Текст книги "Так себе гладиатор (СИ)"

Автор книги: Яна Каляева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

Глава 10
Я сражаюсь с врагом, а потом с другом

Плеть вышла на песок в мягком замшевом костюме с бахромой и бисерными узорами, с коротким хлыстом в руке. Я с неудовольствием отметила, что встретили ее довольно восторженно. Экзотическую, хрупкую на вид и притом смертельно опасную эльфийку публика любила.

Не так, конечно, как меня. Но любила.

Едва ударил гонг, Плеть атаковала звуком. Дезориентирующий, выскребающий душу звон обрушился на меня сразу со всех сторон. Он проникал под кожу, дребезжал в зубах и сдавливал грудь, не позволяя сделать полный вдох.

Арена качнулась у меня под ногами.

На мгновение я перестала понимать, где нахожусь. Перед глазами расплылось несколько зыбких силуэтов эльфийки, и каждый держал хлыст.

Атаковать вслепую я не стала. Пригнула голову и откатилась туда, где звон терзал череп чуть слабее. Хлыст просвистел у самого лица.

Я дважды выстрелила наугад. Пули бесславно ударили в защитный барьер, но резкие хлопки раскололи звуковое марево. Один из силуэтов дрогнул, остальные распались рябью. Настоящая противница проступила слева.

Я развернулась и бросилась к ней. Хлыст метнулся навстречу. Я приняла удар на предплечье. Ремень обвился вокруг руки, и я резко рванула его на себя.

Плеть не ожидала, что я пойду на сближение. Эльфийку дернуло вперед. Я встретила ее лбом в переносицу. Удар вышел сухим и тяжелым – даже сквозь звуковой фон я услышала хруст. Песня оборвалась на высокой ноте, вместе с ней дрогнуло и красивое лицо Плети. Я не дала ей времени прийти в себя: колено в живот, локоть в плечо, подсечка. Она рухнула на одно колено, песок брызнул из-под сапога, но ладонь уже ударила по земле.

Звуковая волна взорвалась снизу. Воздух задрожал, будто над Ареной лопнула гигантская струна. Меня подбросило, внутренности свело от грохота, а при падении плечо обожгло песком. Я перекатилась, закрывая голову предплечьем и уходя с линии атаки. Хлыст просвистел там, где только что была моя шея. Второй удар все-таки достал – рассек плечо, по коже потекло горячее. Но нет худа без добра – боль прорезала навязанный песней морок и вернула сознанию ясность.

Плеть наседала, не давая подняться. Я пригибалась, уходила в сторону, пропуская хлыст на волосок от виска, и заставляла себя не слушать – не сам звук, а то, что он пытался сделать с головой. Еще шаг. Еще один. Я двигалась медленно, неточно – чудовищный скрежет сводил мышцы судорогой. Противница была уверена, что загнала меня, и потому раскрылась.

Я рванулась навстречу. Хлыст прошел мимо, а моя ладонь коротко и точно ударила по ее запястью. Пальцы Плети разжались. Оружие отлетело в песок, блеснуло под прожекторами и с сухим шорохом закрутилось у самого барьера.

Я перехватила ее руку, вывернула за спину и одновременно ударила по ногам. Плеть дернулась, попыталась рвануться, но я уже прижала ее к песку коленом между лопаток. Публика взревела. Для зрителей это смотрелось красиво: стремительный бросок, хруст суставов, прижатая к земле противница.

Я тяжело дышала, чувствуя, как кровь хлещет по плечу. Потом достала травматический пистолет и уперла ствол Плети в висок.

– Все, – сказала я, перекрывая гул трибун. – Допелась, голубушка.

– Ты так меня презираешь, – голос Плети звучал мелодично и ровно, словно она не была зафиксирована болевым хватом. – Но я сделала то, что сделала, ради своего народа. Ради своих.

Я слегка удивилась: зачем она говорит о четвертом испытании сейчас? Потом вспомнила, что, когда мы пересекаемся где-нибудь в беспокоях, я просто ее игнорирую. Уже так привычно, что давно перестала обращать на это внимание.

