Текст книги "Так себе гладиатор (СИ)"

Автор книги: Яна Каляева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)

Глава 17
В порту разгорается пожар

Порт Касабланки встретил меня тишиной, как и в день ареста Страйка. Только сегодня здесь не было ни шатающихся без дела пьяных, ни бессмысленных спонтанных погромов. Куда-то делась даже вечная пробка на въезде.

Рабочих на моем пути попалось немного, вид у них был хмурый и сосредоточенный. Все они стягивались в одну точку, так что мне даже не пришлось искать по карте, где находится третий причал.

Пожар уже успели потушить. Вообще возгорания в порту были делом почти обыденным: здесь постоянно дежурила пожарная команда с самым современным оборудованием. Поэтому самого огня я не застала – только густой дух гари и клочья сажи, медленно кружащиеся в воздухе.

Однако теперь здесь бушевал пожар совершенно иного рода. Страйк стоял на двух больших грузовых контейнерах, поставленных один на другой. Он не кричал, говорил глубоким, уверенным голосом, однако слышно его было, наверное, за версту. Уже стемнело, но кто-то подогнал прожекторы, их лучи эффектно выхватывали фигуру вождя из мрака.

Каждому слову Страйка внимали сотни – возможно, около тысячи – портовых работников. Большинство из них были снага, многие с ярко выкрашенными дредами, но далеко не все. Здесь собрались и люди, и кхазады, и гоблины, и, разумеется, уруки – куда же без них.

– … Мы свою часть уговора держим! – веско говорил Страйк. – На смену приходим вовремя, грузим сколько велено, а то и побольше. Техника разваливается на ходу, а мы все равно работаем. Руками рискуем, ногами, башкой своей! А наниматели что? «Починим», говорят. И нихрена не чинят! «Доплатим». И тут же «забывают», как удобненько! «Сделаем, чтоб безопасно было» – каждый день это слышим. А как кого покалечит – нас выставляют виноватыми!

Толпа ответила сердитым гулом.

– Да только дело не только в том, что наниматели слово свое не держат! – продолжал Страйк. – Вы мне вот что скажите: кто вообще решал, на что мы должны соглашаться? У нас был какой-нибудь выбор? Мы каждый морготов день у кранов горбатимся, трюмы разгружаем, всякой химической дрянью дышим, жизнями рискуем – за сраные гроши! Мы тут должны гореть заживо, пока хозяева у бассейнов своих прохлаждаются? По-вашему, это справедливо?

Толпа взорвалась нестройным, но яростным «не-е-е-ет».

– Они сами придумали условия, а нам оставили право согласиться – или отправляться за ворота. И даже если они выполнят каждую строчку, разве сам договор честный? Разве справедливо штрафовать рабочего за поломку машины, которую компания отказалась чинить? Разве правильно, что за каждую ошибку платим мы, а за успехи прибыль получают они? Нам достаются кровь, пот и слезы – а все денежки им!

Страйка поддержали сотни голосов. Он говорил яростно и сердито, но я видела, что парень наслаждается если не самой ситуацией, то своим положением в ней. Наконец-то он дорвался до активных действий, которых так страстно жаждал!

– Посмотрите вокруг! – Вождь широко развел руки. – Каждый контейнер проходит через нас. Каждое судно разгружаем мы. Без нас здесь не сдвинется с места ни один ящик, не повернется ни один кран, на счет не капнет ни один фирс. Но когда приходит время делить заработанное, оказывается, что порт принадлежит кому угодно – только не тем, кто в нем трудится!

По толпе прокатился рев. Страйк выждал немного и поднял ладонь, призывая к тишине.

– А для тех, кто пришел меньше часа назад, – заговорил он, когда гул немного стих, – повторим, что сегодня случилось на третьем причале. Из первых рук. Бригадир Штырь, расскажи еще раз. Все должны знать.

Страйк протянул руку вниз и помог подняться на контейнер другому снага – постарше и поприземистее. Никаких дредов тот, разумеется, не носил: волосы были просто коротко острижены и, по меркам снага, выглядели очень даже аккуратно.

