Текст книги "Так себе гладиатор (СИ)"

Автор книги: Яна Каляева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)

– Ладно, ладно. Сделаем вид, что я тебе поверила, – усмехнулась я. – А теперь идем к нашим разгневанным пролетариям. Мы уже опаздываем.

Глава 12
Кое-кому показывают, что такое солидарность рабочего класса

Собрания руководителей Юниона проходили в бывшей диспетчерской третьего причала. За тонкой стеной что-то вечно грохотало, скрежетало или ругалось голосом Харгула.

Сегодня Харгул сидел за столом, поэтому снаружи ругался кто-то другой.

Когда я вошла, все уже были на месте. Вахид аккуратно раскладывал перед собой бумаги, Керим просматривал толстую учетную книгу, а Страйк расхаживал от окна к двери. Харгул занимал сразу два стула.

– А вот и наша звезда, – бросил Страйк. – Наконец-то, ска!

– И тебе добрый вечер.

– Вечер добрым не будет.

– Сбавь-ка обороты, юный вождь.

Страйк сердито дернул щекой и отвернулся.

– Садись, Русская Борзая, – сказал Вахид. – Чем скорее во всем разберемся, тем скорее перестанем спорить.

– Мы еще не начали разбираться, а уже спорим, – заметил Керим, не отрывая взгляда от книги.

Я села на свободный стул. Вахид пододвинул ко мне кружку с чаем. Судя по цвету и запаху, заварили его еще при прежнем короле, а потом лишь понемногу разбавляли кипятком.

– Итак, – произнес Вахид. – Вчера компания «Гранит и сыновья» уведомила грузчиков седьмого причала о новых расценках. Оплата за смену снижается на двадцать процентов. Ночная надбавка отменяется. Кроме того, с работников хотят удерживать стоимость поврежденного товара.

– Любого, ска, поврежденного товара, – вставил Харгул. – Не только того, который они сами уронили.

– «Гранит и сыновья» попутали берега, – Страйк энергично встряхнул цветными дредами. – Вернее, стоящий за этой шарагой Совет Гильдий. Значит, завтра никто не выходит на смену.

Керим поднял на него взгляд:

– Почему именно завтра?

– А сколько еще ждать?

– Не отвечайте вопросом на вопрос, юноша, – кхазад огладил бороду. – Это привилегия моего народа.

– Да чтоб тебя… Потому что завтра к седьмому причалу подойдут два контейнеровоза. Если не разгрузить их сразу, хозяева потеряют деньги.

– Теперь понятно, – кивнул Вахид. – Ты предлагаешь выбрать момент, когда остановка причинит наибольший ущерб.

– Я предлагаю разговаривать с ними на языке, который они понимают!

– Все понимают язык убытков, – заметил Керим. – Даже мы.

Страйк резко развернулся к нему:

– Нам нечего терять.

Керим наконец закрыл книгу.

– Это не так, – сказал он. – У Юниона есть касса, помещение, соглашение с Советом Гильдий и фактическое право представлять работников Порта. У грузчиков есть заработок. У их семей есть еда. Терять нам есть что.

– Вот поэтому на нас и ездят! – выпалил Страйк. – Знают, что мы будем трусливо прятаться по углам, как помойные крысы!

– Не все проблемы решаются с наскока насильственными методами, – Керим положил ладонь на свою амбарную книгу.

– Никто, ска, не предлагает бить хозяев, – сказал Харгул с легким сожалением. – Пока что…

Вахид постучал пальцами по столу.

– Давайте все же отделять то, что нам хочется сделать, от того, что принесет пользу.

– А какая польза от этих бесконечных разговоров? – спросил Страйк. – Мы разговаривали с «Гранитом» трижды. Сначала они обещали сохранить расценки. Потом сказали, что решение еще не принято. А вчера вывесили новые, заниженные. Нас держат за терпил!

– В этом Страйк прав, – прогудел Харгул. – Мои парни тоже спрашивают, зачем нужен Юнион, если подрядчик может переписать договор, когда ему вздумается врот.

Страйк коротко посмотрел на него. Теперь их было двое, и это сразу чувствовалось. Орочья, ять, солидарность.