– А Юсуф для тебя, значит, оказался недостаточно свой? – спросила я.

– Привязанности приходят и уходят, а принадлежность к народу – это навсегда, – твердо сказала Плеть. – Ты бы тоже так поступила на моем месте.

Я не стала тратить дыхание на бесплодные препирательства. Браслет противницы вспыхнул красным.

Плеть поднялась, стиснув зубы, и посмотрела на меня с той смесью злобы и усталости, которую я видела у многих здесь, на Дневной Арене. Мне было уже не до нее. Я развернулась к трибунам и вскинула руки, привычно просияв. Зрители взорвались криком.

Я обвела глазами заходящиеся в восторге лица – и на мгновение почувствовала то же, что в порту, во время инициации Страйка. Мы со зрителями были сейчас на одной волне, в одной стихии. Это напоминало тот всплеск, хотя, конечно, в тысячу раз слабее. Пожалуй, неуловимая магия Арены в чем-то родственна социальному инстинкту, который у снага реализуется через инициацию вождя. Быть может, вообще грань между эфирными воздействиями и нашими глубокими, неосознаваемыми побуждениями в действительности куда тоньше, чем принято считать.

Но думать об этом теперь было некогда. Я вскинула руки и закричала:

– Порт Касабланки! Это для тебя! Этот бой я посвящаю тем, кто не боится за себя постоять! Вместе! Вместе мы – сила! Порт Касабланки! Мы еще всем покажем!

Зрители ревели, и я знала: сегодня меня вызовут на поклон еще раз. Так и случилось – медики едва успели перевязать мне плечо. Зрители не расходились так долго, что служители стали нервно поглядывать на часы – им уже следовало готовить Арену к вечернему выступлению. К настоящему шоу, а не какому-то там дешевому дневному мероприятию для портовых рабочих!

Наконец меня отпустили. Когда я вышла из душа с рассыпанными по плечам влажными волосами, то обнаружила, что в беспокоях, кроме Ахада, меня ждет еще кое-кто.

Коготь.

– Привет, привет! – завопила я. – А что чемпион из Семерки забыл в этом обиталище убогих дневных бойцов?

– Я посмотрел твой бой, – сказал Коготь.

– И что скажешь?

– Тебе ответить вежливо или честно?

Я перестала улыбаться.

– Ну давай, режь правду-матку, безжалостный ты пещерный орк.

– Ты теряешь класс, – сказал Коготь. – Знаешь, отсутствие сильных противников сказывается. Прошло всего пять месяцев с выпуска, а ты уже сдаешь.

– С чего бы это?

– Ты стала расхлябанной. Полагаешься на импульсы, забывая о работе корпуса. Бьешь от плеча, а не от бедра. Смещение веса запаздывает. Но самое скверное – ты заранее знаешь, что противник не опасен. Бой требует уважения даже к слабому врагу. А ты держишься на песке, как ярмарочный фигляр.

– Ты что это, Коготь, в ланисты податься решил? – обиженно протянула я. – Совершенствуешься в искусстве портить настроение? Не всем же быть чемпионами и противостоять лучшим! Кому-то надо и дневные шоу отрабатывать.

– Это скоро может измениться, – сказал Коготь. – У тебя ни одного проигранного поединка, чего нельзя сказать о других. Кажется, намечаются изменения, и тебя вполне могут перевести в Десятку.

Я нахмурилась. Это было не совсем то, чего я хотела – потому что разлучило бы меня с моими зрителями, с моей аудиторией. С другой стороны, на Арене было всего три тысячи мест, а в порту работало полсотни тысяч разумных, и денег на билеты, даже на дневные, у большинства из них не было. Все равно они в основном смотрели записи. Быть может, мое восхождение не так уж разорвет нашу связь?

Кстати, если меня действительно переведут в Десятку, то случайно ли именно сейчас? Я напряженно ожидала последствий беспорядков в порту – и своего в них участия. Однако ни для порта, ни для меня они не наступили, по крайней мере, каким-то явным образом. Высокое начальство предпочло сделать вид, будто ничего экстраординарного не случилось. Руководителей Юниона не тронули – сообразили, должно быть, к каким последствиям это может привести. Хотя никто из них не инициировался, как Страйк, рабочие порта, далеко не только снага, успели ощутить себя единым организмом, защищающим каждую свою часть.

