Текст книги "Так себе гладиатор (СИ)"

Автор книги: Яна Каляева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)

Глава 21
Все раскалывается на части

Ахад провел в медицинском блоке всю следующую неделю. Ради него даже вызвали из Стеклянного ада саму Умму Аль-Гуль – полагаю, порталом, потому что явилась она очень быстро.

Травмы оказались серьезными: перелом задней лапы и трещина в позвоночнике. Впрочем, медицина Арены была заточена под то, чтобы ставить бойцов на ноги после ранений, от которых в любом другом месте они остались бы калеками. В случае Ахада – ставить сразу на все четыре лапы.

Я отделалась парой сломанных ребер и приличным количеством ушибов, но уже через сутки чувствовала себя почти нормально. Юсуфу мои выстрелы тоже не причинили серьезного вреда, однако зайти к нему в палату я так и не решилась. Не стоило показывать, что мы по-прежнему друзья. Я не знала, чем обернется для него проваленное задание по моей ликвидации. Вряд ли родной отец решится его убить – я, во всяком случае, на это надеялась. Они там все, конечно, стукнутые на голову, но не до такой же степени.

Впрочем, место Юсуфа в клановой иерархии после случившегося наверняка переместилось куда-то глубоко под шконку. Что же, он знал, на что шел. Я очень им гордилась, и мне было неловко оттого, что титул первого чемпиона теперь перешел ко мне. По существу этот бой выиграл Юсуф, и не только в сугубо боевом смысле. Он добился куда большего: преодолел все, что внушали ему с первых дней жизни, поступил по совести в ущерб успеху и статусу. То были его сила и его слава, а вовсе не мои.

Из-за травмы Ахада боев в следующую неделю у нас не было, но титул первого чемпиона все равно отошел мне. Баллы на Арене подсчитывались по какой-то сложной системе, в которую я даже не пыталась вникнуть. Странно, что первым чемпионом в какой-то момент был чуть ли не каждый в Семерке, но только не Тарик. Он, как и я, не проиграл ни одного поединка, но, в отличие от меня, блистал в Семерке весь Сезон. И все же моя якобы победа над Юсуфом, занимавшим на тот момент первое место, оказалась решающей. Весь город был теперь обклеен портретами какой-то высокомерной стервы с монстром, в которых я не сразу узнавала себя и Ахада.

Подозреваю, Тарика просто намеренно держали в тонусе перед финальным боем Сезона. Он должен был подойти к нему по-настоящему разозленным тем, что титул, который он считал своим по праву, постоянно ускользал от него из-за особенностей турнирного расписания.

Это работало. Тарик кипел, словно забытая на огне кастрюля с закрытой крышкой. При случайной встрече в коридоре он едва не прошел мимо меня, но затем развернулся и каким-то своим неуловимым уручьим приемом прижал к стене, придерживая за горло.

– Я же тебе говорил: не лезь в это-ять, – прошептал он, глядя мне прямо в глаза. – Не надо этого тебе, Гаечка.

После чего отпустил меня и стремительно удалился, провожаемый моим ошарашенным взглядом.

Да, похоже, Коготь был прав – для Тарика вопрос первенства действительно находился где-то на уровне осознания собственной цельности или чего-то в таком роде.

Но меня волновали совсем другие вещи, больше всего – то, что никаких вестей об Илюхе по-прежнему не было. Я уже чувствовала, что не могу и дальше сидеть сложа руки, хотя понятия не имела, что именно следует предпринять. До конца Сезона оставалось всего ничего. Надо было как-то перетерпеть, но внутри меня нарастала тревога.

Ситуация в порту оставалась стабильно нестабильной. Забастовка вовсю сказывалась на повседневной жизни города. На рынках резко подорожали привозные продукты, в магазинах исчезли некоторые лекарства и инструменты, а владельцы мастерских разбирали старые механизмы на детали, потому что новых запчастей не поступало. У причалов простаивали рыбацкие суда, которым некуда было разгружать улов. Рыба портилась прямо в трюмах, зато за свежую на городских рынках теперь просили втрое дороже. И только Арена сияла по-прежнему, этот бизнес будет процветать и посреди апокалипсиса. Но даже здесь я слышала от буфетчиков жалобы на сокращение ассортимента вин.