– Завтра снага не выйдут на седьмой причал, – объявил юный вождь. – Мы предупредим остальные бригады, чтобы не занимали наши места. К полудню «Гранит» сам приползет к нам на пузе.

– А если не приползет? – спросила я.

Страйк взглянул на меня так, словно только сейчас вспомнил о моем присутствии.

– Приползет.

– Хорошо! – Я вскинула обе ладони. – Допустим, «Гранит» никуда не прополз. Наши действия?

– Тогда контейнеровозы останутся неразгруженными.

– Или компания приведет других работников, – сказал Вахид. – Им пообещают двойную оплату, а через неделю снизят ее втрое. Мы это уже проходили.

– Не приведет, – возразил Харгул. – Я поставлю у причала моих уруков. Объясним пришлым, куда они лезут.

– Словами? – уточнил Керим.

Харгул задумался.

– Сначала.

– А потом Совет Гильдий заявит, что Юнион препятствует найму работников и угрожает им расправой.

– Если этот сраный Совет так любит потрындеть, – Страйк жестко усмехнулся, – пускай сам разгружает контейнеры.

Кажется, разговор пошел по кругу. Самое неприятное – правы тут все. «Гранит и сыновья» действительно проверяли Юнион на прочность. Если проглотить снижение расценок, завтра то же самое сделают остальные подрядчики. Но если сейчас устроить беспорядки, то поддержит ли их весь порт? Седьмой причал – всего лишь один из пары десятков, а каждому своя рубашка ближе к телу. Тогда последователи Юниона будут выглядеть бузотерами, бесполезными и даже опасными для всех.

Вахид снял очки и принялся протирать их краем рукава.

– Страйк, сколько работников поддержат остановку?

– Все снага-хай. Мы не потерпим, чтобы с нами обращались как с дерьмом!

– Я спрашиваю не о народе снага-хай. Я спрашиваю о работниках седьмого причала.

– Я ответил.

– Нет. Ты произнес какие-то громкие слова. Так сколько работников?

Страйк сжал губы:

– Сто сорок.

Керим раскрыл книгу на заложенной странице.

– На седьмом причале заняты двести тринадцать работников. Снага-хай среди них сто двадцать семь.

– Ладно, сто двадцать семь, – устало согласился юный вождь. – И еще часть людей Вахида. И уруки.

– Уруки остановятся, – подтвердил Харгул.

– Все? – тут же спросил Вахид.

Харгул почесал шрам на подбородке.

– Ну, если никто не взбрыкнет и не пошлет меня-на…

– Значит, ты не знаешь, – подвел итог Вахид. – Мы собираемся начать остановку, но не знаем, сколько работников ее поддержат. Не знаем, хватит ли в кассе Юниона денег выплатить пособия их семьям. Не знаем, имеют ли подрядчики право привести сменные бригады. И не знаем, какие именно требования предъявим, кроме общего пожелания, чтобы нас уважали.

– Требование простое, – сказал Страйк. – Отменить новые расценки.

– А удержания за испорченный груз?

– Тоже отменить.

– Только для седьмого причала или для всего порта? И ночную надбавку вернуть… Нет, лучше увеличить!

– На сколько?

– Вдвое.

– Почему вдвое?

– Потому что… да потому что почему бы и нет!

Вахид надел очки.

– Вот поэтому нам нельзя объявлять требования сегодня. Ты хочешь сначала ударить кулаком по столу, а потом решить, зачем ударил.

Страйк шагнул вперед и уперся ладонями в столешницу:

– А ты хочешь сначала десять раз пересчитать пальцы, а потом заметить, что руку тебе уже отрубили.

В диспетчерской стало тихо. Даже за стеной перестали грохотать.

Вахид подвинул бумаги к середине стола.

– Завтра работники выходят на смену. Компания считает, что все идет по ее плану. В полдень мы передаем администрации официальное требование: сохранить прежние расценки и ночные надбавки, отменить удержания, выплатить задолженность за последние две недели. Даем им сутки на ответ.

– Сутки? – возмутился Страйк.