Что-то еще сегодня зацепило мое внимание, хотя я тогда не успела об этом подумать. Ах, да: среди зрителей было много снага, в основном молодых, с выкрашенными в яркие цвета дредами – такими же, как у Страйка. Ну, это еще не самая деструктивная форма почитания своего вождя…

Лично для меня тоже никаких особенных последствий не наступило. Но я впервые задумалась, насколько же на самом деле странная штука – гладиаторский контракт. Его абсолютно невозможно расторгнуть по инициативе любой из сторон, даже по обоюдному желанию. Арена не закрывается никогда, представления шли и во времена эпидемий, голода и войн – даже когда боями был охвачен сам город. Гладиаторов никогда не увольняют и не отпускают. А что происходит, если гладиатор начинает вести себя неподобающе, например, совершает тяжкое преступление? Допустим, казнь можно отложить до конца Сезона, но будут ли гладиатора привозить на бои прямо из тюрьмы? А что произойдет, если он просто откажется сражаться? Что в действительности означает мой статус? Я пообещала себе закопаться в этот вопрос как-нибудь потом, когда слегка разгребусь с более насущными делами.

Подошел куратор Али:

– Доставлены цветы и фрукты, как обычно.

– Спасибо, Али. Отправь их в приют и на кладбище, как обычно.

Я не удержалась и, хотя Коготь выжидающе смотрел на меня, явно желая поговорить, все-таки открыла планшет и быстренько отсортировала поступившие сейчас пожертвования по убыванию. Все было как обычно: одно неприлично крупное и множество мелких – уже десятки тысяч. Ну ладно, если главе гильдии сангвиомагов так хочется поддерживать эту непонятно кому нужную иллюзию дружеского участия или изображать моего восторженного поклонника, я не могу ему этого запретить. Тем более что у меня есть настоящий друг, с которым многое хочется обсудить.

– Как ты себя чувствуешь в последние дни? – спросила я Когтя.

– Хорошо, – медленно ответил он.

Я ощутила какое-то напряжение за этими словами.

– Ты же понял, что случилось в порту?

– Если ты о том, что произошла инициация вождя, – голос Когтя звучал непривычно скованно, – то да, я почувствовал это раньше, чем ознакомился с новостями.

– И как? – жадно спросила я. – Это меняет что-то в твоем ощущении себя, ощущении мира? Если, допустим, этот вождь чего-то от тебя потребует, ты выполнишь его приказ?

Коготь посмотрел на меня с настоящим раздражением – почти злобно. Это было странно: мы год учились вместе во «Вратах моря», а это отнюдь не самая бережная к ученикам школа. Однако таким напряженным, даже нервным я не видела Когтя никогда. Он явно был не в своей тарелке.

Впрочем, сама я тоже чувствовала себя не лучшим образом: под повязкой неприятно ныло плечо, а в ушах застрял тонкий настойчивый звон. Морготова аудиомагия… как же не хочется снова сдаваться медикам. Мне повезло до сих пор не получить ни одной серьезной травмы, но несколько часов в медблоке приходилось проводить после каждого второго боя. С каждой конкретной раной целители экстра-класса управлялись быстро, но в последнее время у меня все чаще возникало ощущение, что эти повреждения накапливаются где-то внутри.

– Разумеется, я глубоко уважаю Страйка, – сказал Коготь чуть быстрее обычного. – Он достойно выступил в порту, не позволил унизить тебя нечестной сделкой.

– Вообще-то эта сделка изначально была нечестной, – возразила я. – Страйк сам участвовал в контрабандной схеме. Начал возмущаться тогда, когда не получил свою долю.

Коготь впервые за весь наш разговор чуть улыбнулся.

