Текст книги "Так себе гладиатор (СИ)"

Автор книги: Яна Каляева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

Керим положил рядом другую бумагу:

– А здесь сменные ведомости по докам за последние полгода. Работников заставляли работать сверх нормы, но в документах эти часы не отражены.

Страйк извлек из кармана пожеванного вида листочек.

– А это список снага, которым ничего не выплатили после травм. У нас таких двадцать один.

– Неплохо, – сказала я. – Вы пришли подготовленными.

– Мы пришли проверить, не болтаешь ли ты на сцене ради увеличения продаж билетов на свои представления, – ответил Керим.

– И как, проверка пройдена?

– Пока нет.

– Тогда составьте программу. Через неделю принесете мне. Если там будут конкретные требования, ответственные люди и понятный порядок действий, я устрою так, что вам предоставят финансирование на первое время.

– Значит, рабочее движение, – произнес Вахид.

Я кивнула:

– Авалонцы называют союзы рабочих словом «Юнион».

– Русская Борзая, – Страйк прищурился. – А тебе-то что в этом всем?

Я вздохнула:

– Знаешь, почему я не блистаю на вечерних боях?

– Как-то не интересовался. Своих забот полон рот.

– Потому что вместо последнего испытания, на котором отбирали чемпионов, я пошла на Малую Горшечную защищать гоблинов от погрома.

– Слышал, да, ты за гоблу вписалась. И нахрена тебе гобла сдалась?

– А вот, ни на хрена не сдалась. Просто не люблю, когда слабых бьют за грехи сильных. Сечешь, Страйк?

– Сечь-то секу, – усмехнулся юный снага. – Вот только не верю тебе ни хрена.

– И правильно делаешь, что не веришь! – против воли я вспомнила Хакима ибн Аббаса, который любил ввернуть нечто в таком духе. – Не надо верить никому, и мне тоже. Себе верь. И своим товарищам. Смотри собственными глазами, думай собственной головой. И считай собственным… межушным ганглием. Кстати, о гобле… гоблины же тоже работают в порту. Кто их представляет?

– Да никто, – скривился Вахид. – Кто вообще считается с гоблинами?

– И напрасно. Сила – это когда все выступают вместе. Советую вам найти того, кто будет представлять в Юнионе народ гоблин-хай. И приходите ко мне через неделю. Если сможете договориться и составить общий план – будем работать дальше.

Я открыла дверь. Из зрительного зала все еще доносились голоса и запах бырла. Ахад вышел первым, чтобы убедиться, что коридор свободен.

Глава 7
Я веду философские беседы в духе перипатетиков, кем бы они ни были

Мастер Олави быстро и с энтузиазмом откликнулся на мое письмо с просьбой сориентировать в учебных курсах. Он сообщил, что его давно печалило мое пренебрежение учебой. И хотя он понимал, что я была отвлечена более важными делами, однако, писал он, важнее образования не может быть ничего, потому что оно – фундамент, на котором строится будущее.

Мастер не просто рекомендовал мне определенные курсы в университете, но даже договорился о том, когда и как я буду их посещать. Можно сказать, без меня меня женили. В финансовом отношении все это мне ничего не стоило: мастер задействовал университетские связи и воспользовался какой-то академической системой взаимозачета. В результате в наши мастерские в Пинеге возьмут несколько дополнительных стажеров, еще каких-то студентов в каких-то учебных заведениях запишут на какие-то курсы, а я смогу учиться здесь, в Магрибском университете. Мастер Олави записал меня на четыре предмета. Похоже, с иллюзией, что у гладиатора остается бездна свободного времени, можно попрощаться.

Наступил октябрь, занятия шли уже почти месяц – так что придется еще и догонять группу. К ожидаемым курсам инженерного дела и нейрофизиологии мастер Олави зачем-то добавил основы экономической теории для управляющих и, к моему негодованию, общий курс философии.

Кстати, о философии. Я поняла, что тот, с кем мне хочется обсудить некоторые вызывающие у меня сомнения вопросы – мой старый приятель Коготь, сын горного вождя и кандидат философских наук.