– Одни сутки, – подтвердил Вахид. – За это время мы выясняем, кто нас поддержит. Керим проверяет соглашения и считает кассу.

Кхазад чуть наклонил голову.

– Уже проверил. Если делать полные выплаты, денег хватит на девятнадцать дней. Если половинные – тридцать восемь. Это если рассчитывать только на седьмой причал.

Страйк посмотрел на него с недоверием:

– Когда ты успел все посчитать?

– Пока ты драматически ходил от окна к двери.

Страйк медленно отстранился от стола.

– Значит, ты тоже за остановку?

– Я за то, чтобы дверь открывалась, когда мы на нее давим, – сказал Керим. – А не за то, чтобы с разбега биться о стену.

Страйк обозревал обшарпанные стены диспетчерской так, словно был великим королем древности и бросал взор на поле битвы, о которой аэды будут петь веками.

– Сутки, – проговорил он. – И если они откажутся, мы останавливаем причалы. Без новых переговоров.

– Если откажутся выполнить требования – да, – сказал Вахид.

Страйк посмотрел на него исподлобья. Желваки на его лице напряглись, но он удержался от спора.

– Мы дадим им сутки, – сказал вождь снага-хай. – Не больше.

Последнее слово осталось за ним, так что это выглядело его решением.

* * *

Я добралась до палатки на набережной, где хранился телефон для связи с Тайным Приказом, и отчиталась Тургеневу. Начальник внимательно выслушал мой доклад, а потом спросил:

– И что же ты? Какова была твоя позиция в этой дискуссии?

Я пожала плечами и лишь потом вспомнила, что мы разговариваем по телефону, без видеосвязи.

– Да какая у меня может быть позиция? Я же не работаю в этом порту. Это их дело, их жизнь. Пусть сами принимают решения – им же потом отвечать.

– Гая, это неправильный ответ, – строго сказал Тургенев. – Твоя работа – действовать в интересах Государства Российского. Этим интересам соответствует дестабилизация обстановки в порту Касабланки. Ты должна была поддержать, а при необходимости и инициировать наиболее радикальные действия. Этот юный вождь снага – твой выигрышный билет.

– Но это же их порт, их жизнь, – растерянно повторила я. – Какое я вообще имею право влиять на их решения?

– Такое, что за тобой стоят источники финансирования, – раздраженно ответил Тургенев. – Да, технически их обеспечивают агенты другого профиля, но за ситуацией в порту наблюдаешь ты. Эти деятели должны понимать: будет пополняться касса Юниона или нет, зависит исключительно от тебя. У тебя есть рычаг, и ты обязана его использовать.

Я открыла рот, собираясь сказать, что не вправе так поступать, но тут же закрыла. Тургеневу нет дела до всего, что я могу ему сказать. Сам он находился сейчас где-то в России, в безопасной, полностью контролируемой среде, где профсоюзы надежно встроены в систему сдержек и противовесов, работающую на сохранение стабильности и всеобщего процветания. Что ему до всех этих снага, кхазадов, уруков и людей, работающих в далеком порту Касабланки? Что вообще всему миру до Африки с ее бесконечными бедствиями, голодом и нищетой?

– На кону большие деньги, – продолжал давить Тургенев. – Важные для Государства торговые и политические сделки, влияние на порт Касабланки. Это инструмент давления на всех наших уважаемых союзников.

Я подумала, что будь Тургенев снага, он сказал бы «уважаемых врот союзников». Впрочем, он передал интонацией нечто подобное.

– А что касается лично тебя, Гая… Ты же знаешь – я на твоей стороне. Я сделал все, чтобы история с неявкой на последнее испытание в школе никак тебе не повредила. Теперь от твоих успехов в этом задании зависит твое помилование. Ты должна это понимать.

– Я понимаю, – механическим голосом ответила я. – Роман Дмитриевич, а есть новости о… вы знаете, о ком.

Тургенев помолчал пару секунд.

– Новостей нет, – жестко ответил он.

– Я поняла.

И нажала отбой.

Пауза, которую Тургенев выдержал перед ответом, мне чертовски не понравилась. Впрочем, мне вообще все это чертовски не нравилось.