– Знаешь, Гайка, это понятный и хорошо изученный социальный механизм. Если копнуть биографию любого популярного в народе лидера, в ней обязательно будет куча сомнительных моментов. Граждане, безупречные в морально-нравственном отношении, никогда не становятся народными героями. Если описывать это в терминах религии, они всегда грешники, или, на языке литературы, трикстеры.

– И вот что: ты этого грешноватого трикстера действительно теперь признаешь своим вождем?

Коготь посмотрел на меня так, что до меня дошло: я задаю неподобающие вопросы. Как будто спрашиваю о каких-то глубоко личных вещах, например, каким конкретным способом он предпочитает любить женщину. Для орков вопросы иерархии и власти такие же интимные и сокровенные, как для людей вопросы секса. И я ведь догадывалась об этом…

– Гая, – взорвался вдруг Коготь, – ты у нас как бы тайный агент, но это секрет Полишинеля. Все отлично знают, что ты работаешь на свое государство, действуешь в его интересах. Мутишь воду в порту Касабланки, и тебе наплевать, какие у этого будут последствия.

– Это не совсем так, – тихо ответила я. – Вообще-то, усилиями лидеров Юниона, а отчасти и моими, было предотвращено большое кровопролитие.

Я вдруг поняла, что оправдываюсь, хотя это не в моих правилах. С ранней юности я интуитивно придерживалась принципа, который на авалонском звучит never blame, never complain, never explain – «никогда не жалуйся, не обвиняй и не оправдывайся». В русском ближайший аналог – «не верь, не бойся, не проси».

Но Коготь был именно тем разумным, перед которым я отчего-то чувствовала потребность в оправданиях.

– Да, я уважаю вождя своего народа, – кипятился Коготь. – Но разве у тебя это работает по-другому? Всем отлично известно, что Грозные промывают населению Государства мозги. Хотя ты давно уже не там, на тебя все равно действует ментальная прошивка, поэтому ты рабски следуешь приказам. Ты хоть думаешь, к каким последствиям приведет распространение идей карламаризма среди портовых рабочих?

– Они научатся вместе защищать свои права, – предположила я.

– Если бы это так работало! Они не научатся защищать свои права. Они научатся требовать. А когда их требования не выполнят, они решат, что следующий шаг – сила.

– Без силы ничего не добиться!

– Это говорит каждый, кто поджигает фитиль и потом удивляется взрыву! В Совете Гильдий сидят отнюдь не идиоты. Они расколют твое рабочее движение. Кого-то подкупят, кого-то, наоборот, спровоцируют на радикализацию. Закончится все кровью, после которой условия работы порта ужесточатся – чтобы ни у кого не оставалось сил поднять голову и заикнуться о каких-то там правах. Потому что за воротами огромные очереди голодных, согласных на все соискателей, и Совет Гильдий лучше потратится на их обучение, чем позволит твоему Юниону диктовать свои правила. Помяни мое слово!

Мы немного помолчали, тяжело дыша. Хотелось продолжить спорить, но, если честно, аргументов у меня не было.

– Какой-то у нас вышел неловкий разговор, – сказала я. – Мне не стоило лезть к тебе в душу грязными пальцами. Извини меня.

– Нет, это ты меня извини, – к Когтю вернулось его обычное ироническое хладнокровие, или, по крайней мере, так он выглядел. – Это меня что-то занесло. День сегодня непростой. Я ведь видел, что ты в сегодняшнем бою выступала слабовато, потому что еще не в форме после событий в порту.

– Да, и это тоже, – согласилась я.

– Вокруг тебя много всего происходит, – сказал Коготь. – Тебе нужно отдохнуть. Мы побеседуем в другой раз, уважительно и обстоятельно, как подобает философам. Кстати, твои занятия в университете уже начались?

– Да. Стараюсь не пропускать, хотя получается не всегда. Мастер Олави будет мной недоволен. Разумеется, мне нужно больше учиться… но не сегодня. Ты прав, я устала. Мы с Ахадом пойдем отдыхать.