По счастью, братишка Коготь в ответ на предложение поболтать о том о сем не стал затаскивать меня в очередной неприлично дорогой кабак, а предложил пройтись по набережной.

– Мы можем беседовать во время прогулки, – с удовольствием сказал он. – Подобно перипатетикам.

Кто такие перипатетики, я не знала, а спросить постеснялась. Оставалось надеяться, что это не обозначение какого-нибудь противного природе способа соединения тел. Нет-нет, сам Коготь ни к чему такому склонности не питал… но кто знает, как далеко может завести орка увлечение философией!

– Слышал, ты увлеклась карламаризмом, – заявил Коготь, едва мы вышли на набережную.

Философа хлебом не корми, дай обсудить какое-нибудь учение!

– И что ты о нем думаешь? – спросила я, провожая глазами Ахада, который почуял, что разговор намечается скучный, и убежал вперед.

– Учение небезынтересное, – Коготь задумчиво провел пальцем по краю нижней губы. – Его главное достоинство в том, что оно задает крайне неприятный, но необходимый вопрос: кому достаются плоды общего труда? Многие охотно рассуждают о добродетели, долге и естественном порядке вещей, а Карл и Мара спрашивают – «за чей счет проводится все это празднество духа».

Коготь на мгновение остановился, глядя на море.

– Однако карламаристы совершают ошибку, обычную для всех, кто обнаружил великую истину: они считают ее единственной. Не всякий поступок совершается ради выгоды. Не всякая вражда рождается из нужды. И не всякий, кому нечего терять, желает обрести то же самое, чем владеет его угнетатель. Разумное существо несколько сложнее собственного кошелька.

– То есть ты считаешь карламаризм неправильным? – уточнила я.

– Напротив. Он слишком правильный там, где прав, и потому особенно опасный там, где ошибается. Представь бойца, который превосходно научился замечать удары справа. Он будет непобедим ровно до тех пор, пока кто-нибудь не ударит его слева.

– Понятно, – сказала я, хотя понятно было не очень.

– Мне импонирует мысль, что труд не должен превращать разумного в вещь… даже в расходный материал, – продолжил Коготь. – Но я не доверяю учениям, обещающим окончательную справедливость. Справедливость – не трофей, который можно однажды завоевать и поставить на полку. Это равновесие. А равновесие нужно поддерживать постоянно.

Я горько вздохнула. Похоже, эти его перипатетики все-таки занимались чем-то противным природе. Просто делали это не телами, а мозгами.

– Мастер Олави… то есть учитель, который был у меня давно, на родине… велел мне прослушать курс философии.

– Он очень мудр, твой учитель. Видит в тебе задатки великого человека. А тот, кто пренебрегает изучением природы разумных и общества, быстро начинает принимать собственные желания за истину, а собственные страхи – за здравый смысл.

Вообще-то я хотела поговорить о другом, но как-то вдруг увлеклась.

– А будь твоя воля, Коготь, как бы ты организовал общество?

– О, спасибо за этот вопрос! – философ-снага просиял. – Я мечтаю об обществе, где никто не будет превознесен над другими лишь потому, что у него толще кошелек или длиннее титул. Разумные сами договариваются, сами выбирают тех, кому доверяют, и в любой момент могут отправить их обратно – к станку, к плугу или куда там еще. Общины объединяются добровольно, помогают друг другу и не терпят тех, кто решил превратить общее дело в личную кормушку.

– Звучит прекрасно, конечно. Вот только до такого общества нам, как мне до Галадриэли…

Набережная жила своей жизнью. С одной стороны высились отели с голубыми бассейнами, с другой, за парапетом, чернели мокрые скалы. Между ними гуляли нарядные семьи, бежали спортсмены, искательно улыбались торговцы воздушными шарами. На пляже мальчишки гоняли мяч, а дальше над водой торчали доски серферов.

– Гайка, а как тебе работается на Дневной Арене? – внезапно спросил Коготь.