Мне хотелось съездить в порт и посмотреть на все собственными глазами, но первые три дня я почти не выходила из палаты Ахада. Оставлять его в таком состоянии было нельзя. Да и сама я, признаться, находилась не в лучшей форме.

Скандал вокруг репортажа шустрого юноши Антуана уже отгремел. На всех каналах вышли пафосные выпуски о бедственном положении портовых рабочих и наглости руководства, не брезгующего никакими методами. Однако, как я и ожидала, конкретных имен никто не назвал. Конкретных последствий тоже не последовало – если не считать того, что на руководство Юниона больше никто не покушался.

Я предпочитала считать отсутствие новостей хорошей новостью. Хотя порт продолжал стоять, а для экономики города и всего региона это было губительно.

На четвертый день Ахаду стало лучше. Он повеселел, и если поначалу его было ужасно жалко, то теперь то и дело хотелось надавать ему по ушам – наглый горгон норовил притвориться глупым щенком, не понимающим врачебных запретов, чтобы выбраться из специально сооруженной для него конструкции и отправиться колобродить по внутренним помещениям Арены. Я уже устала уговаривать его лежать смирно. Немного успокаивали Ахада «Байки о Бабайке» от гоблина Кузи. Чтением вслух этого эпохального труда я и занималась, когда один из уборщиков передал мне записку от Вахида.

Он просил срочно приехать в порт.

Я ощутила укол совести из-за того, что совершенно забросила эту сферу своей деятельности, чмокнула Ахада в нос, попросила ради Основ вести себя хорошо и побежала в гараж заводить «Рысь».

Уже возле знакомого до боли въезда стало ясно: порт работает. Может, не так слаженно, как прежде, но работает. Из труб поднимался дым, где-то тяжело лязгала цепь, скрипели лебедки, перекликались сигнальные рожки. Один из портальных кранов медленно тащил над причалом грузовую платформу.

Однако ожила лишь часть порта. На соседних причалах по-прежнему царило запустение. Брошенные вагонетки покрылись пылью, между рельсами ветер гонял обрывки упаковочной бумаги, у закрытых складов громоздились неразобранные ящики. Канаты на швартовочных тумбах рассохлись под солнцем, а на пустых грузовых тележках расселись жирные чайки.

Вдоль проезда, по которому рабочие обычно шли к докам и мастерским, в две шеренги выстроились солдаты в черном – королевская гвардия. Вокруг них, на тротуарах, лестницах и крышах складов, бушевала толпа. В основном снага, попадались и люди, и уруки, но кого-то явно не хватало.

Не хватало кхазадов.

И тут я увидела их в центре улицы. По проходу, оставленному между двумя рядами вооруженных до зубов гвардейцев, тянулся ручеек кхазадов в рабочей униформе. Они шли к причалам, докам и мастерским.

Твою ж Галадриэль! Как я об этом не подумала? Почему меня не насторожила легкость, с которой Керим одобрил неопределенную программу Страйка? Почему я не обратила внимания, что Керима не было среди руководителей Юниона, которых заказали Чернильникам? Почему не вспомнила, что кхазад всегда предпочтет синицу в руках журавлю в небе?

Кхазады шли плотной узкой колонной. Одни смотрели прямо перед собой, словно вокруг не существовало ни толпы, ни оскорбительных выкриков. Другие бросали на бастующих тяжелые неприязненные взгляды. С крыш летели ругательства, плевки и комья грязи. Кто-то швырнул ржавую гайку, она ударилась о полицейский щит и со звоном отскочила.

Бастующие чувствовали себя преданными. Еще вчера кхазады стояли с ними плечом к плечу, делили еду, дежурили у ворот и клялись не возвращаться к работе, пока требования Юниона не будут выполнены. А сегодня шли между гвардейскими шеренгами, будто под охраной почетного караула.

Сами кхазады, судя по лицам, тоже не считали себя победителями. В их молчании смешались стыд, упрямство и глухая уверенность в том, что они поступают правильно. Принципы принципами, но кормить семьи следовало каждый день.