Глава 11
Жизнь идет своим чередом

Илюха лежал на красном песке – бледный, как иней на мертвых листьях. Завидев меня, он из последних сил приподнялся на локте и попытался что-то сказать страшно растрескавшимися губами. Вокруг него расплывалось ярко-алое пятно. Кровь толчками вытекала из раны, пульсируя в ритме затухающих ударов сердца.

Забыв обо всем, я бросилась к нему и протянула руки. Они прошли сквозь иллюзию, не встретив никакого сопротивления, а мне в плечо тут же прилетел вполне настоящий удар пращи.

Такого от Апреля я не ожидала! Думала, он ограничится фантомами самого себя и идиотскими бабочками. Теперь же этот хлюпик разозлил меня по-настоящему.

Я развернулась и бросилась на иллюзиониста. Апрель взмахнул руками, и по Арене во все стороны метнулись его двойники. Я не стала гадать, какой из них настоящий: просто пригнулась и рванула туда, откуда прилетел удар. Я прорывалась сквозь фантомы, и они лопались от прикосновения, рассыпаясь цветными искрами. Настоящий Апрель попытался уклониться, но недостаточно быстро. Я настигла его в два прыжка, ударила под колено и повалила на спину. Апрель вскинул руку, собираясь сотворить очередной морок, но я придавила ее к земле.

Стиснув коленями его бедра, я со всей дури врезала кулаком в лицо. Довольно необдуманно: пальцы тут же свело от боли.

Апрель вскинул перед собой правую руку с пылающим алым браслетом.

– Ты чего, Гайка⁈ Хватит, все уже!

– А ты думай-ять в другой раз, что показывать! Ты хоть соображаешь, что было в твоем мороке, дурья твоя башка?

Все-таки я слегка охолонула и слезла с паренька. Арена – не место для выяснения отношений.

– Да не знаю я, что там было! – оправдывался Апрель. – Это морок на страх. Твой страх. Я вообще не думал, что ты чего-то так сильно боишься.

– Мыслитель, ять, – процедила я.

Усилием воли я взяла себя в руки, чтобы профессионально принять благодарность зрителей. Принимать, впрочем, было особо нечего. Теперь я работала в Десятке на вечерней арене – выступала на разогреве у чемпионов. Сюда приходили те, для кого билет на представление не был непомерной тратой, причем интересовали их, разумеется, бои Семерки. Так что за нами с Апрелем наблюдала хорошо если треть зрителей, да и те довольно рассеянно. Остальные предпочитали общаться со знакомыми в многочисленных буфетах.

Но работа есть работа, тем более что главные мои зрители потом увидят меня в записи. Поэтому я просияла, вскинула руки, привычными фразами поприветствовала Порт и его работников, поклонилась и ушла с Арены.

Повторного вызова можно было не ждать.

– Слышь, Гайка, ну ты чего? – Апрель тащился за мной, рукавом вытирая хлещущую из разбитого носа кровь.

– Никогда больше так не делай, – отчеканила я и отправилась в свою гримерку.

Теперь она у меня была – персональная. Конечно, совсем не такая роскошная, как покои чемпионов, но все-таки свое пространство, где я могла захлопнуть дверь, и никто не мог войти без разрешения. Кроме, разумеется, Ахада, который сегодня наблюдал бой с трибун. Он наловчился самостоятельно открывать двери, и в помещениях Арены к моему милому маленькому монстру все уже привыкли. Ахад болтался где хотел, но особенно, кажется, полюбил кухню. Там он очаровал несколько поварих, и теперь они подкидывали ему лучшие куски мяса вне всякого графика. Кое-кто, не будем показывать пальцем, несколько раздался в боках от такой жизни. И нет, это не я!

Вот и сейчас мой маленький меркантильный друг где-то куролесил. Впрочем, после увиденного на Арене меня слегка трясло, и общаться не хотелось ни с кем. Даже с ним.

Я невероятно скучала по мужу и каждый день тревожилась за него. Утешала себя тем, что сказал Тургенев: отсутствие новостей следует считать хорошей новостью. Но что, если Илюха нуждается в помощи, а мне об этом никто не говорит?

Иногда меня терзал суеверный страх: раз мой первый брак оказался таким скоротечным, то и второй не продлится долго. Я гнала от себя эти мысли, пыталась утопить их в ежедневной рутине.