* * *

В следующие два дня боев в моем расписании не значилось, а занятия в университете можно и пропустить – прости, мастер Олави. Хотя начало стачки в случае невыполнения требований было запланировано только на вечер, мы с Ахадом болтались на седьмом причале с самого утра. Прощай, семинар по нейрофизиологии…

Практической пользы от меня здесь не было. Каждый из портовых работников знал свое дело, поэтому я просто наблюдала.

Порт Касабланки жил своей обычной шумной жизнью. Над причалами с металлическим скрежетом ползли портальные краны, погрузчики сновали между штабелями контейнеров, а тяжелые платформы выкатывали из трюмов очередные грузы. Непрерывно гудели двигатели, лязгали сцепления, перекликались сигнальщики. Даже ветер, налетавший со стороны океана, не мог разогнать висевший над портом гул.

Почти все снага – как из бригады Страйка, так и из других – носили теперь дреды, да еще красили их дешевой краской, пачкавшей одежду. Они больше не прибухивали на смене и, кажется, даже курить стали меньше. Когда они смотрели на своего вождя или хотя бы в его сторону, на их лица словно ложился отблеск какого-то невидимого для остальных света. В них не было ни угодливости, ни раболепия, только чистый восторг – радость разумных, которые наконец обрели смысл и цель, избавились от неопределенности, одиночества и ощущения, будто они ни на что не влияют и ничего не значат в этом мире. Избавились от свободы, если так вдуматься.

Впрочем, кажется, я не так уж сильно от них отличалась.

Бригада Страйка заступила в полдень и должна была отработать двенадцатичасовую смену. Однако начало стачки, если требования не будут выполнены, назначили на семь вечера. Фирма «Гранит и сыновья» получила об этом письменное уведомление – Керим лично проследил, чтобы все было оформлено надлежащим образом.

Минуло шесть часов. Потом половина седьмого. Но никаких представителей фирмы на причале так и не появилось.

Снага продолжали работать, однако на лицах все отчетливее читалась смесь страха и предвкушения. Они то и дело поглядывали на часы, переглядывались между собой и снова брались за работу. Разговоры становились короче. Смех звучал все реже.

Без пятнадцати семь.

Без пяти.

Ровно семь.

– Суши весла, братва! – весело заорал Страйк.

Водитель ближайшего погрузчика отпустил рычаги. Подвешенный контейнер остановился в полуметре от земли. Один за другим смолкли двигатели, прекратился скрежет лебедок, затих металлический лязг. Последним умолк старый кран на дальнем конце причала, и наступившая тишина показалась почти оглушительной. В ней, казалось, можно было различить дыхание каждого рабочего… Нет, не каждого – общее дыхание. Все теперь дышали в одном ритме – замершие, напряженные и до невозможности гордые собой.

Эту самую тишину прорезал сначала гул дорогого электромотора, а затем стук шагов. Из машины вышли двое кхазадов в дорогих костюмах и лакированных ботинках. Один нес объемистый кожаный портфель, другой – всего несколько листов бумаги.

Они остановились у въезда на причал, очевидно ожидая, что Страйк сам подойдет к ним. Но тот лишь жизнерадостно ухмыльнулся и не сдвинулся с места.

Тогда кхазадам пришлось идти прямо по разбитому асфальту продуваемого океанским ветром причала. Они осторожно обходили лужи, протискивались между грязными контейнерами и едва не споткнулись о рельсы. Наконец они добрались до Страйка, который не соизволил сделать им навстречу ни единого шага.

Старший кхазад развернул бумагу и принялся что-то торопливо объяснять. До меня долетали лишь обрывки фраз, но смысл был ясен. Он сообщил, что фирма принимает требования Юниона: прежние условия оплаты восстанавливаются, а новые штрафы отменяются немедленно. В подтверждение он передал Страйку подписанное соглашение. Вернее, пытался передать – Страйк стоял, скрестив руки на груди, и не брал бумагу, которую кхазад все более нервно пытался ему всучить. На многословные уверения Страйк ничего не отвечал, только время от времени кивал с несколько снисходительным видом.