Гвардейцы держали щиты наготове. Для драки хватило бы одного брошенного камня, одного неосторожного движения, одного особо меткого оскорбления.

– Керим и все кхазады порта заключили с администрацией сепаратное соглашение, – произнес у меня над ухом знакомый голос.

Вахид, по своему обыкновению, появился за моей спиной с невероятной для его возраста проворностью.

– Им обещали повысить ставки на тридцать процентов, – продолжил он.

– Им? – тупо переспросила я. – В смысле, только кхазадам?

– Нет, – грустно улыбнулся Вахид. – Всем, кто прекратит забастовку и вернется к работе в течение ближайших суток. Повышение окладов на тридцать процентов и полное отсутствие штрафных санкций за простой.

– То есть им заплатят за все время, пока они не работали?

– Именно так.

– А тех, кто не вернется?

– Уволят без выходного пособия. Администрация уже нанимает новых работников из Глубинной Африки. Их собирают во временных лагерях на окраине города.

– А что наш великий вождь трудящихся?

Вахид поморщился и задрал голову.

– Сейчас увидишь.

На крыше административного здания возникла знакомая фигура. Страйк взобрался на парапет, раскинул руки и заорал так, что его голос без всякой магии перекрыл гул толпы:

– Товарищи! Вы видите, что они делают! Они покупают нас по одному! Думают, стоит кинуть несколько медяков – и мы забудем погибших, забудем раненых, забудем, как с нами обращались все эти годы!

Толпа ответила яростным ревом.

Кхазады ускорили шаг.

– Они называют это соглашением! – продолжал Страйк. – Но соглашение заключают со свободными разумными, а не с теми, кому приставили нож к горлу! Сегодня они купили кхазадов, завтра купят кого-нибудь еще! А потом придут за каждым, кто не согласился продать товарищей!

В толпе закричали:

– Предатели!

– Продались!

– Бей их!

Страйк вскинул кулак.

– Мы не отступим! Мы будем стоять до конца! И пусть каждый, кто решил перейти на сторону хозяев, знает: рабочие порта ничего не забывают!

Вот это мне уже совершенно не понравилось. В сторону кхазадов полетели новые комья грязи. Кто-то попытался прорваться между гвардейскими щитами. Солдаты качнулись, но сдержали напор.

У дальних ворот завязалась потасовка. Все головы повернулись туда, и я воспользовалась замешательством. Взлетела по пожарной лестнице, перебежала крышу и подобралась к Страйку со спины.

Он уже набрал воздуха для следующего вопля, когда я ухватила его за пояс и дернула назад.

Страйк взмахнул руками и свалился с парапета мне под ноги.

– Ты что творишь⁈ – возмутился он, пытаясь подняться.

Я уселась ему на спину и заломила руку. Не сильно, но достаточно убедительно.

– Лежи.

– Борзая, отпусти меня немедленно! Они ждут, что я скажу!

– Вот именно поэтому ты сейчас заткнешься и послушаешь.

– Керим и его кхазады предали дело Юниона! Продались за тридцать серебренников, то есть процентов!

– Вождь, посмотри на меня.

– Слезь с меня – тогда посмотрю!

Я поднялась, но осталась стоять рядом, готовая снова ткнуть юного вождя харизматичной мордой в рубероид. Страйк сел и сердито потер плечо.

– Посмотри на меня, – повторила я.

Он посмотрел.

– Хорошо. Теперь скажи, для чего ты затеял эту стачку?

– Что?

– Для чего ты все это начал?

– Чтобы с нами наконец начали считаться! Чтобы работники могли свободно выразить свою волю.

Я указала на колонну кхазадов внизу.

– Ну вот. Они выразили свою волю. Решили вернуться к работе.

– Под угрозой увольнения!

– Да. Им сделали предложение, от которого трудно отказаться. Нечестное, подлое, рассчитанное на то, чтобы расколоть Юнион. Но решение все равно приняли они.

– Они нарушили общее соглашение!

