бородатый, который до сих пор молчал и стоял чуть в стороне, всё это время не переставал двигаться – плавно, по полшага, незаметно, как двигается второй охотник, заходящий зверю с фланга, – и вот он сместился ещё раз, отрезая мне угол, где был выход из-за стойки.

Детский сад. Они что, и правда думают, что я вот так возьму и попробую сбежать от двух восходящих, пусть и не таких сильных, как Варг? У меня была только одна надежда: я скосил взгляд на Эрдана. Только вот…

– Место у тебя странное, мастер, – сказал бородатый голосом ниже, чем у первого. – Тихое, хорошее, и гости влиятельные. Мы потому и зашли, что нахваливали нам твой чай, – повёл он головой, оглядывая зал будто бы ленивым взглядом, в котором ничего ленивого не было. – Но фон у тебя и правда здесь рябит.

Я едва сдержался, чтобы не скрипнуть зубами, и вместо этого вскинул брови.

– Не понимаю, о чём вы, – и постарался держать лицо скучающим, недоумевающим, каким его держит человек, которому вдруг заговорили на незнакомом наречии. – Чайная у меня. Какой ещё фон?

– Фон, – повторил высокий, и уголок рта у него дёрнулся не в улыбку, а в гримасу человека, разнюхавшего наконец тот запах, за которым шёл. – Тянет от тебя, парень, знаешь как? Стоишь весь обычный, чаёк завариваешь, а Родник у тебя вразнобой бьётся, двойным ритмом, будто их два, а не один, и это, я тебе скажу, очень редкая штука.

Он подался ближе, опершись ладонями о стойку, и дерево под его руками едва слышно скрипнуло.

– За такое иные люди платят жизнью.

Врать было бесполезно, я это понимал ясно, как приказ, – они не спрашивали, они уже знали, они учяли, – и отпираться «ничего не понимаю» значило только тянуть время, а бежать было некуда, потому я и тянул его, как мог.

Нахмурившись, сам опёрся на столешницу и пододвинулся к высокому, раздираемый уже изнутри эмоциями Рау, а он там, в кухне, в руках Марвина, не радость испытывал, совсем не радость.

– Уважаемый, – едва ли не прошипел я, нагло глядя ему в лицо, – мне повторить, что это чайная и ни о каком фоне и каком-то там биении я знать не знаю?

А мысли тем временем неслись галопом, перебирая всех, кто был в чайной, и отбрасывая одного за другим. Марвин? Он, наверное, может их как-то отвлечь, но сейчас он удерживает Рау, который рвётся ко мне. Ватажники? Нет, они не станут соваться в это дело, да и на улице они. Эрдан? Сидит, слушает, весь напряжён, но молчит, не знает, вмешаться или нет…

Хорк!

Мысль вспыхнула и погасла, потому что толку-то: вышел старик куда-то. Наверное, с Волками разговаривает.

– Ты мне зубы не заговаривай, мастер, – помрачнел высокий.

– Вот именно, – я развёл руками, – я чайный мастер, приняли вы меня, видать, за кого-то. Хотите чаю – налью, не хотите – дверь вон там. Да и вообще, не во мне этот ваш сдвоенный стук?

Ищейки оскалились.

Про дверь я зря, однако, сказал.

Бородатый чуть склонил голову набок, будто оценивая мою дерзость, и я понял, что её он приписал ко всему остальному, мол, мальчишка нервничает, огрызается, значит, есть чего скрывать.

– А может, мы тебя как раз к двери и проводим, – тихо сказал он. – Прогуляемся. Поговорим где потише.

– Как только закрою лавку, а будет это ближе к ночи, прогуляемся, но пока, если чай вам не нужен, не отвлекайте меня от работы.

Голос всё-таки дрогнул на последнем слове – самую малость, – но эти двое уловили это, и бородатый сделал новый шаг, стремясь зайти за стойку.