– Ну, так это, значицца… – начал Штырь, растерянно щурясь от света прожекторов. – Пришел этот, как бишь его… «Лангольер». Он каждый второй четверг приходит. Привез львиную соль. Знаете львиную соль? Ну, с ней завсегда стремно.

По толпе прокатился сочувственный гул. Львиную соль в порту явно знали.

– С львиной солью же как? – продолжил Штырь, ободренный всеобщей поддержкой. – Ежели резко дернуть, знамо, что будет. Пожар будет. А у нас модуль управления погрузчиком уже неделю барахлит. Я этому хмырю Бенджеллуну, менеджеру из этих… как их… «Интерпрайс», будь они неладны… Я ему раза три говорил, что погрузчик чинить надо.

– И что этот хмырь Бенджеллун? – подбодрил бригадира Страйк.

– А он как всегда у них: «Обращение зарегистрировано. Ремонт поставлен в план. Благодарим за предоставленную информацию». Ну а тут, значицца, львиная соль. Я парней отправил на перекур, сам пошел к менеджеру и говорю: так мол и так, нельзя львиную соль такой техникой брать, может дойти до беды. Бенджеллун чуть из костюма своего не выскочил. Завел свою шарманку – «Ввиду нарушения графика дальнейшие задержки недопустимы. Возобновить погрузку незамедлительно. Ответственность за срыв сроков будет возложена на бригаду». В общем, грузите – и никаких гвоздей. А не то, сказал, убытки из жалованья вычтут. Ну а нам-то без жалованья как? Пришлось грузить. Погрузчик дернулся, ящик упал на причал – и вспыхнул.

– Много твоих ребят пострадало? – спросил Страйк.

– Дык шестерых в больницу забрали. Сиплый и Молоток, может, уже и не выкарабкаются. А работать точно не смогут.

Толпа загудела громче, но Страйк снова поднял руку.

– И как отреагировала компания?

– Дык сказала: наша вина. Грузчиков, то есть. Сами, мол, контейнер уронили. За лечение хоть обещали с нас не вычитать. А так – штраф за ненадлежащее состояние техники. Ядрена макарона! На всю бригаду штраф.

– Спасибо тебе за рассказ, Штырь, – сказал Страйк, пожимая бригадиру руку.

Штырь поспешно слез с контейнеров – кажется, всеобщее внимание было ему в тягость.

– Ну что, парни? – Страйк обвел глазами притихшую толпу. – Мы будем это терпеть?

Порт ожил. Многоголосое «нет» грохотало около минуты, отражаясь от контейнеров и бортов стоявших у причала судов. Рабочие выкрикивали это слово на разные лады – яростно, хрипло, испуганно, с радостным освобождением. Даже Ахад стал ритмично тявкать, поддавшись общему настроению… хотя вот уж кто не трудился в своей жизни ни дня, зуб даю. Хотя выступления на Арене – тоже работа, но несколько иного плана.

Тогда Страйк возвысил голос и каким-то образом – остатки инициационной магии, не иначе – перекрыл вопль сотен глоток:

– Как мы ответим за Молотка и Сиплого, за наших братьев?

Многоголосое «нет» сбилось, переломилось и каким-то образом превратилось в другое слово, которое тут же подхватили все:

– Стачка! Стачка! Стачка!

Я поймала себя на желании присоединиться к кричащим, разделить их освобождающую ярость.

– Мы требуем повышения выплат за опасную работу! – Ясный, чистый голос Страйка опять перекрыл рев толпы. – Мы требуем отменить несправедливые штрафы! Мы требуем гарантий, что случившееся сегодня больше не повторится! А значит – рабочий контроль! Они обязаны с нами считаться! Это наш порт! Мы и есть порт!

За моей спиной послышалось какое-то движение. Я обернулась.

Там стоял Вахид, приложив ладонь ко лбу, и даже не глядел на Страйка.

– А я ему говорил, – пробормотал старик. – Сколько раз говорил этому балбесу: если стачка, то только с конкретными требованиями и только после письменного предупреждения за сутки. Что он творит?

– Думаешь, это еще можно остановить?

Я обвела глазами причал и его окрестности: над замершими рядами техники неподвижно висели стрелы кранов, груженые платформы застыли посреди путей, у въездов уже скапливался транспорт, а со всех сторон к Страйку продолжали стекаться рабочие, не обращая внимания на беспомощно метавшихся менеджеров.