– Нормально. Работа как работа. Публика очень восприимчивая и благодарная. Вот ты сколько подарков получил на свой счет после последнего боя?

Коготь задумался.

– Кажется, около тысячи.

– Вот. А я – пятнадцать тысяч. Хотя на этом, конечно, не озолочусь: почти все они – по одному-два дирхама…

– Зато зрители ценят то, что ты для них делаешь, – спокойно возразил Коготь. – Это важнее денег. Я испытываю гордость за тебя, Русская Борзая.

У меня отвисла челюсть. Если этот парень и умел что-то делать, так это заставать других врасплох. В бою – хитрыми приемчиками, а в разговоре – такими вот сентенциями.

– Что?

– Я испытываю гордость за тебя, – повторил Коготь. – Подумал, быть может, для тебя важно это услышать.

– Мне очень приятно, – растерянно ответила я. – Хотя я не совсем понимаю, почему ты говоришь мне это сейчас.

– А ты не обращала внимания?.. Может, потому, что ты девушка? Знаешь, зачем многие наши товарищи на самом деле выходят на Арену?

– З-зачем?

– Чтобы услышать эти слова. Правда, беда в том, что именно те, от кого они мучительно хотят их услышать, никогда им этого не скажут.

Я нахмурилась.

– Ты имеешь в виду Юсуфа и его отца?

– Да, это очень показательный пример. Но мы, орки, хотя и выглядим бычарами с эмоциональным диапазоном бревна, в действительности даже более чувствительны к тому, насколько нас одобряют те, кого мы воспринимаем как свою стаю.

Я растерянно похлопала глазами. Мне довелось изрядно пообщаться с орками, но никто из них до сих пор не признавался мне ни в какой чувствительности.

– Вы, люди, способны к разным формам социальной организации, – пояснил Коготь. – А вот мы, орки, чрезвычайно чувствительны к иерархии.

Вот интересно: разговор случайно так повернулся или Коготь каким-то своим немыслимым чутьем угадал, что именно об этом я и хотела его спросить?

Меня смущало, что из четверых моих новых союзников двое были орками. Как договариваются между собой люди, я неплохо себе представляла. Кхазады с их рациональностью тоже были понятны и предсказуемы. С уруками я имела дело довольно много, хотя и догадывалась, что в Африке некоторые их представления о правильном и неправильном могут отличаться от принятых в таборах, колесящих по Русскому Северу.

А вот с кем мне не доводилось иметь дела, так это со снага-хай. Исторически сложилось, что в Архангельской губернии, особенно в северной ее части, их было немного и жили они разрозненно. Зато в порту Касабланки они составляли больше половины работников – многочисленные, крепкие… и неорганизованные.

Однако краем уха я слышала что-то об инициации вождей у снага и надеялась узнать подробности у единственного представителя этого народа, с которым была коротко знакома.

– Вот ты знаешь, кто из гладиаторов Первого Сезона до сих пор не проиграл на Арене ни одного поединка? – неожиданно спросил Коготь.

– Хм, я так внимательно не слежу… Знаю, что Штиль проигрывал дважды, но третий бой все-таки выдержал. А кто не проигрывает?

– Хотя прошло всего три месяца, из сорока выпускников «Врат моря» таких только двое. Первая – ты, но это неудивительно: на Дневной Арене нет соперников твоего уровня. А второй – наш добрый приятель Тарик. Я тебе больше скажу: за все время обучения, на всех пяти испытаниях, он проиграл лишь однажды – в финале, Штилю. И то только потому, что так распорядился жребий: у Штиля это был четвертый бой, а у Тарика – седьмой.

– Конечно, Тарик очень силен. Ведь он урук.

– Дело не только в этом, – качнул головой Коготь. – Поверь, я хорошо изучил своих товарищей по группе «Сталь» и могу уверенно утверждать, что большинство из них имеют все шансы одолеть урука – даже такого, который среди своих считается превосходным воином. Но только не Тарика. И знаешь, почему?

– И почему же?

Коготь посторонился, пропуская встречную компанию, и снова поравнялся со мной.