– А ты уважаешь всех работников или только тех, которые делают то, чего хочешь ты?

Страйк открыл рот, но ничего не сказал.

Снизу вновь донеслось:

– Предатели!

Кто-то в толпе подхватил обломок кирпича.

– Ты слышишь? – спросила я. – Еще пара таких выкриков, и они начнут бить кхазадов. А потом гвардия начнет бить нас, и дубинками не ограничится. Этого ты добиваешься?

– Я не призывал к расправе!

– Ты встал перед разозленной толпой и сообщил ей, кто виноват. Как думаешь, что она сделает с этой информацией?

Страйк посмотрел вниз:

– Я хотел сказать, что администрация намеренно раскалывает нас.

– Тогда так и скажи. Администрация раскалывает. Не кхазады. Кхазады испугались остаться без работы и выбрали то, что посчитали лучшим для своих семей. Тебе может не нравиться их выбор. Мне он тоже не нравится. Но если ты сейчас натравишь на них остальных, все обернется бойней.

– Я не натравливал…

– Страйк. Ты вождь или говно на палочке? Вождь отвечает за последствия своих слов, а не за «ну я имел в виду другое».

Он помолчал, потом опустил голову.

– Ладно, – буркнул он. – Кажется, меня слеганца занесло…

Страйк тяжело поднялся, отряхнул одежду и снова направился к парапету. Остановился на краю крыши, но на этот раз не стал вскидывать кулак.

– Товарищи! – закричал вождь. – Послушайте меня! Наши враги – не кхазады!

Толпа ответила недовольным гулом.

– Да, кхазады облажались! Они еще пожалеют, что продали свои права за миску похлебки! Но рабочие не должны становиться друг другу врагами! Это именно то, чего хотят хозяева – чтобы мы вцепились друг другу в глотки! Я зол не меньше вашего. Сегодня кхазады вышли из наших рядов. Но знаете, почему им предложили деньги?

– Потому что гномяры – продажные твари! – крикнули снизу.

– Нет! Потому что хозяева нас испугались!

Толпа стихла.

Страйк шагнул на край парапета.

– Они могли поднять ставки вчера. Неделю назад. У них были деньги! Не было желания! А когда порт встал и выяснилось, что без нас все их краны и корабли – груда железа, деньги сразу нашлись!

Внизу одобрительно загудели.

– Только платят они не за работу. Они платят за раскол! Хотят провести кхазадов между щитами и сказать: вот ваши враги! Бейте их, а мы поглядим!

Несколько человек повернулись к гвардейцам. Обломок кирпича в чьей-то руке опустился.

– Так что, сделаем им такой подарок? – крикнул Страйк. – Сами начнем драку? Сами дадим им повод разогнать нас? Объявить Юнион сборищем громил и головорезов?

– Нет! – отозвался один голос.

– Не слышу!

– Нет! – рявкнули уже десятки.

– Будем бить тех, кто вчера стоял рядом с нами⁈

Ответ вышел неровным. Кто-то крикнул «да», но его сразу зашикали.

– Посмотрите на кхазадов! – Страйк указал на колонну. – Они идут на работу под охраной, будто арестанты. Думаете, они победили? Да вы на рожи их гляньте!

Кхазады шагали, не поднимая глаз.

– Они сделали свой выбор, – продолжил Страйк уже тише. – Плохой выбор. Но если хоть один из вас кинет камень, завтра весь город услышит, что Юнион запугивает рабочих.

Кирпич упал на мостовую.

– Запомните! Кто ударит рабочего, тот тем самым послужит хозяевам! Кто полезет в драку, тот своими руками сделает то, чего не смогли сделать угрозы, наемники и полиция!

По шеренгам черных мундиров пробежало движение. Щиты сомкнулись.

– Видали? – Страйк ткнул в них пальцем. – Ждут, когда мы сорвемся! Не дождутся!

– Не дождутся! – дружно ответила толпа.

Страйк выпрямился. Кажется, вождь не выражал устремления толпы, а направлял их. Мой мальчик вырос.

– Пусть кхазады идут. Не трогать. Не плевать. Не оскорблять. Пусть каждый день видят нас и знают: дорога назад не закрыта. Страх не вечен. А товарищей помнят долго.