– Нет, – ответил Вахид. – Этого уже не остановить.

Определенно, сейчас не было такого эфирного фона, как в момент инициации. И все же власть Страйка над толпой, отнюдь не состоявшей сплошь из снага, каким-то образом уже закрепилась.

Он не был менталистом. Этот паренек вообще не был магом – по крайней мере, в нашем понимании. И все же в его воздействии на толпу присутствовала своего рода магия. Вождь и народ были сейчас единым целым. Страйк не столько вел рабочих своей волей, сколько стал выразителем их общей воли, средоточием их страхов, надежд и чаяний. Это было нечто более глубокое и подлинное, чем наша магия – хоть и совершенно неуловимое для приборов.

– Надо собрать руководство Юниона, – сказала я Вахиду.

– Разумеется. Но сейчас без Страйка это бесполезно. Хуже того, он может воспринять это как проявление враждебности. Решит, что мы пытаемся сговориться у него за спиной. Так что придется дождаться, когда он закончит упиваться властью.

– Как думаешь, скоро это случится?

– В лучшем случае к утру, – Вахид потер поясницу. Наверное, у старика снова разболелась спина. – Но главное уже сделано: все работы встали. Порт Касабланки, считай, мертв.

* * *

Страйк соизволил явиться в штаб Юниона только на рассвете. Дожидаясь его, Вахид нервно ходил из угла в угол, Керим угрюмо погрузился в свои гроссбухи, а я сначала читала учебник по нейробиологии, потом легла вздремнуть на сдвинутых вместе ящиках.

Ахад ночевал снаружи, охраняя «Рысь». За них я не волновалась: если кто-нибудь попробует наложить руку на наш мотоцикл – сам виноват, брать чужое плохо.

Когда Страйк вошел, мне сперва показалось, что он пьян. Но алкоголем от него не пахло, да и вообще я заметила, что, в отличие от большинства портовых работяг, этот парень не пьет и не курит. Речь у него всегда была чистая и на удивление грамотная.

Однако сейчас он слегка пошатывался, а в огромных, как блюдца, глазах застыло выражение эйфории – словно он был гладиатором, который только что выиграл финальный бой Сезона и получил титул первого чемпиона.

– Товарищи, мы это сделали, – с придыханием произнес Страйк. – Мы сделали это, товарищи!

– Во-первых, не мы, а ты, – хмуро отозвался Вахид. – Во-вторых, что именно сделали?

Страйк посмотрел на коллег по Юниону без возмущения и без обиды – скорее, со снисходительной жалостью к их малодушию и нехватке веры.

– Мы отказались терпеть несправедливость и остановили порт. Все нас поддержали. Все! Снага, люди, кхазады, уруки, даже гоблины. Грузчики, каботажники, механики. Опытные рабочие и те, кто прибыл в Касабланку месяц назад – все!

– Что именно они поддержали? – скучным голосом осведомился Керим. – Какие конкретно требования выдвинуты?

– Вечно бы тебе бумаги марать, чернильная душа. – Страйк добродушно улыбнулся и опустился на жалобно скрипнувший стул. – Запишем сейчас требования, не переживайте. Так, во-первых, справедливая оплата труда для всех.

– Какую оплату ты считаешь справедливой? – едко осведомился Вахид.

– Такую, какую назначит рабочий комитет. Вы не слышали, что ли? Его сейчас выбирают: по одному представителю от каждой бригады. Вы все тоже туда войдете, не переживайте. Я о старых товарищах не забываю.

– Ну спасибо тебе, великодушный вождь, – Керим скривился, словно раскусил что-то кислое. – Какие еще требования у бастующих?

– Ну, там, как обычно. – Страйк небрежно махнул рукой. – Отмена несправедливых штрафов. Гарантированное медицинское обслуживание за счет работодателя – не только для работников, но и для их семей. Рассмотрение конфликтных ситуаций через представителей рабочего комитета.

– Это не «как обычно»! – запротестовал Вахид. – Мы ничего подобного в Юнионе не обсуждали.