В целом жизнь стала достаточно размеренной, хотя и странно говорить такое о жизни гладиатора. Однако работа в Десятке оказалась довольно спокойной. В отличие от дневных бойцов, ее участники не слишком надеялись пробиться выше: Семерка была уделом лучших из лучших. И хотя бойцы Десятки не вызывали у публики особенной экзальтации, зарабатывали мы неплохо. Помимо выступлений, нам часто перепадали нажористые рекламные контракты и приглашения на светские мероприятия средней руки. Я уже успела сняться в рекламе магазина огнестрельного оружия и посетить несколько приемов. Никаких больше скользких бесед тет-а-тет – обычные праздники в домах уважаемых людей.

Работать там оказалось скучновато. Я улыбалась, фотографировалась с теми, кто за это заплатил, и раздавала направо и налево советы по поддержанию формы и здоровому образу жизни – работающие, но, надо признать, довольно банальные. Эти истины и так всем известны, но мало кто их применяет на практике, пока не прижмет. Хотя, возможно, некоторый вес им придавало то, что исходили они от гладиатора, пусть и второразрядного.

Все это оставляло мне довольно много свободного времени, и оно заполнялось тренировками и учебой. Теперь я не отлынивала от посещения спортзала. Занималась каждое утро, мотивируя себя тем, что иначе, когда Илюха вернется, мне будет стыдно за запущенные навыки. Тут Коготь был кое в чем прав, к сожалению, и я старалась поддерживать форму.

Четыре дня в неделю я посещала Магрибский университет, где в качестве вольнослушательницы занималась на курсах, выбранных для меня мастером Олави. По счастью, мне хватило ума не являться туда в образе гладиатора – постоянное внимание всех встречных и поперечных давно уже стало меня утомлять. Я попросила куратора Али приобрести для меня одежду, какую носили девушки из религиозных семей: длинное темное платье и светлый платок, полностью закрывавший шею и волосы. В таком виде в университет приходила примерно половина студенток, и я, к своему облегчению, ничем не выделялась из общей массы. Вот такая неэфирная магия невидимости!

Поначалу учеба шла тяжело, главным образом из-за языкового барьера. Занятия проходили на гальском. За почти два года, проведенные в Африке, я научилась сносно на нем болтать, но академические термины звучали непривычно. Однако со временем я приспособилась, хотя учеба по-прежнему отнимала немало сил.

Что до университетского образования, то, в отличие от того, чему меня учили во «Вратах Моря», в краткосрочной перспективе оно особой роли не играло. Чтобы стать практикующим нейроинженером, мне предстояло учиться еще лет пять, не меньше. А курсы экономики и философии и вовсе были нужны лишь для общего развития.

Я прилежно посещала их, чтобы не расстраивать мастера Олави. А может быть, «Врата Моря» просто выработали у меня привычку слепо повиноваться учителю. Как бы там ни было, я продолжала ходить на занятия. Образование, как известно – фундамент будущего.

А о будущем я задумывалась. Кажется, приключений мне уже хватило на дюжину жизней вперед, и хотелось помечтать о чем-нибудь размеренном и мирном. Через полгода Илюха вернется со своей миссии – он ведь вернется, обязательно вернется, нельзя даже думать иначе – а я отработаю контракт с Ареной. Как знать, быть может, мы заживем тихо, по-обывательски. Денег нам хватит с лихвой: бывшие гладиаторы не бедствуют. Я завершу обучение и начну работать по своей редкой и сложной специальности. Илюху будет ждать триумфальный год на Арене – если он, конечно, сам этого захочет. А потом можно будет подумать и о детишках.

Впрочем, принимать решения мы будем вместе. Сейчас мне хотелось только одного: чтобы Илюха вернулся. Но повлиять на это я не могла. Оставалось терпеливо ждать и надеяться на лучшее. Близилось Рождество, повсюду торчали решительно неуместные в этом климате пластиковые елочки. Прошла половина срока моей работы на Арене и половина года, на который уехал Илюха.