Наконец кхазад с грехом пополам вручил вождю свою бумагу. Переговорщики поспешно удалились, неприязненно поглядывая на рабочих.

Едва они уселись в электромобиль, Страйк вскинул обе руки и закричал:

– Мы сделали их! Мы победили! Они выполнили наши требования!

Причал взорвался восторженными воплями снага. К ним присоединились охваченные общим настроением представители других рас. Рабочие хлопали друг друга по плечам, вскидывали кулаки, смеялись и орали. Кто-то сорвал с головы каску и запустил ее в воздух. Кто-то обнял стоявшего рядом товарища, с которым до этого едва перебросился парой слов за смену. Даже самые молчаливые и мрачные работяги теперь улыбались.

Ликование распространялось по причалу подобно волне, подхватывая всех, кто оказывался рядом. Работники, не имевшие к бригаде Страйка никакого отношения, останавливались, чтобы посмотреть, что происходит, а спустя минуту уже кричали вместе со всеми. Это напоминало реакцию зрителей на мои победы на Арене. Отчего-то сходство казалось неприятным.

– Мы их сделали! Мы победили! – надрывался Страйк. – Мы им всем еще покажем! Парни, вы видите, нет, нет, вы видите⁈ Мы – сила, когда действуем вместе!

Снага подхватывали слова своего вождя, повторяя их друг другу на все лады.

Четверть часа спустя общий накал начал спадать, и Страйк безошибочно уловил этот момент.

– Все, товарищи! Перекур окончен! Возвращаемся к работе!

Рабочие разошлись по своим местам, вновь загудели двигатели, ожили краны и погрузчики, а над причалом снова поднялся привычный металлический грохот.

Я подошла к Страйку.

– Ну как, ты доволен, вождь?

– Ни хрена я не доволен, – резко ответил он. – Зря я послушал этих перестраховщиков. Мало мы с этих сволочей потребовали, вот что.

– Вы потребовали то, что полагалось вам по изначальному договору, и получили это. Разве это не победа?

– О нет, – Страйк хищно улыбнулся. – Это только первый шаг к победе. Все увидели, что мы можем добиваться того, чего хотим. А значит, – Страйк самодовольно усмехнулся, – скоро мы добьемся всего. Покажем этим заплывшим жиром богатеям, что такое… как там у твоих Карла и Мары… солидарность рабочего класса.

Глава 13
Я вынуждена осознавать понятие свободы

На философию я заявилась невыспавшаяся и злая. Всю ночь мне снился порт. Толпа ревела, над головами качались сцепленные руки, а Страйк стоял на ящике и выкрикивал что-то, чего я не могла разобрать. Каждый раз, когда я пыталась подойти ближе, между нами вырастала новая шеренга рабочих. Во сне ни у кого из них не было лица.

А потом я смотрела вверх – и видела выстроившихся на крыше черных автоматчиков.

Отвратительное настроение не улучшили ни холодный душ, ни завтрак, ни даже Ахад, который проводил меня до университетских ворот и там безо всяких колебаний бросил, увязавшись за торговцем жареными потрохами.

Я поправила платок, убедилась, что волосы полностью убраны, и вошла в главный корпус. Студенты собирались группками, спорили, смеялись, менялись конспектами. Я давно заметила, что девушек среди них было примерно столько же, сколько и юношей. В Магрибе от женщины из среднего класса ожидалось, что она получит образование и построит карьеру – так же, как и мужчина.

На философский семинар я пришла в числе первых и заняла привычное место у окна. Постепенно аудитория заполнилась. Рядом со мной уселась Лейла – бойкая круглолицая девица из семьи торговцев тканями. Она выложила на стол украшенную розовыми сердечками тетрадь и коробочку засахаренных орехов.

– Будешь?

Я взяла один.

– Какая тема сегодня? – спросила Лейла.

– Свобода.

– Опять?

– В прошлый раз была справедливость.

– Одно без другого не бывает.

– О, бывает, – вздохнула я. – Еще как.