– Тарик ведь был изгнан из своего табора. Понимаю, по нему не скажешь: не в обыкновении уруков жаловаться и страдать на публику. Но он очень тяжело это переживает. На самом деле, в глубине своей орочьей души он ощущает себя глубоко ущербным. И тут дело не в его характере, а в нашей физиологии: мы должны быть частью стаи. Поэтому теперь, побеждая соперников одного за другим, он, быть может, неосознанно утверждает себя как главу собственного табора. Статус чемпиона для него – вопрос внутренней цельности. Тарик пойдет к титулу первого чемпиона по трупам, если потребуется. И при этом не утратит своего легкого жизнелюбивого нрава. Таковы уж мы, орки. Знаешь, почему отец отослал меня прочь из племени? – вдруг спросил Коготь.

– Чтобы ты получил образование, – кажется, я начинаю привыкать к резким сменам темы беседы. – И нашел собственный путь в жизни.

– Горные снага не мыслят такими категориями. – Коготь грустно улыбнулся. – Нет. Отец отослал меня прочь, едва заметил, что я начал смотреть на женщин не только как на неловких товарищей по играм. Потому что знал: если я инициируюсь как вождь народа, одному из нас придется убить другого. У снага-хай иначе не бывает.

– Что за хрень? – выдохнула я.

– Понятная реакция, – бесстрастно отозвался Коготь. – Снага-хай могут жить среди представителей других рас, получать образование, проявлять субъектность. Поначалу вы нас чураетесь – из-за нашей внешности и манер – но со временем привыкаете и начинаете воспринимать нас примерно такими же, как вы сами, только грубыми и уродливыми. Но в действительности, Гая, в некоторых отношениях мы гораздо ближе к животным, чем вы, люди. У нас другие социальные инстинкты. И в определенный момент, обычно связанный с общей опасностью или угрозой, среди снага-хай инициируется вождь.

– Вождем может стать кто угодно из вас? – взволнованно спросила я. – Или это как-то определяется?

– Обычно будущего вождя видно заранее. Он молод, но при этом решительнее и несколько умнее своих товарищей. Выделяется среди них силой – в первую очередь силой характера, хотя нередко и физической тоже.

– А что происходит в момент инициации?

– Это малоизученный феномен. Вашим академическим магам редко удавалось его наблюдать, к тому же наблюдатели далеко не всегда оставались в живых. Пожалуй, это можно назвать чем-то вроде коллективного психоза. Он охватывает снага-хай, но случайно может затронуть и представителей других рас. В этот момент вождь становится чем-то абсолютным. Инициационный всплеск дает ему невероятную власть над всеми снага, оказавшимися поблизости. Для них становится немыслимо не исполнить его волю… даже невысказанную.

Коготь ненадолго умолк, а затем продолжил все тем же бесстрастным тоном:

– Если к моменту инициации нового вождя старый еще жив, между ними неизбежен поединок. Обычно побеждает молодой. Это очень древний механизм, и цивилизованность не в силах его исправить. Когда-то свежеинициированные вожди вели народ в бой прямо под эльфийские стрелы.

– Но это нерационально, – тихо сказала я. – Как подобное могло быть оправдано естественным отбором?

– Ты ведь знаешь, как много рождается снага-хай. И в бой мы всегда идем огромной толпой. Вот и весь естественный отбор. Впрочем, в городских условиях инициации вождей происходят исчезающе редко. Но полностью исключать такую вероятность все же нельзя.

Я облизала пересохшие губы. Коготь, как всегда, был прав. Я находилась не в той ситуации, чтобы исключать вероятность чего бы то ни было.

– Понимаю. Скажи, Коготь, как ты думаешь – или чувствуешь: сейчас в Касабланке есть инициированный вождь-снага-хай?

Коготь усмехнулся:

– Я точно знаю, что нет. Поверь, я бы почувствовал. Любой снага в радиусе пары десятков километров почувствовал бы. Но, как я уже говорил, в городских условиях инициации происходят редко. Разве что случится нечто экстраординарное, угрожающее не конкретному снага, а всему сообществу.