Седобородый кхазад поднял голову и на мгновение встретился со Страйком взглядом.

– Но и мы здесь торчать не будем! – продолжил вождь. – Нам оставили два пути: лезть на щиты или смотреть, как нас делят. А я не хочу ни того ни другого. Уходим на старый мол!

Толпа загудела:

– Сдаемся⁈

– Нас выдавили!

– А ну тихо! – рявкнул Страйк. – Бежит тот, кто испугался. А мы идем на собрание! Посчитаем запасы. Решим, как кормить семьи уволенных. Отправим посланцев к лагерям новеньких – пусть знают, в какие условия их везут.

По толпе прокатился злой смех. Сотни кулаков взметнулись над головами.

– Третий и пятый причалы – разворачивайтесь! – командовал Страйк. – Мастерские – следом! Грузчики держат середину! Не толкаться, на ругань не отвечать! Идем на мол!

Готовый сорваться людской водоворот превращался в колонну. Кхазады входили в доки, бастующие отступали на старый мол. Скоро гвардейцы со своими грозными щитами охраняли пустую улицу.

А на следующий день две трети бастовавших работников Порта вышли на работу.

Оставшиеся со Страйком заняли заброшенный квартал на старом моле и засели там, не делая ничего.

* * *

– Ну и что ты думаешь со всем этим делать, вождь?

– Надо продолжать борьбу, – ответил Страйк, и в его голосе не слышалось привычного воодушевления. – Мы не должны останавливаться на половине дороги…

– Ты сам-то в это веришь?

– А что мне еще остается?..

Мы сидели на краю старого мола, болтая ногами над водой. Внизу серые волны разбивались о щербатый бетон, иногда до нас долетали холодные брызги. День выдался дождливый и пасмурный – редкость для этих широт. Тучи ползли над бухтой так низко, что казалось, их можно было потрогать рукой, а горизонт растворился в мутной серой мороси.

С океана дул пронизывающий ветер. Я плотно запахнула на груди обычно полурасстегнутую рубашку. Забавно, насколько же я успела здесь адаптироваться… Совсем перестала замечать жару, которая нещадно изводила меня в первые недели. Сейчас мне было холодно. Смешно звучит для уроженки Архангельской губернии, но я в Африке, и мне холодно.

За нашими спинами привычно шумел лагерь несломленных бастующих: скрип брезента под ветром, чей-то кашель, детский плач, доносящийся из глубины лагеря, лязг пустого бидона, который кто-то катал по камням. Всюду валялись размокшие картонные коробки от гуманитарки. Свежий запах соли и йода, поднимавшийся от моря, боролся с тяжелой вонью, идущей от синих кабинок биотуалетов. Мятежники прятались от дождя под кое-как натянутым старым брезентом, который то и дело хлопал на ветру. Уже начало темнеть, лагерь наполнился светом разномастных ламп.

Страйку остались верны только его снага – и то, кажется, не все. Они сидели на молу, промокшие насквозь, но упрямые. Иногда ветер доносил сюда глухой гул порта: он работал сейчас едва на две трети от той мощности, что была до начала всеобщей стачки.

– Я не знаю, как нам выпутываться из этой… из этого всего, – негромко сказал Страйк, глядя на волны.

– Журналисты сегодня были?

– Нет. Вчера заехал один фургончик, пятнадцать минут поснимал – и был таков.

– Кажется, мировая пресса потеряла к нам интерес, – кивнула я.

Действительно, забастовка в порту Касабланки перестала быть горячей темой. После ее начала успел обрушиться мост где-то на другом конце света, а у одной из авалонских принцесс вышла громкая размолвка с мужем – и пресса дружно переключилась на эти новости, оставив нас мокнуть под дождем в полном информационном вакууме.