Ровно в девять ноль-ноль в аудиторию вошла госпожа Наджия Хатиб, заперев аудиторию на засов – по правилам университета опоздавшие студенты к занятиям не допускались. Маленькая женщина в таком же, как у меня и у половины студенток, фомитском традиционном платье, она выглядела тихой и безобидной. Иллюзия развеивалась, стоило ей заговорить. Голос у госпожи Хатиб был такой, что она могла бы командовать разгрузкой траулера во время шторма.

Курс философии мне неожиданно нравился. Я опасалась, что придется заучивать мысли мертвых бородатых мужчин, одни из которых утверждали, что мир состоит из воды, другие – что из огня. Киники предлагали человеку отказаться от всего, чего у него все равно нет, стоики – считать оковы несущественными, раз уж разум, пройдоха эдакий, парит над ними, а Платон и вовсе объявил мир плохо освещенной пещерой, чем, вероятно, сильно утешил всех, кому не позволяли из нее выйти. Удобненько у них получалось: если ты несчастен в рабстве, бедности или под властью чужой воли, проблема не в рабстве, бедности или чужой воле, а в том, что ты недостаточно хороший философ.

Однако госпожа Хатиб любила и умела оживлять свои уроки. Сегодня она принесла с собой деревянную шкатулку. Вместо унылого «Темой нашего занятия будет понятие свободы в учениях философов, запишите число и заголовок» она обратилась к одному из студентов:

– Господин Амид, будьте любезны, покиньте аудиторию.

Амид, полноватый юноша с вечно сонным лицом, послушно поднялся. Подошел к двери, взялся за ручку и обнаружил засов.

– Здесь закрыто, госпожа преподавательница.

– Разумеется, ведь идет занятие.

Амид потянулся к засову.

– Вы же знаете, что правила университета запрещают студентам отпирать аудиторию без дозволения преподавателя, – мягко сказала госпожа Хатиб. – А я не давала вам дозволения.

Парень отдернул руку.

– Тогда… я не могу выйти, госпожа Хатиб.

– Почему?

– Потому что… ну дверь же заперта!

– Зато окно открыто.

Все повернулись к окнам. Аудитория находилась на втором этаже.

– Но я же… разобьюсь, – сказал Амид.

– Вряд ли. В худшем случае сломаете ногу.

– Нет, я… не могу покинуть аудиторию.

– Хорошо. Садитесь на место.

Амид под общие смешки вернулся на свой стул. Госпожа Хатиб взяла мел и крупно написала на доске:

СВОБОДА

И добавила ниже:

ОТСУТСТВИЕ ПРЕПЯТСТВИЙ

– Вот это – определение свободы, данное Гоббсом, – сказала преподавательница. – Вы свободны, когда ничто внешнее не мешает вам делать то, что вы решили. Страх перед травмой или дисциплинарным взысканием ограничил свободу господина Амида покинуть аудиторию. При этом он был физически способен отодвинуть засов или выпрыгнуть в окно. Но ожидаемые последствия удержали его в аудитории.

– Получается, свободен только тот, кому ничего не угрожает? – спросила Лейла.

– По такой логике полностью свободен лишь тот, кто способен преодолеть любое препятствие и не зависит ни от каких последствий. Вы встречали подобных людей?

– Чемпионы Арены, – сказал кто-то с заднего ряда.

Несколько человек засмеялись. Я склонила голову и сделала вид, что старательно записываю определение. Забавно, что никто не узнает в тихой студентке-фомитке дерзкого бойца Арены…

– Чемпионы связаны своим договором, – заметила госпожа Хатиб. – В древние времена гладиаторы считались одновременно и рабами, и воплощениями божества. Теперь, конечно, на Арене лишь символически воспроизводится тот ритуал… если говорить об Арене, которую мы видим днем или вечером. Ладно, мы отвлеклись от темы…

Я замерла. А о какой Арене еще можно говорить? Неужели… о Ночной?

– Получается, с точки зрения философии никакой свободы вообще не существует? – спросил Амид.

Кажется, ему все еще было неловко, что он не решился при всех сигануть в окно.

– Не торопитесь. Мы рассмотрели только один ответ.

Госпожа Хатиб открыла шкатулку. Внутри лежали два одинаковых по форме камня – белый и черный.