И вот тут в дальнем конце зала грохнула дверь. Не по-настоящему грохнуло – просто кто-то с силой, от всей души, захлопнул за собой дверь в злости, так что поток воздуха прошёл по всему залу.

– Я-то думаю, чего это мои кости заныли, да Родник заволновался, – раздался голос, хриплый, противный, злой, – а тут вот оно что! Академовские выродки!

Оба мужика, да и Эрдан, обернулись разом, как по команде.

– Да чтоб ваши потроха выжрали духовные звери! – рявкнул Хорк, глухо отбивая каблуками сапог по полу. – Нигде от вас, Ищеек, спасу нет – ни в городе, ни на тракте, ни в паршивой чайной, где старому человеку налили чашку да дали спокойно посидеть с приятелем!

Хорк пёр через весь зал, размахивая руками, и на лице у него было написано, что он зол, да так зол, что готов спустить своего седого рау на любого, кто слово поперёк вставит. Зверя его, правда, здесь не было, но он сам бы сейчас за зверя сошёл, брызжа слюной.

Я и сам замер, как Ищейки, чувствуя, что Хорк ни черта не шутит.

– Друг, – раздался голос Эрдана, когда из своей комнаты выглянула Лира, – успокойся. Не надо тут шуметь.

А я мотнул головой, чтобы девочка не высовывалась, и она скрылась у себя, мазнув взглядом по Ищейкам.

– Успокоиться⁈ Я им что – дичь редкая⁈ – не думал замолкать Хорк, тыча пальцем то в одного, то в другого. – Каждый раз одно и то же, заявятся, вынюхивают что-то – «фон не такой, странный он, сдвоенный»! Да сдвоенный он, тупорогие вы олухи! Потому что я здесь! Я, легализованный, прошедший третью стадию Связки, здесь! И если вы не уберётесь немедленно, потом не жалуйтесь, что я вам глотки вырвал!

Он остановился в шаге от них, тяжело дыша, и сунул руку за пазуху, выдернул на шнурке что-то тёмное, металлическое, с выбитым знаком, и потряс перед носом у высокого.

– Вот, осёл! Печать вашей грёбаной Академии, номер, всё как положено, хочешь – перепиши, хочешь – беги в свою контору да сверяй!

Я стоял за стойкой ни жив ни мёртв и старался не выдать лицом решительно ничего – ни того, как отпустило, ни надежды, ни ужаса, который только-только начал уходить, – потому что Хорк, старый битый лис, делал сейчас единственно верную вещь, которая до меня самого дошла не сразу.

Он не отрицал моё сдвоенное биение Родника.

Он его забирал себе – присваивал, накрывал собой, своим собственным, более мощным биением, – перекрывал, как свет факела перекрывает свет свечи, чтоб со стороны не разобрать, горит ли она ещё.

Высокий наконец отмер от такого напора, и лицо у него сделалось кислое, брезгливое, как у человека, наступившего в мягкое и тёплое дерьмо босой ногой.

– Хорк, – произнёс он, скривившись. – Знаем мы тебя. Наслышаны.

– Так вы, щенки, замена подохшему в канаве Ищейке Хайнклу! – фыркнул старик.

– Ты говори, да не заговаривайся, старик, – процедил высокий и сделал шаг ближе к Хорку. – Я ведь могу и не заметить твоей печати.

– Что, моча в голову ударила, молокосос? – словно хищная птица оскалился Хорк. – А силёнок-то хватит?

В этот момент я, да и все, наверное, кто был восходящим в чайной, ощутили, как от старого ватажника, словно волна по воде, рванул поток Дыхания.

Он отправил зов по Связке своему зверю. Все это поняли.

Высокий побледнел и сглотнул, сделав шаг назад, Эрдан нахмурился, а из кухни донёсся крик Марвина:

– Хорк! Старый ты идиот! Поломаешь мне чайную, и я из тебя потом всё дерьмо выбью!