– Ну и напрасно не обсуждали! – Страйк все-таки начал раздражаться. – Не кипишуй так, дедуля. Все обсудим, изложим и предъявим. Сегодня вечером будет собрание выборных представителей трудящихся. То есть нашего нового рабочего комитета.

– Ты не должен был создавать никакой комитет без согласования с руководством Юниона! – кипятился Вахид. – И ты не должен был начинать забастовку, не выдвинув требования за сутки до ее начала!

– За сутки⁈ – Страйк вскочил со стула, подался вперед и уперся обеими руками в шаткий стол. – А что для нас важнее: соблюдение этих идиотских регламентов или живая поддержка трудящихся? Они видели, как уносили их полумертвых товарищей после пожара. Пожара, вызванного глупыми и несправедливыми решениями руководства! И что я должен был делать? Ждать? Протокол твой гребаный составлять? Переписывать его в трех экземплярах и согласовывать в пяти инстанциях? Момент был подходящий, вот я и не стал его упускать.

– Действительно, документы можно оформить и задним числом, – неожиданно согласился с вождем снага Керим.

Все, даже сам Страйк, удивленно посмотрели на кхазада. До этого момента именно Керим был среди нас первым поборником строжайшей бумажной дисциплины.

Страйк торжествующе улыбнулся.

Не могу сказать, что я совсем его не понимала. Ему было девятнадцать – столько же, сколько мне, когда я вооружила уруков и повела их захватывать соседнее владение. Я тогда тоже не слишком ломала голову над последствиями, во мне просто кипели ярость и отчаянная решимость взять ситуацию в свои руки.

– Страйк, ты подумал о тех, кто идет за тобой? – спросила я. – О том, что их ждет? Ты ведь понимаешь, что им не заплатят за вынужденный простой? На что будут жить их семьи?

– А, кстати, вот это я и хотел у тебя спросить, – спохватился Страйк. – Твои источники финансирования… они нас поддержат на время стачки?

Я вздохнула:

– Этот вопрос следовало провентилировать до того, как останавливать порт. Я посмотрю, что можно для вас сделать. Есть еще что-нибудь, о чем следует знать… источникам финансирования?

Страйк расправил плечи, его глаза снова вспыхнули:

– Передай им, что мы не остановимся! Что нас не запугать ни угрозами, ни увольнениями. Мы будем стоять плечом к плечу, пока с нами не начнут разговаривать как с равными. И если они думают, что достаточно переждать несколько дней, они ошибаются. Мы не дрогнем, не разбежимся, не приползем на пузе просить прощения!

Юный вождь выпрямился еще сильнее и обвел нас сияющим взглядом.

– Мы не отступим. Мы пойдем до конца.

Вахид перестал расхаживать по комнате. Керим медленно закрыл гроссбух.

А я подумала, что Страйк разговаривает не с нами. Он обращается к толпе, которая после инициации шумела в его голове постоянно – даже когда рядом никого не было.

По ставшему уже привычному маршруту я доехала до палатки на набережной, где хранился телефон для связи с начальством. Не знаю, правда, кого эта секретность призвана вводить в заблуждение… Каждая собака в Касабланке знает, что я – агент Тайного Приказа. И будь это не так, мне приходилось бы драться с желающими меня убить трижды в день, после завтрака, обеда и ужина. Это было бы утомительно и наверняка скверно сказалось бы на пищеварении.

Тургенев ответил быстро – хотя я понятия не имела, в каком он был часовом поясе. Я коротко доложила обстановку и потребовала:

– В порт Касабланки надо нагнать журналистов. Немедленно. И наших, и от всех европейских медиахолдингов. Пусть дежурят там днем и ночью, ловят горячие сенсации.

– А твои бунтовщики их камнями не закидают? – поинтересовался Тургенев.

– Я проведу среди них воспитательную работу. Объясню популярно, что международная пресса – наша главная страховка от массовых расстрелов. И еще, что у нас по деньгам? Сможем поддерживать бастующих?

– Ты спрашиваешь, готовы ли мы содержать весь порт? Нет, этого не будет. Такого бюджета нам никто не выделит.

– Ну тогда все пошумят и разойдутся по рабочим местам! Революционный угар приходит и уходит, а кушать хочется всегда.