– Госпожа Лейла, выберите один.

Лейла подошла к кафедре, вытащила и показала всем белый камень.

– Почему вы сделали именно такой выбор? – спросила госпожа Хатиб.

Лейла пожала плечами:

– Ну, белый… он красивее.

– В вашем доме носят белое?

– По праздникам.

– В детстве вас хвалили за белые платья?

– Наверное… А черное носили бедняки и служанки.

Госпожа Хатиб закрыла шкатулку.

– Лейла, вы выбрали камень свободно?

– Конечно!

– Даже если ваш выбор определили воспитание, привычки и воспоминания, о которых вы не думали?

– Но камень все равно выбрала я!

– Именно об этом говорил Спиноза. Люди осознают свои желания, но не знают причин, породивших эти желания.

Дальше было про свободу как власть над собой, и как автономию разума, и как неизбежный выбор и бесконечную ответственность за его последствия. Признаться, я слушала не особенно внимательно. Все это было очень интересно, но сейчас мои мысли занимало другое: неужто госпожа Хатиб намекнула между делом, что ей что-то известно о Ночной Арене?

Дело в том, что во время обучения я так и не смогла ничего толком об этом выяснить. Никто не говорил о Ночной Арене прямо, но по намекам и недомолвкам у меня сложилось ощущение, что это нечто вроде нелегальных боев с подпольным тотализатором – возможно, более жестоких, чем те, что идут на общих представлениях. В чем-в чем, а в деньгах я не особенно нуждалась, потому у меня не имелось причин выяснять подробности. Однако все равно было любопытно. Ну, вы знаете, тайное и запретное всегда кажется значимым и притягательным, даже если это всего лишь грязная бойцовая яма.

Однако после зачисления в гладиаторы я быстро поняла: ровным счетом ничего интересного на Арене ночью не происходит! Наружные двери по ночам были закрыты, однако из помещений, где мы жили, на Арену спокойно можно было зайти в любое время и своими глазами увидеть, что ночью там идет уборка и пополняются запасы для многочисленных буфетов. Среди всей этой обыденной хозяйственной суеты никак не могло укрыться загадочное подпольное мероприятие.

До конца урока я так и просидела, ерзая, словно мое платье вдруг оказалось сшито из наждачной бумаги. Когда госпожа Хатиб завершила занятие, собственноручно отворила засов и студенты разошлись, я подошла к ней и почтительно поклонилась:

– Прошу извинить меня за беспокойство, госпожа Хатиб, но я хотела бы задать вопрос.

В Магрибском университете к преподавателям следовало обращаться почтительно, никакое панибратство было недопустимо. Спасибо и на том, что студентам разрешалось называть себя в первом лице, а не в третьем, «этот недостойный ученик», как до сих пор принято во многих азиатских учебных заведениях.

Однако госпожа Хатиб улыбнулась приветливо:

– Да, разумеется. Если я здесь не для того, чтобы давать пищу юным пытливым умам, то даже не знаю, за что получаю каждый месяц свое жалованье.

– Боюсь, этот вопрос не в полной мере относится к вашему учебному курсу. И все же я хотела бы спросить… Что вы знаете о Ночной Арене?

– Что тем, кому она нужна, превосходно известно, – тон преподавательницы резко изменился, сделавшись холодным и жестким, – что это не предмет для досужего любопытства. До встречи на следующих занятиях.

– Но это не досужее любопытство! – Я едва удержалась от того, чтобы схватить госпожу Хатиб за руку. – Вы не знаете, кто я и в какой нахожусь ситуации! Это действительно не то, что должно вас заботить. Просто, видите ли, мне очень нужно выйти из аудитории, и в силу обстоятельств непреодолимой силы это никак не удается сделать через дверь. Но, быть может, здесь есть окно, которого я не могу найти, и только вы способны мне его указать.

Преподавательница посмотрела на меня с интересом:

– А с чем связана столь насущная необходимость, если уж пользоваться нашей аллегорией, покинуть аудиторию?

Я смешалась. Как тут ответишь? Это связано с обстоятельствами, которых я точно не имею права никому поверять, да и сама, признаться, пока не до конца их осознала.