Едва я вернулась в беспокои, куратор Али строго велел мне проследовать в его кабинет и там буквально набросился на меня:

– Что за новости, Русская Борзая? Почему ты работала на «Потное железо» за рамками оговоренных условий? Почему встречалась с клиентами этой убогой качалки вне расписания?

К такому повороту я была готова:

– Контракт гладиатора не запрещает внеурочные работы по договорам. Я проштудировала его весь, до последней строчки. Я не имею права отказываться работать в рекламе меньше трех часов в неделю, а Арена не имеет права требовать от меня больше. Однако про переработки по моей инициативе в контракте ничего не сказано.

– Не знаю, что у тебя там за инициатива, – кипятился Али, – но господин Джамаль наш договор расторг. Отказался от твоих услуг. Понимая, что все равно придется их оплатить! Вот что ты за гладиатор такой на мою голову? И это после всех усилий, которые в тебя вложены! Один у тебя был рекламный контракт – один! – и тот ты каким-то образом умудрилась запороть.

Я держала невозмутимое лицо. Ладно, на самом деле я догадывалась, что власть имущие быстро выкупят, что я там делаю, на этих якобы рекламных акциях недорогой качалки… Такая реакция была ожидаема. На Джамаля надавили, чтобы он прекратил меня звать, потеряв уже уплаченные Арене деньги. Ну и ладно, свою функцию эти собрания уже выполнили. Теперь встречи с будущими лидерами рабочего движения будут проходить кулуарно, а для обращения к народу у меня есть Арена.

Надо только проследить, чтобы Джамаль не вздумал манкировать обязательствами по поддержке женского клуба. Может, теперь это и будет ему в убыток, но в Магрибе к обещаниям относятся серьезно.

Куратор Али, про которого я почти забыла, продолжал вещать:

– Хотя бы со следующим контрактом меня не подведи, Человеком Иисусом тебя заклинаю!

Али, паренек примерно моих лет, скорее расстраивался, чем сердился. Он сидел напротив, ссутулившись и сцепив пальцы на коленях.

– А что следующее? – миролюбиво спросила я. – Опять реклама?

– Нет. На этот раз частное мероприятие.

Я скривилась. Этот аспект работы гладиатора не нравился мне с самого начала. Одно дело – сниматься в рекламе или встречаться со зрителями. И совсем другое – посещать светские мероприятия, не имея возможности ни выбирать приглашения, ни отказываться от них. Любой желающий мог купить мое время – при условии, разумеется, что у него хватало денег.

Действительно, гладиатор был чем-то средним между рабом и живым божеством. Но как бы я к этому ни относилась, отделить мух от котлет не получалось. Любишь блистать на Арене – люби и в богатых салонах рожей торговать. Иного гладиаторский контракт не предусматривал.

Тем более я, кажется, знала, кто мог настолько сильно возжелать моего общества. Даже странно, что этого не произошло раньше.

– Дай угадаю. Гильдия магов крови?

– Именно, – подтвердил куратор Али и после короткой паузы уточнил: – Вернее, не совсем так. Не гильдия. Лично Хаким ибн Аббас. Он оплатил твое присутствие на мероприятии.

Я вздохнула. Ну кто бы, ять, сомневался…

– И большое у него мероприятие?

– Нет, совсем небольшое. Камерное, можно сказать. – Али отвел глаза. – На самом деле… вы будете вдвоем.

– Хаким и я?

– Да.

– И долго мне предстоит наслаждаться его обществом?

– Три часа.

Я выразительно посмотрела на куратора.

– Зато вся оставшаяся неделя будет, за исключением боев, свободна, – поспешно добавил Али. – Ты полностью закроешь обязательства по этой части контракта одним мероприятием.

Я нахмурилась:

– Звучит грязновато.

Али от волнения вскочил со стула и заходил по комнате. Кабинет у него был крохотный: от стола до двери всего четыре шага. Он сделал их, развернулся и зашагал обратно.