Спокойным остался только бородатый Ищейка, он переводил глаза с Хорка на меня и обратно, и по нему я видел, что не купился он до конца, что сомневается он: фон-то, мол, от старика идёт, верно, да только есть в этом фоне и другая нота, чужая, и эта нота ему свербит.

– В третий раз за полгода меня дёргают, а я ведь никого не трогаю, чай пью – так нет, приспичило припереться, встать над душой, отдохнуть человеку не дать, – прошипел Связный. – Один раз скажу: пшли вон!

Высокий приоткрыл было рот.

И тут, будто что-то решив наконец, из-за стойки поднялся Эрдан и шагнул к разъярённому другу ленивой домашней походкой, будто и не чуя, каким железом сгустился воздух в зале.

– Да оставьте вы старого ворчуна, – сказал он мягко, с той усталой докторской усмешкой, какой лекари унимают буйных. – Я с ним третий год чаи гоняю. – Он повёл плечом. – А мальчишка чай заваривает хороший, взяли бы по чашке да шли себе. Не надо на моих глазах тут устраивать сцены.

Ищейки переглянулись, но в этот раз как-то устало.

– Ладно, – вполголоса обронил высокий, но я расслышал. – Давай свой чай, мастер, зря, что ли, тащились по пыли?

Он ещё раз глянул на меня уже без прежнего интереса – и в этом взгляде я прочёл окончательное решение: мальчишка при старом Связном, оттого и рябь, ничего примечательного; бородатый постоял ещё секунду, буравя меня в сомнениях, но потом тоже сдался – то ли слово лекаря перевесило, то ли просто сделал вид.

– Ладно, – бросил высокий. – Извиняй, дед. Служба.

– Служба у него, – проворчал Хорк уже без огня, пряча печать обратно за пазуху и возвращаясь с Эрданом на свои места за стойкой. – Шли бы вы со своей службой…

Куда именно им следовало идти со своей службой, он договаривать не стал, но и по лицу читалось без труда.

Я же быстро заварил Ищейкам чего полегче, чтобы ещё больше расслабились и успокоились, а они, минут за десять осушив чайник, расплатились и ушли, даже не попрощавшись. Только бородатый напоследок окинул меня внимательным взглядом и скрылся за дверью.

А я всё стоял, вцепившись обеими руками в край стойки так, что костяшки побелели, и чувствовал, как под столешницей мелко-мелко дрожат колени. Рау в руках Марвина наконец успокоился, но старик его так и не выпустил. Хорошо, что до драки не дошло, а то тогда бы Рау никто не удержал.

Хорк грузно облокотился на стойку и глянул на меня из-под кустистых бровей.

– Дыши, – сказал он тихо. – Дыши давай, а то белый весь, как творог, ещё сомлеешь мне тут.

Я протяжно выдохнул, будто до этого держал воздух в груди все те минуты, что двое стояли у стойки, и разжал пальцы, которые отлипли от дерева не сразу.

– Спасибо, – выговорил я хрипло из-за пересохшего горла. – Хорк, я…

– Не благодари, – оборвал он, и лицо у него на миг сделалось совсем старым, изжёванным и ненавидящим. – Я бы эту мразь и без тебя взашей погнал.

Он помолчал, глядя на дверь, за которой скрылись Ищейки, и желваки у него ходили под серой щетиной.

– Я эту породу, парень, за версту чую раньше, чем они меня. По лезвию ты ходишь, – он криво усмехнулся. – Это я могу вот так встать и плюнуть им в лицо, а они утрутся. А ты для них опасен теперь.

Я кивнул и перевёл взгляд на Эрдана. Хотел поблагодарить и его, но лекарь еле заметно качнул головой.

– Вот что я тебе посоветую, Тинг, – сказал он ровно, буднично, будто о погоде толковал, – как лекарь и как человек, тоже кое-что повидавший: в Академию тебе надо.