– И то верно. Ладно, потрясу тут кое-кого на предмет гуманитарной помощи. Есть у нас должники… Как твоя гладиаторская карьера?

– Пошла в гору, – вздохнула я. – Я теперь в Семерке, звезда вечернего шоу.

– А на тебя уже сделали ставку как на любимицу магрибского пролетариата… Почему ты никогда не можешь придерживаться плана? Ладно. Постарайся, чтобы тебя на этой вашей Арене не убили.

– Да, мне самой идея умирать тоже не особенно нравится, так что попробую такого не допустить.

Мы несколько секунд помолчали. Я услышала, как Тургенев вздыхает в трубку:

– Гая… Новостей нет. Я с тобой немедленно свяжусь, как только мы будем знать точно… что там случилось.

Я нажала отбой.

Он не сказал – «когда будем знать, скоро ли вернется твой муж». Сказал – «мы будем знать точно, что там случилось».

Значит, все уже случилось… где-то там.

Быть может, мне стоило бросить все и ринуться сломя голову спасать мужа, как легендарная Василиса Микулишна. Однако эта идея не выдерживала ни малейшей критики. Если Илюха действительно в Азании… я ведь была там и помню, каково это, когда твой мотоцикл окружает армия. Будь ты хоть величайшим воином всех времен и народов, против сотен парней с татариновыми ничего не сделаешь. В тот раз нас спасло чудо, но чудеса – не такая штука, на которую можно рассчитывать. Чтобы идти за Илюхой в Азанию, нужна собственная армия – иначе я и его не вытащу, и свою головушку сложу.

Армия… Мой гладиаторский гонорар рос не по дням, а по часам, особенно теперь, когда я вышла в Семерку. Но едва ли этих денег хватит, чтобы вооружить и снарядить войско. Да и главное в этом деле – не оружие, а те, кто его держит. Бойцы. Пусть не особо умелые, но надежные, готовые идти за мной до конца. Жаль, что я не снага – а то могла бы инициироваться в вожди.

Что ж, пока надо делать то, что я могу. Я завела «Рысь», и мы с Ахадом направились к Арене: перед вечерним боем нужно было хоть немного поспать.

Глава 18
Мне возвращают должок

– Гля, Гайка, гля, как прет наш Принцесса-ять! – В голосе Тарика восхищение смешивалось с не до конца понятной мне досадой.

На Арене бушевал пламенный ураган – вернее, пламя пыталось противостоять урагану. По счастью, в кои-то веки все это было не по мою душу. Я наблюдала за боем Юсуфа и Перегрева, иначе говоря, Глаза Бури и Соляриса, из закрытой ложи для чемпионов. Снаружи она выглядела как кусок стены, зато изнутри открывался превосходный вид на все, что происходило на Арене. Да уж, бойцам Семерки не приходилось, как прочим гладиаторам, проходить на трибуны по собственным контрамаркам. Даже для Ахада тут была особая подстилка, на которой он и возлежал, с удовольствием поедая дорогущую парную телятину.

Давненько я не смотрела на бои с трибун. Во время учебы это было обязательным, но после начала Сезона я предпочитала тратить свободное время на другие дела. И, похоже, действительно многое упустила.

– Да, Юсуф за этот год здорово вырос, – сказала я и заметила, как Тарик нехорошо сощурился.

А давно ли мы втроем колесили на байках по Стеклянному Аду, с воплями и брызганьем купались в холодном океанском прибое и неизменно раздражали всех в столовой громким хохотом над тупыми шутками? Сейчас Юсуф официально считался первым чемпионом.

– Наш Принцесса-ять выбился на первое место только потому, что нас чертовски давно не сводили, – не унимался Тарик. – И вообще, меня теперь редко выпускают на песок. Разве что против монстров, ска. Знают, что я любого порву врот. Я ж ни одного поединка не проиграл!

– Знаю… Я, кстати, тоже, – рассеянно кивнула я. – Но это потому, что меня пока не сводили с Юсуфом. А он действительно… овладел своим резервом. Первый парень на Касабланке стал.