– Ну что ты такое говоришь? Ты же знаешь, что тебе ничего не угрожает. Ни лично тебе, ни твоей… если это имеет значение… репутации. Никто не имеет права прикасаться к гладиатору без его дозволения. Оплаченное присутствие на мероприятии этого правила никак не отменяет.

– Я что, выгляжу напуганной?

– Гая, я серьезно. – Али остановился напротив меня. – Никто не осмелится причинить гладиатору вред – физически, через эфир или любым другим способом. За это предусмотрено суровое наказание, и Хаким ибн Аббас знает правила получше многих. Ты ничем не рискуешь. Это просто работа, которую ты обязана выполнить.

Мне стало немного жаль Али. В конце концов, лично он никакого влияния на такие вопросы не имел.

– Да я же не отказываюсь, – без тени агрессии ответила я. – Если Хаким ибн Аббас так хочет поговорить – что же, мы поговорим. Беседу вести – не мешки ворочить. За мной не заржавеет.

В самом деле, ну не сожрет же меня этот маг крови.

То есть мы еще посмотрим, кто из нас кого сожрет.

Глава 8
Я несколько плаваю – в бассейне и не только

Вода в бассейне оказалась идеальной: холодной ровно настолько, чтобы после нагретого солнцем воздуха при первом погружении перехватило дыхание, а потом тело блаженно парило в прохладной невесомости.

Купальный костюм для меня приготовили заранее. Нормальный, спортивный – без вырезов до пупа, веревочек вместо ткани и прочих атрибутов красивой жизни возле частного бассейна. Темно-синий, плотный, удобный – и безупречно подходящий по размеру. Кажется, Гильдия сангвиомагов ненавязчиво демонстрировала, что знает объемы моих форм с точностью до миллиметра.

Тоже мне, великая Государева тайна!

Я оттолкнулась от бортика и медленно поплыла к противоположному краю. Вытянулась, скользя под самой поверхностью, и на несколько секунд позволила себе ни о чем не думать. Ни о портовых рабочих, ни о приказах Тургенева, ни о том, зачем Хакиму понадобилось покупать мое время через Арену.

На другом краю бассейна, отфыркиваясь и часто перебирая передними лапами, купался Ахад. Плавал мой пустынный монстр из рук вон плохо, зато любил это дело до визга.

Я доплыла до бортика, перевернулась на спину и замерла. Надо мной колыхались листья платанов. Солнечные блики дрожали между ветвями, дробились, слепили глаза. Сквозь их шелест доносился далекий городской гул, но сюда, за высокую ограду особняка, он проникал приглушенным и почти мирным.

Наплававшись вволю, я поднялась по широкой каменной лестнице. Вода ручейками стекала по ногам, и нагретые солнцем ступени приятно обжигали ступни.

Возле бассейна уже ждал слуга – молодой, кукольно-красивый, в белоснежной одежде, скорее похожий на изысканную деталь обстановки, чем на живого человека. Он поклонился и с отточенным движением развернул передо мной белый шелковый халат.

– Спасибо.

Ненавижу это лакейство! Я отобрала у юноши халат и надела сама. Ахад выбрался следом, тявкая и отряхиваясь.

Проигнорировав тапочки, я прошла босиком по траве – густой и мягкой, словно дорогой ковер. В тени развесистого платана стояли два изящных плетеных кресла и низкий столик, на котором уже сервировали чай. Во втором кресле сидел Хаким ибн Аббас – свежий, сухой и безупречно одетый, как будто жара, как и прочие физические явления, не имела над ним власти.

– Я не знал, какой напиток вы предпочитаете в это время суток, – сообщил он. – Поэтому взял на себя смелость заказать белый чай с цветами померанца, нитями шафрана и каплей апельсинового меда. Однако, если у вас имеются иные пожелания…

Я уже открыла рот, чтобы сказать, что никаких пожеланий у меня нет и пить в его доме я ничего не стану. Но вовремя сообразила, что это будет глупо. Во-первых, покажется, будто я боюсь отравления. Во-вторых, прозвучит по-детски.