Мне просто не нравится то, что я делаю в Касабланке, но хотя отказать Тайному Приказу прямо я не могу, должно же быть еще какое-то решение…

– Чем вас не устраивают дневная или вечерняя Арена, Русская Борзая? – продолжала расспрашивать преподавательница.

Я изумилась:

– Вы знаете, кто я на самом деле?

В университет я поступила под именем, которое значилось в моих поддельных документах гражданки Балканской Федерации.

– Разумеется, знаю. Я видела вас в женском спортивном клубе, хоть у вас тогда не нашлось времени на беседу. Кстати, почему?

Я растерялась. Мне меньше всего могло прийти в голову, что эта уверенная в себе преподавательница посещает занятия для женщин, оказавшихся в сложной жизненной ситуации.

– Потому что я, честно говоря, не знаю, что им… что вам сказать. У меня практически нет опыта, который может быть для вас полезен. Я очень уважаю Айше и то, что она делает, но не знаю, чем могу поделиться с вами, какие решения подсказать…

Если честно, я, наверное, вообще плохо понимаю женщин. Никогда не рассуждала в таком ключе, что быть женщиной – это что-то прям такое особенное.

– Любой опыт полезен, – ответила госпожа Хатиб. – Ни у кого нет готовых решений, но, как знать, может быть, мы способны найти их вместе. Давайте договоримся так: вы найдете время в своем плотном графике и посетите женский клуб, чтобы поговорить с его участницами. А я сейчас расскажу вам то, что мне известно о, скажем так, мифе Ночной Арены.

– Мифе?

– Да.

– Разумеется, я согласна. Я обязательно приду в женский клуб. Благодарю вас. Так вы полагаете, что Ночная Арена – миф?

– В том числе. Вам известно, что такое Касабланка?

– В первую очередь – порт.

– Смотрите на вещи шире. Касабланка, хоть тогда и называлась иначе, с древних времен была одним из крупнейших перекрестков Тверди. Здесь сходятся морские и сухопутные пути, соединяющие Европу, Африку и Азию. Сталкиваются военные и торговые интересы множества народов и разумных рас. А любой перекресток образует своего рода аномалию.

– Аномалию? – растерялась я. – Но разве здесь, прямо в городе, есть Хтонь?

В аномалиях я бывала много раз и полагала, что хотя каждая из них уникальна и неповторима, в общих чертах я понимаю, что там к чему. Монстры, хабар, удачливые и не очень сталкеры, легендарные Хранители, в конце концов. Обо всем этом ходили самые разнообразные слухи, а изучением явлений этого плана занимались целые научные институты.

Однако кое-что у всех аномалий было общим. Например, разумный не мог находиться на их территории длительное время, не изменившись необратимо. Кроме разве что нулевок, но я маг, это точно не мой случай.

А на Арене Касабланки – вернее, в прилегающих к ней помещениях – я благополучно провела уже почти полтора года, и ничего настолько особенного со мной не произошло. Здесь не было никаких монстров, если, конечно, не считать монстрами нас самих.

– Я сказала «своего рода аномалию», – недовольно поправила преподавательница. – Например, это может быть мерцающая аномалия со спорадически возникающей активностью. Всякий перекресток – место особое, даже если это всего-навсего пересечение сельских трактов. Во многих культурах на перекрестках приносят жертвы, иногда – разумных. У Арены Касабланки долгая история.

– Так то, что сейчас Арена стала обычным коммерческим предприятием – это некая профанация, искажение изначального замысла?

Преподавательница усмехнулась:

– Сразу видно, что вы выросли в христианской культуре. В ней деньги считаются низменной материей, а духовные явления – высокой. Здесь, в Африке, такого разделения нет. Деньги – это чья-то жизнь, чья-то судьба, чья-то кровь. И то, что Арена работает как способ извлечения прибыли, никоим образом не умаляет ее сакрального значения. Тем не менее в древности это значение было… более буквальным.

– Я много раз слышала, что гладиатор – это одновременно раб и воплощение божества, – сказала я. – Но, признаться, не могу понять, что это означает на практике.