Мы с Тариком наблюдали за боем из мягких глубоких кресел. Под рукой у нас были столики, уставленные фруктами, сырами и тонко нарезанным мясом, однако Тарик не обращал на угощение ни малейшего внимания – а ведь в ученичестве был большим любителем пожрать. Интересно, ложу обустроили из заботы о комфорте чемпионов или затем, чтобы мы не отвлекали на себя зрителей, пока на песке выступают другие? Впрочем, в случае Юсуфа эта предосторожность была излишней: он полностью владел вниманием публики. Барьер существенно приглушал шум, но даже здесь было ясно, что толпа неистовствует. Сквозь гул снова и снова прорывалось: «Глаз Бури!» – что, разумеется, ни капельки не помогало юному Солярису.

Наш пламенный эльдар тоже многому научился за год на Арене, но сравниться со своим противником не мог. Перегрев швырял в Юсуфа огненные плети, воздвигал ревущие стены пламени и однажды накрыл едва ли не половину песка ослепительной вспышкой, однако Глаз Бури не отступил ни на шаг. Воздух вокруг него свился в тугую спираль, разорвал огненный вал и взметнул его к защитному куполу безвредным дождем искр. Следующий порыв сбил Соляриса с ног, а третий прижал к песку и вырвал пламя прямо из его ладоней. Когда ветер утих, Юсуф все еще стоял в центре Арены – спокойный, даже не запыхавшийся – а Перегрев тщетно пытался подняться под оглушительный рев трибун.

Юсуф поднял к зрителям лицо и неторопливо, даже как-то небрежно поклонился. Темные, как вишни, глаза сверкнули из-под гривы вьющихся волос. Какой Принцесса все-таки у нас красавчик…

– Я вряд ли смогу выиграть у Юсуфа, – вздохнула я. – Тем более с нынешним сетапом.

– Да тебе-то, ска, оно нахрена? – хохотнул Тарик. – Ты, Гайка, молоток, выбилась в Семерку. Теперь бабла поднимешь, после Арены шикарно заживешь-ять. А вот бой за первое место… не надо этого тебе. Первым чемпионом Сезона буду я.

Я не стала на это отвечать, а обратилась к Ахаду:

– Что-то тут стала… тяжелая атмосфера. Пойдем-ка подышим воздухом, а, дружочек? Плевать, что время неурочное!

Ахад с энтузиазмом соскочил с подстилки. Идею погулять мой питомец поддерживал в любую погоду.

– Ты точно хочешь участвовать в таких боях, как тот, что мы сегодня наблюдали? – спросила я у Ахада уже на набережной.

Горгон аж подпрыгнул от нетерпения. Кажется, Ахад получал от роли гладиатора куда больше удовольствия, чем я. В глубине души меня все еще терзали сомнения: достаточно ли он взрослый, чтобы принимать подобные решения? Ему около двух лет – даже для обычной собаки не так уж много. Но это возраст тела, а мало ли, чье в нем поселилось сознание… У меня давно сложилось впечатление, что на самом деле Ахад постарше меня – возможно, намного. Как там его назвала та торговка амулетами? Дневной господин? Я до сих пор понятия не имела, что это означает, и не была уверена, что хочу знать. Было похоже, что Ахад достаточно взрослый, чтобы отвечать за себя и собственные решения.

Потому что мы больше не выступали на Дневной Арене и не развлекали публику перед настоящими боями. Теперь нас ожидали поединки с Когтем, Солярисом, Глазом Бури и, скорее всего, Тариком. Последний, подозревала я, мог оказаться сложнее всех остальных, вместе взятых. Впрочем, пара поражений – и до боя с уруком не дойдет. Ахад – страшная сила, а вот я выхожу с негатором и не могу поддержать горгона ни щитом, ни импульсом.

Солярис серьезной проблемы не представлял. За Сезон он заметно вырос и научился гораздо лучше управляться с эфиром, но по-прежнему ошибался, особенно когда злился или торопился – то есть почти всегда. А вот Юсуф был по-настоящему опасен. Стрелять в него бесполезно: воздушные потоки либо отбросят пули в сторону, либо, еще хуже, отправят обратно в меня. Не слишком радужная перспектива. Ловкость тоже не поможет, если меня зажмет в одном из его воздушных узлов. Можно быть сколь угодно быстрой, но… не быстрее воздуха.