– Вот это, что вы сейчас назвали, меня совершенно устраивает в это время суток, – ответила я почти вежливо.

Опустившись в кресло, я вытянула ноги. Обычно, когда я так делала, мужчины хотя бы на мгновение задерживали взгляд на моих коленках, но Хаким ибн Аббас проявил похвальную выдержку. Он продолжал смотреть мне в лицо – не слишком пристально, с обеспокоенной любезностью радушного хозяина, который переживает, всем ли довольна почтенная гостья.

– Если у вас появятся какие-либо пожелания относительно всего, что способно предоставить в ваше распоряжение мое скромное жилище…

Его жилище занимало половину квартала, а на содержание «скромного» сада наверняка уходило больше воды, чем потребляла какая-нибудь портовая улица.

– Я немедленно скажу, – пообещала я. – Но, право же, довольно любезностей. Я помню, сколько вы платите за каждую минуту моего пребывания здесь. Хотя вы входите в попечительский совет Арены, так что часть денег в конце концов вернется к вам. Но все равно давайте без театральщины, пожалуйста. Что вам от меня нужно?

Хаким сокрушенно покачал головой.

– Вот поэтому я и не решался пригласить вас ранее, Гая Васильевна. Не потому, что мне не хотелось этого сделать, и не потому, что я, упаси Основы, проявлял скупость. Ваше общество я ценю превыше всего, что возможно приобрести за деньги. Но еще выше я ценю ваше стремление к независимости. Поэтому и не осмелился предложить вам, например, контракт на позицию амбассадора моей сангвиомагической клиники или других принадлежащих мне предприятий.

– Вы переходите к угрозам?

Я дружелюбно улыбнулась. Ахад, растянувшийся на траве у платана, чуть повернул голову в нашу сторону.

– О нет, отнюдь! Как вы могли такое подумать?

Хаким всплеснул руками, драгоценные камни в перстнях сверкнули на солнце. Я продолжала улыбаться, пока наливала себе чай. Напиток действительно оказался приятным, хотя со своим плебейским вкусом я, разумеется, не могла оценить изысканную игру оттенков и ароматов.

– Напротив, я лишь хотел донести до вас, – продолжил Хаким, – что никогда не стал бы использовать возможности для общения, предоставленные вашим гладиаторским контрактом, если бы меня не вынудили к тому чрезвычайные обстоятельства.

– Понятно. И эти обстоятельства я создала сама, общаясь с портовыми рабочими?

– Боюсь, что так.

– Ну, тогда переходите к ним. Хватит, как говорят у нас в России, толочь воду в ступе.

– Охотно, если вам будет угодно. Я хотел бы удостовериться, Гая Васильевна: вы действительно осознаете, к каким последствиям неизбежно приведет ваша деятельность в порту Касабланки?

– А что не так с моей деятельностью? – Я нагло ухмыльнулась и отпила еще чаю. – Я общаюсь со зрителями. Для артиста это, знаете ли, совершенно нормально.

– Умоляю вас, Гая Васильевна. Не надо, как выражаются авалонцы, оскорблять мой интеллект. Я прекрасно понимаю, что именно вы делаете, какого рода идеи внедряете в массы и какими источниками финансирования при этом располагаете. Цель создания так называемого Юниона – дестабилизация обстановки в порту для оказания давления на Совет Гильдий Касабланки. Она тоже совершенно прозрачна.

Чашка замерла у моих губ. Хаким говорил все тем же спокойным, безукоризненно учтивым тоном. Можно было подумать, что он рассуждает о погоде или о достоинствах белого чая.

– Обратите внимание: я ни в чем вас не упрекаю и не обвиняю, – продолжил он. – Вы исполняете волю своего Государя, доведенную до вас через его тайную службу. Осуждать вас за это было бы не разумнее, чем порицать пистолет за произведенный из него выстрел.

– И к чему тогда все это?

Я неопределенно обвела рукой бассейн, покрытый солнечными бликами, и великолепный тенистый сад.