Ситуация была, что называется, цугцванг. С одной стороны, без снажьих бригад порт не мог работать в полную силу: как ни крути, эти сильные и неприхотливые орки оставались незаменимы на погрузке. С другой стороны, заводить в порт новых снага было опасно – их слишком легко мог перетянуть на свою сторону свежеинициированный вождь. У самого же Юниона тоже не осталось ни одного осмысленного хода: на те тридцать процентов, которые Страйк презрительно называл «тридцатью серебрениками», бастующие согласиться никак не могли, а требовать большего было бессмысленно. Впрочем, теперь им и тридцати-то никто не предлагал.

При этом снага не давали повода устроить массовую бойню: они просто сидели на молу, ни на кого не нападали, даже никого особо не задирали – и уходить тоже не собирались. На самом деле большинству было уже просто некуда уходить. Многие семьи бастующих перебрались на мол вместе, потому что больше находиться было негде: из рабочих общежитий их выселили, а денег на съем жилья в городе взять было неоткуда. Просроченных дешевых продуктов из гуманитарки пока хватало на всех – и то, как говорится, хлеб. Но долго ли Тайный приказ еще будет финансировать этот бунт, давно потерявший и цель, и смысл, и имя действия?

– Я должен был подумать о последствиях, – тихо сказал Страйк. – Не должен был вести свой народ на войну, в которой мы не сможем победить… Я помню, ты пыталась меня предупредить, Русская Борзая. Спасибо, что была рядом все это время. Спасибо, что сейчас не даешь нам всем передохнуть с голоду.

Я изумленно уставилась на Страйка. Кажется, наш юный вождь начал интересоваться чем-то, кроме себя и своего невпереннего величия! Мальчик и правда повзрослел. Правда, поздновато…

Хорошо, что Страйк не спрашивал меня, что ему делать. Вообще-то я и сама не знала, что ему делать. Больше того, точно так же я не знала, что мне делать.

Сезон, который еще недавно казался чем-то бесконечным, завершался. Ахад уже должен был встать на ноги. Сегодня я все-таки оставила его на попечении врачей, хоть он и порывался пойти со мной.

Нам с ним оставался последний бой, причем, как бы мне ни хотелось этого избежать, с Тариком. Победитель становился первым чемпионом Сезона. У меня были все шансы выиграть – Тарик могуч, но он-то не маг, а значит, не сможет сдержать Ахада.

Впрочем, меня это не особо радовало. Победа означала, что я потеряю друга. И хорошо еще, если только в качестве друга, а не вообще все потеряют братишку Тарика. За чемпионский титул урук будет стоять до конца.

В любом случае Сезон завершится, и я получу на руки астрономическую сумму заработка. Но что толку в этих бешеных деньгах, раз Илюхи здесь нет? А ведь год его командировки истекал. Что делать, если он не вернется? Ехать его искать? Разумеется, я так и поступлю, но кому это поможет? Я ведь помнила, что два года назад Илюха был куда лучше приспособлен к выживанию в тех суровых местах, чем я.

В целом у меня не было ощущения, что год в качестве гладиатора обогатил меня каким-то очень важным пониманием жизни, дал незаменимый опыт, сделал сильнее и мудрее. В этом плане учеба в университете Магриба принесла больше, но я успела прослушать только первый курс. Еще хотя бы три-четыре года занятий – и из меня выйдет сносный нейроинженер с базовым представлением об основных экономических и социальных реалиях и философских теориях.

Но то ли это, что мне сейчас нужно? Пусть мое положение и не выглядело настолько отчаянным, представления о том, что делать дальше, у меня было не больше, чем у незадачливого юного вождя народа снага-хай.

– Нам надо собраться с духом и найти выход из этой западни… – Страйк ни к чему не призывал, кажется, он просто думал вслух.

Его прервал посторонний голос – не из тех, которые я ожидала тут услышать. Рука в кожаной перчатке легла мне на плечо.

– Гая…

Я резко обернулась, одновременно вскакивая на ноги. Передо мной в элегантном плаще и шляпе с полями стоял мой начальник Роман Дмитриевич Тургенев.

Сказать, что я удивилась – значит ничего не сказать.

– Роман Дмитриевич, у нас тут так себе ситуация, конечно – но не настолько все безнадежно, чтобы вы лично являлись разруливать! Или… мы тут вот прямо настолько облажались, да?