Ну ладно, ничего не попишешь, Арена есть Арена. Никто силой меня в гладиаторы не тащил. Договор оставлял достаточно свободы, вот только возможности отказаться от назначенного боя в нем не предусматривалось.

Я мерно бежала по набережной, погруженная в свои мысли, и едва не споткнулась о гоблина.

– Лалла! – трагическим шепотом произнес он.

Я остановилась и прищурилась. Передо мной стоял Зарзур, с которым мы разговаривали незадолго до погрома. Хозяин зачуханной лавки с гордой вывеской «Антиквариат», торговавший всяким пыльным хламом.

Я и забыла, насколько этот гоблин немолод. Зеленовато-бурая кожа пестрела мелкими пятнами, одно ухо стояло торчком, а второе было аккуратно свернуто трубочкой и перехвачено золотым кольцом. На носу сидели круглые очки с треснувшим левым стеклом. Поверх полосатой рубахи Зарзур носил бордовый бархатный жилет, когда-то роскошный, а теперь протертый на животе до блеска.

– Лалла, я должен тебе кое-что сказать, – прошептал Зарзур, оглянувшись так, словно за ближайшей пальмой пряталась половина городской стражи. – Но не здесь. Здесь у стен имеются уши.

– Это набережная, – заметила я. – Здесь и стен-то никаких нет.

– Тем более! Прошу, лалла, проследуй в мою лавку.

– Надеюсь, это действительно важно.

– Если я ошибся, лалла сможет убить меня лично.

– Ой, много вас таких в очереди! – Я посмотрела на Ахада. – Маршрут меняется. Прогуляемся по старому городу.

Ахад согласно вильнул хвостом. Он никогда не возражал против внезапных приключений.

Мы быстро покинули сияющие огнями туристические кварталы. Музыка, запах жареного мяса и неоновые вывески остались позади. В старом городе по-прежнему воняло кошачьей мочой. Над головами тянулись страшно перекрученные провода, кое-как развешанные между домами. При взгляде на них хотелось немного поплакать.

Лавка Зарзура была закрыта – а может, всегда так скверно освещалась. Хозяин отпер три замка, снял с дверной ручки медную проволоку и впустил нас внутрь. В нос ударила пыль. В тесном помещении громоздились шкафы, сундуки, статуэтки, почерневшие подсвечники и предметы, назначение которых я не смогла бы угадать даже под угрозой расстрела. Зарзур запер дверь и задернул штору.

– Моя троюродная тетка служит уборщицей в одной из портовых контор, – сообщил гоблин.

Для пущей торжественности он по-прежнему говорил театральным шепотом.

– В ее возрасте? – не удержалась я.

– Тетушка Гризда старше меня всего на четыре года. Женщина в самом расцвете лет.

– А, ну да, конечно.

– Она кое-что услышала. Вы ведь знаете: ни на гоблинов, ни на уборщиков важные господа внимания не обращают. Они думают, что если разумный держит в руках ведро и швабру, то у него немедленно отключаются уши и память. Очень полезное заблуждение.

– И что услышала твоя троюродная тетка?

Зарзур подался ко мне через прилавок.

– Я подумал, что вам стоит это узнать. Собрание руководства Юниона состоится завтра. Так?

Я приподняла бровь. Вообще-то это была закрытая информация. Не самая секретная на свете, но объявлений на площадях мы не развешивали.

– Допустим.

– Моя тетушка подслушала разговор двух портовых шишек. Главы Гильдии стихийных магов…

– Амира эль-Мансури?

– Да. Он беседовал со своим начальником службы безопасности. Они несколько раз упомянули Юнион. Говорили, что с ним пора разобраться. Причем так, словно все уже решено.

– Да что именно решено-то?

– Юнион должен… ответить по долгам.

– По каким еще долгам-на? У Юниона нет никаких долгов!