– К тому, что некоторые ваши поступки убедительно показали: вы, в отличие от пистолета, обладаете субъектностью. Проще говоря, самостоятельно принимаете решения и в полной мере несете ответственность за их последствия. Вот я и хотел удостовериться, что вы достаточно осведомлены о неминуемых последствиях того, что совершаете сейчас. Вы понимаете, чем для портовых работников обернется следование идеям карламаризма, которые вы среди них распространяете?

– Они добьются соблюдения своих прав? – хмуро предположила я.

Раз Хакиму все было известно, играть в молчанку не имело смысла.

– Они лишатся всего, что у них есть, – жестко ответил он. – В ряде случаев – включая собственные жизни.

Я сохранила непроницаемое лицо.

– Порт Касабланки – чрезвычайно сложная система, – продолжил Хаким. – Тысячи разумных получают заработок не только благодаря своему труду, но и благодаря кредитам, страховым соглашениям, поставщикам, фрахтовщикам и сложной системе международных соглашений. Капитал труслив, Гая Васильевна. Он идет туда, где видит прибыль, но бежит при первом запахе серьезной опасности. Если работа порта станет непредсказуемой, суда перенаправят в другие гавани. Страховщики поднимут ставки. Банки отзовут кредиты. Торговые дома разорвут контракты. Следом остановятся склады, мастерские, рынки и перевозки.

– Очень удобненько, – заметила я. – Стоит работнику заикнуться о человеческом обращении, тут же выясняется, что он обрекает на голод и нищету весь город. Да чего мелочиться – половину Тверди! У вас получается, что моральная ответственность на бедняках с миской пустого супа, а не на тех, кто уже не знает, куда девать пищу и воду. Кстати, вся та изысканная еда, которую вы мне присылаете – надеюсь, сиротки из городских приютов ее оценили по достоинству.

– Я не утверждаю, что система справедлива, – Хаким поправил на носу очки в тонкой золотой оправе. – Я говорю, что она существует. Если пытаться изменить ее одним рывком, она обрушится на тех самых разумных, которых вы намерены защитить. Деятельность Юниона вызовет резкую реакцию нанимателей. Организованное недовольство – меры со стороны Совета Гильдий. Если будет нарушена работа порта, вмешается королевская гвардия, а это уже не портовая полиция с ее дубинками и шокерами. Чем лучше окажутся подготовлены протесты, тем сильнее их испугаются и тем более жестким будет ответ. – Хаким наклонился вперед. – Гая Васильевна, я говорю сейчас о разумных, которые вам доверяют. Которые считают вас своим вдохновителем, образцом для подражания, ролевой моделью. Они могут не понимать, к чему все приведет. Но важно, чтобы это понимали вы.

Я не нашлась с ответом. Хаким выдержал небольшую паузу и продолжил говорить:

– Однако я не склонен обвинять вас в чем бы то ни было. Вы действуете в интересах своего Государства. Просто я чрезвычайно увлечен изучением человеческой природы и надеюсь, что вы простите мне нескромное любопытство. Почему вы настолько лояльны Государству Российскому?

Я ослепительно улыбнулась.

– По кочану. Или, как говорят авалонцы, fuck you, that’s why. Если вам так понятнее.

Не то чтобы я была очень опытным агентом, но даже мне хватало ума понимать: в такой ситуации лучше брякнуть любую глупость, сколь угодно нелепую и даже детскую, чем сообщить нечто конкретное. Пусть гадает – возможно, я служу Государству из страха. Возможно, за деньги и карьерные перспективы. Или из чувства долга. Или из любви. Или я вовсе двойной агент и на самом деле работаю на какую-то другую силу. В любом случае не Хакимово это дело, ни одной зацепки он от меня не получит.

Судя по слегка укоризненному выражению его лица, с этой методикой он был отлично знаком.

– Ваша верность Государству поистине вызывает уважение, – сказал он, поправив очки в тонкой золотой оправе. – Но одновременно и изумление. Возможно, это несколько нарушает ваши границы, однако я взял на себя смелость ознакомиться с историей вашей жизни.