Разумеется, основанный при моем участии Юнион я тоже не забрасывала, раз в неделю приходила на его собрания, хотя играла там скорее декоративную роль. Решения принимала четверка: Вахид от людей, Керим от кхазадов, Харгул, представляющий портовых уруков, и, разумеется, Страйк, новоявленный вождь народа снага-хай.

Нельзя сказать, что все проблемы порта волшебным образом разрешились благодаря одному лишь существованию Юниона. Но теперь у работников появился канал, по которому они могли вести переговоры с администрацией и представителями Совета Гильдий напрямую, минуя многочисленные подставные фирмы. Беспредела со стороны работодателей стало существенно меньше, и массовых беспорядков больше не случалось. На самом деле вся эта заваруха вокруг ареста Страйка не понравилась никому. Совет Гильдий явно прилагал усилия, чтобы избежать повторения чего-то подобного, и руководство Юниона тоже не было в этом заинтересовано.

Единственным, в ком я сомневалась, оставался Страйк. Первое время юный вождь и сам был ошеломлен свалившейся ему на голову властью над народом снага-хай. Он внимательно слушал старших товарищей, видимо, понимая, что они разбираются в ситуации лучше него. Однако со временем Страйк все чаще начал заявлять, что нельзя останавливаться на достигнутом и требования следует выставлять жестче, с позиции силы.

Собственно, сегодня меня и пригласили на заседание руководства Юниона, чтобы поговорить именно об этом.

Я приняла душ, потом натянула рваные джинсы, белую майку и клетчатую рубашку – теперь у меня было множество комплектов одежды в этом стиле. Тяжелые высокие ботинки тоже новые, а вот пистолеты – мои старые, заказанные когда-то отцом у уральских кхазадов… последняя память об утраченном доме. Я потрясла башкой, стряхивая с волос воду, и направилась к служебному выходу. Ахад догнал меня в коридоре и бросился в ноги, потом поглядел укоризненно – как это я собралась на прогулку без него! Совсем от рук отбилась!

«Рысь» я решила не брать. Собрание руководства Юниона проходило в подвальчике с узкой лестницей, а оставлять мотоцикл без присмотра в порту было так себе идеей: стоит отвернуться – его немедленно свистнут. Особых иллюзий насчет морального облика рабочих, интересы которых я защищала, у меня не было – уважением к священному институту частной собственности они не отличались. Да и нам с Ахадом не повредит пройтись пешком. При нынешнем графике время для пробежек по набережной оставалось далеко не каждый день.

Мы пошли через прилегающие к порту кварталы. Здесь начиналась настоящая медина – не та, которую показывали туристам, а обжитая, изрядно потрепанная временем. Каменные дома с облупившейся охрой и выцветшей голубизной, тяжелые деревянные ставни, резные двери, за которыми кипела повседневная жизнь. Между стенами тянулись узкие переулки, пахло жареным тестом и стоячей водой. Здесь разумные так жили веками. Пожалуй, единственной приметой времени были жутковато перекрученные пучки электрических проводов, свисавшие над улицами.

Ахад, засидевшийся в помещениях Арены, нарезал вокруг меня круги и время от времени тыкался мордой в бедро, призывая поиграть с ним.

– Ла-адно, чудовище, – протянула я. – Вон столб в конце переулка. Давай наперегонки.

Бегала я неплохо, но шансов обогнать горгона, способного часами рысить рядом с мотоциклом, у меня не было ни малейших, даже если до предела насытить мышцы эфиром. Однако Ахад каждый раз чуть ли не пищал от восторга, словно надеялся, что я каким-то образом обрету суперспособность.

Горгон рванул вперед, а я припустила следом, перейдя на размеренный спортивный бег.

На углу дома пожилая чернокожая женщина торговала амулетами с маленького прилавка, сколоченного, по всей видимости, из фанерного ящика. На выцветшей ткани были разложены потемневшие медные пластинки с выдавленными знаками, мешочки с сушеными травами и стеклянные глаза. Между ними поблескивали ракушки, зубы неведомых зверей и крохотные фигурки, вырезанные из темного дерева.