Все финансирование Юниона шло через агентов Тайного Приказа, а они никаких долгов взыскивать не намерены. Ну, точно не сейчас. В последнее время мы поставляли бастующим гуманитарку… не так чтобы сами, скорее, по какой-то хитрой схеме перенаправляли авалонскую. Эти картонные ящики были распространены в Африке повсеместно, кое-где они играли роль местной валюты. Содержимое всегда было лотереей, в одной коробке могли лежать консервы, сухое молоко и таблетки для обеззараживания воды, в другой – полсотни зубных щеток, лосьон для умывания и три килограмма витаминизированного печенья, черствого, как сердце гладиатора. Считалось, что гуманитарную помощь закупают на средства, пожертвованные сердобольными европейцами, но в действительности за поставками стояли фонды с весьма мутным анамнезом. И не уверена, что гуманитарку часто получали простые мирные африканцы – разве что под камерами какого-нибудь европейского медиахолдинга во время съемки новостей. А обычно она оседала у разных вооруженных формирований, преследующих сомнительные цели. Например, боевики, которые провожали нас два года назад до границ Магриба, имели целый кузов этих картонных коробок, других припасов у них и не было. И вот теперь Тайный Приказ устроил так, что бастующие портовые рабочие тоже снабжались гуманитаркой. Если бы не это, им и их семьям было бы нечего жрать.

Но я точно знала, что никаких долгов с Юниона Тайный Приказ взыскивать не собирается.

– Долгов, может, и нет, – протянул гоблин. – А вот расписки очень даже есть. Они состряпаны так, будто руководство Юниона занимало деньги через подставные конторы. И их уже передали Чернильникам.

– Что еще за Чернильники на мою голову?

Зарзур вздохнул:

– Они называют себя долговым товариществом. Скупают расписки у ростовщиков, а потом приходят к должникам. Если нет денег, забирают мебель. Потом – зубы. Потом – другие органы.

– И завтра они явятся на собрание Юниона взыскивать долг, – закончила я.

– Не просто взыскивать, – тихо сказал Зарзур. – Тетушка слышала слова: «Закрыть счет полностью».

– Ага… А Совет Гильдий останется не при делах.

Вроде картинка складывалась. Все будет выглядеть как мутная частная история: сомнительные займы, криминальные взыскатели, спор из-за денег. Портовое руководство выразит негодование, осудит насилие и наверняка пообещает всестороннее содействие следствию. Несколько мелких Чернильников, возможно, даже сдадут полиции. Тех, кого не жалко – обычные производственные расходы для банды.

– Они хотят не просто убрать конкретных разумных, – произнесла я. – Они хотят уничтожить репутацию Юниона. Чтобы все выглядело так, будто его руководство связалось с бандитами и не поделило с ними деньги.

– Именно, – сказал Зарзур. – Убийство решает проблему на неделю. Позор – на годы. Эти господа предпочитают покупать два товара разом, если выходит скидка.

А завтрашний вечер выбран потому, что у меня назначен бой с Солярисом, значит, я точно не буду путаться под ногами. Неглупо! Все знают, что гладиатор не может не выйти на песок.

Но у меня есть сегодняшняя ночь.

– Я закрыл свой долг перед тобой, лалла? – спросил Зарзур.

– Какой еще долг? Я же сразу сказала, ничего вы мне не должны. Но если тебе так… равновеснее, считай, что закрыл. Если, конечно, не наврал с три короба.

– Это было бы неблагодарно!

– Ага. И чертовски глупо, я же помню дорогу к твоей лавке. Скажи, Зарзур, а где у этих Чернильников… что-нибудь вроде штаба?

* * *

Старый гоблин дал мне не то что адрес, скорее набор указаний: спуститься к рыбному рынку, пройти мимо склада с зелеными воротами, свернуть там, где в стену вделана голова морского змея, а потом искать двор, в котором не горит ни одного фонаря.

Я уже прошла половину пути к месту, указанному Зарзуром, когда сообразила еще кое-что. Склад с зелеными воротами я нашла, но возле него развернулась и направилась к порту.

– Маршрут снова меняется! – объявила я Ахаду. – Вернее, совершенствуется.

Все-таки моей целью было не просто как следует надрать задницы этим Чернильникам – хотя очень хотелось. Но требовалось провернуть это так, чтобы Совет Гильдий Касабланки надолго запомнил преподанный урок. А чего эти благопристойные, социально ответственные деловые люди боятся сильнее, чем полной остановки порта?