– Гая, я здесь не из-за порта.

Против ожидания, в голос начальника не было гнева, не было даже упрека. И тут до меня вдруг дошло, почему он прибыл лично, что за новость он должен мне сообщить… Я пыталась вдохнуть, но грудную клетку свело судорогой. Мир вокруг сузился до размера брошенной в грязь старой пуговицы.

– Нет… Это же не… Он не мог.

– Гая, мне очень жаль. Твой супруг Илья Ерохин погиб, исполняя свой долг.

…Я знала, где-то внутри себя знала все это время, что не смогу пробыть со вторым мужем дольше, чем с первым…

– … Илья сделал для выполнения миссии куда больше, чем в человеческих силах, мягкий голос Тургенева доносился словно бы из другой вселенной. – Собрал с нуля команду верных и честных разумных, с которыми почти год удерживал разлом. Они отразили множество атак, но в последний раз противостоящая им армия оказалась слишком велика… Их просто смяли, Гая. Твой муж сражался до самого конца…

Нет-нет-нет. Я не… я не допущу, чтобы было так. Даже если придется перекроить саму ткань реальности – я не могу потерять его, просто не могу.

А ткань реальности… Она становится тонкой в некоторых местах.

В таких местах, как древние перекрестки.

…Всякий перекресток – место особое…

…На Ночную Арену можно попасть только в том состоянии, когда для тебя уже не имеет значения, останешься ли ты в живых и вернешься ли обратно…

…Именно это способно сделать смертного воплощением божества…

Еще, кажется, рабом. Но это не имеет значения. Ничего не имеет.

– Разумеется, ввиду трагических обстоятельств твой приговор аннулирован, – Тургенев говорил мягким голосом, словно с больным ребенком. – Государь подписал твое помилование, Гая. Ты можешь хоть сегодня же вернуться домой.

Я резко перебила его:

– Вы видели тело?

Мой голос звучал странно спокойно, почти деловито.

– Что? – не понял Тургенев.

– Вы лично, своими глазами видели тело моего мужа, Роман Дмитриевич?

– Нет, я не видел… Но я даже в Азании не был, Гая!

– И я не видела тела. У нас есть только чьи-то слова. А слова всегда лгут.

Кровь на песке – не лжет.

Я развернулась и пошла к «Рыси».

– Гая, постой! – растерянно кричал мне в спину Тургенев. – Что ты намерена делать, Гая? Тебе в таком состоянии нельзя…

Его голос потонул в гуле мотора.

Вечерняя Касабланка была непривычно пустынна – все попрятались от дождя. И все же я жадно высматривала по пути проявления жизни. Вот малыш на крытом крыльце играет с котенком. Вот торговец покрикивает на мальчишек, опускающих навес над лавкой. Вот старая женщина протягивает из окна дрожащую морщинистую руку, чтобы почувствовать кожей дождевую воду. Все это неопровержимо доказывало, что Илюха жив – ведь его смерть стала бы концом всему.

Я ловила лицом дождевые капли, пытаясь охладить пылающую кожу. Завела «Рысь» в гараж Арены, оставила на обычном месте. Направилась к выходу на трибуны.

Ахада сегодня со мной нет, но так правильно. Это будет только мой бой.

Недавно завершилось вечернее представление. Кто против кого выходил? Не имеет никакого значения. Через дверной проем я видела залитые светом пустые трибуны. До меня доносились голоса уборщиков, но я знала – точно знала – что когда переступлю порог, попаду в совершенно другое пространство.

…мерцающая аномалия со спорадически возникающей активностью…

Пусть так.

Я набрала полную грудь воздуха и вышла на песок.

На Ночной Арене было темно, и я скорее угадала, чем увидела на трибунах множество молчаливых зрителей. Наверное, их куда больше, чем мест на скамьях, их ряды уходили куда-то в бесконечность.

И все они смотрели на меня.

Я вышла в центр Арены, как делала сотни раз.

– Я пришла на Ночную Арену сражаться за жизнь моего мужа, – сообщила я выжидающей тьме. – И я отдаю себя целиком. Я отдаю себя перекрестку.