Ахад на полном ходу врезался в импровизированный прилавок, и все это экзотическое богатство рассыпалось по грязной каменной мостовой.

Тут уж я ускорилась, как могла, еще издалека закричав на нескольких языках:

– Извините нас, пожалуйста! Я немедленно все соберу!

И кинулась поднимать амулеты. Я не сразу поняла, что женщина не возмущалась. Она вообще не проявляла никаких эмоций и даже не пыталась помочь мне спасти свой товар – просто замерла, отступив к обшарпанной стене, и уставилась на виновато виляющего хвостом Ахада так, словно увидела призрака.

Странно. Казалось бы, магрибницы должны были привыкнуть к самым экзотическим фамильярам.

– Не бойтесь моего горгона, – самым миролюбивым тоном сказала я. – Он, право же, совершенно не опасен.

Это, конечно, было неправдой, горгон был опасен примерно как взвод обученных бойцов – но уж точно не для безобидной пожилой женщины. Однако она продолжала ошарашенно смотреть на моего питомца – и вовсе не со страхом. Скорее, с изумлением… и с узнаванием.

– Дневной господин, – прошептала она. – Но как… Отчего ты здесь? Отчего в таком виде? Йо, Ньями-Ма, Санга-Ньями…

Последнее она произнесла с таким ужасом, что у меня по спине пробежал холодок. Женщина говорила на африкаанс, который я знала скверно, потому не была уверена, что правильно понимала смысл ее слов.

– И… что скажет Ночная госпожа? – продолжала она. – Будет беда, Дневной господин. Ты не должен быть здесь.

Ахад тем временем принялся оживленно играть с грязным пластиковым пакетом. Он набрасывался на него, словно на врага, подбрасывал в воздух и звонко лаял, заглушая все, что женщина, кажется, еще пыталась сказать.

– О чем вы? – спросила я, неловко подбирая слова на африкаанс. – Что вы такое говорите? Я могу вам как-то помочь?

Я восстановила поваленный Ахадом прилавок и сложила на него собранные амулеты. Однако женщина не обратила на это никакого внимания, словно судьба товаров совершенно ее не волновала.

– Будет беда, дневной господин, – снова прошептала она. – Ты не должен… Тебе надо вернуться, если еще не поздно!

– Еще раз: о чем вы говорите?

Женщина не удостоила меня взглядом. Она выпалила еще что-то, чего я не разобрала. Кажется, теперь это был не африкаанс и вообще ни один из известных мне языков. За два года в Африке я успела нахвататься местных наречий хотя бы по верхам, но это звучало как религиозная формула, намекающая на какую-то тайну.

Произнеся ее, женщина развернулась и с неожиданным для ее возраста проворством нырнула в узкий переулок.

– Эй! А ваш товар? – крикнула я ей вслед.

Я тут же рванула следом, но через несколько шагов остановилась. Пожалуй, я вполне могла догнать старушку, хоть она, в отличие от меня, наверняка знала этот лабиринт. Но… зачем? Женщина явно не горела желанием со мной общаться, да и мне от нее ничего особенного не было нужно.

Я вернулась к Ахаду. Он все так же самозабвенно гонял пластиковый пакет, всем своим видом демонстрируя: «Посмотрите, я просто игривая собака. Большая, конечно, но умом – совершеннейший щенок».

Он часто так себя вел, но сейчас это выглядело несколько нарочито.

– Дневной господин, значит? – протянула я. – Это что еще за новости? И кто такая Ночная госпожа, скажи на милость? Что ты там бросил у себя на родине? Нам тут не грозит судебный иск об алиментах, не?

Ахад преданно посмотрел на меня, виляя хвостом. Вдаваться в объяснения он явно не собирался. И дело было даже не в том, что у него не имелось речевого аппарата. Я была уверена: если бы он захотел, смог бы донести до меня любую информацию.

Но почему-то это не входило в его планы.

Да и в мои, если вдуматься, тоже. Мне хватало собственных забот. А кто или что моя игривая скотинка на самом деле, пусть остается на его совести.