Текст книги "Так себе гладиатор (СИ)"

Автор книги: Яна Каляева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)

Глава 25
Свершается битва непобедимых, ять

Публика, как водится, неистовствовала – финал Сезона, решающий бой, схватка непобедимых… А вот я была не в настроении, даже двигалась заторможенно. Последние полтора дня были сплошным безумием. Я еще не рожала, но догадывалась, что снаряжение армии – это как роды: в процессе клянешься Основами, что больше никогда, а потом все забываешь начисто! А ведь уруков, которых я вела на Мезень, было раз в десять меньше… Я металась как сумасшедшая между техникой, которую поэтапно передавали мне люди Хакима, и списками добровольцев, которые вели Страйк и компания. Разрывалась между «у нас совершенно нет солдат» и «как мы вооружим и прокормим всю эту ораву», проверяла стволы и боеприпас, перепробовала несметное количество образцов консервов и вообще вымоталась так, словно уже сто раз завоевала этот морготов разлом и основала вокруг него город-сад. А мы еще даже не закончили сборы!

И тут еще этот бой за титул… Я привычно вскинула руки, приветствуя публику, и вдруг с пронзительной ясностью поняла, что хотя они срывают горло, выкрикивая мое имя, им на самом деле глубоко на меня плевать, они вообще не знают, кто я и что – и им даже не особенно интересно. Если бы к ним вышла любая произвольная девица моего сложения в моем сценическом костюме – ее приветствовали бы точно так же.

После Ночной Арены это представление казалось ярмарочным балаганом. Вот там… туда действительно выходила я, и зрители пришли за моей яростью, моими слезами, моим умением показать фигу безжалостной судьбе. А эти, живые, из плоти и крови… ну что они вообще могут понимать?

Но отработать надо. Ахад кружил по песку, собирая шквал аплодисментов, и я радовалась, что хотя бы один из нас двоих ощущает себя звездой.

Вышел Тарик – огромный, подвижный, напружиненный – безупречная боевая машина. Его костюм оставлял мало работы для воображения. Мышцы перекатывались под серебристо-серой кожей, плечи ходили ровно, дыхание было спокойным. Он посмотрел на меня так, будто перед ним была не Гайка, с которой он год ел за одним столом, а просто… последняя преграда между ним и титулом первого чемпиона.

Трибуны ревели. Одни кричали «Громобой!», другие отвечали воплями за Русскую Борзую, и эти имена сталкивались над Ареной, как два встречных раската. Зрители вставали с мест, махали руками, отбивали ладони в аплодисментах. Ахад зарычал, и этот звук прокатился по песку низкой волной, но даже его рык не смог заглушить зрителей.

Ударил гонг. Я вскинула пистолеты, но сразу стрелять не стала. Я легко попала бы в любого противника, но Тарик не был любым: он мгновенно считывал движение пальца, поворот плеча, малейшую перемену стойки. Ему хватало доли секунды, чтобы уйти с линии огня. Поэтому я дождалась, когда он рванет вперед, и только тогда нажала на спуск.

Пуля ударила Тарика в грудь с такой силой, что его развернуло боком. По трибунам прокатился единый вопль: одни зрители взорвались восторженным ревом, другие гневным. Тарик пошатнулся, но не остановился – восстановил равновесие и продолжил двигаться, будто столкнулся не с пулей, а с внезапным порывом ветра.

Я выстрелила второй раз. Он успел сместиться, и заряд зацепил плечо. Тарик дернулся, на мгновение опустил руку, но тут же выбросил ее вперед. Подошва его ботинка ударила по песку, тело наклонилось, и он рванулся на меня.

Я отскочила в сторону и выстрелила в третий раз – на этот раз в бок. Травматический заряд не сломал ребра, но корпус противника согнулся, дыхание сорвалось, колено коснулось песка.

Тарик встал и ринулся на меня. Я попыталась увернуться, но он считал мое движение и врезался в меня всем корпусом. От удара воздух вышибло из груди, ноги оторвались от земли, и я пролетела несколько шагов, перевернулась через плечо и врезалась боком в песок. Трибуны взревели, словно этого только и ждали.

…Тарик всегда, завидев меня, расплывается в улыбке, хватает, подбрасывает в воздух два-три раза, пока я молочу его тушу кулаками. Так он выражает радость – через демонстрацию силы…

Ахад бросился на урука сбоку, врезался в бедро и попытался свалить. Тарик качнулся, но устоял. Он перехватил Ахада за шею, уперся ногой в песок и рывком поднял его перед собой. Горгон взревел, забил когтями, но Тарик не разжал пальцы. Он провернул горгона и отбросил на песок.

Я уже была рядом. Пистолет ударил Тарика в челюсть. Еще раз – под ребра. Третий удар шел в горло, но урук успел отвернуть голову, и ствол скользнул по шее. Я проскочила под его рукой и врезала ботинком в колено.

Тарик шагнул назад. Ахад снова пошел в атаку, низко пригнув голову. Я подхватила его движение: пока горгон цеплял Тарика когтями за плечо, я ударила в коленную чашечку, развернулась и врезала рукояткой пистолета в висок.

Тарик даже не дернулся, даже не моргнул – вместо этого молниеносным движением перехватил мое запястье. Пальцы сомкнулись, как железный обруч. Я выстрелила в песок у его ног, ослепляя облаком пыли, но он успел отвернуть лицо. Потом дернул меня на себя.

Я ударилась лбом о его скулу, попыталась врезать коленом, однако урук поднял меня в воздух, выдохнул мне в ухо «не поднимайся, ска» и швырнул на землю. Я рухнула на спину, песок хрустнул под лопатками.

Ишь, губу раскатал – не подниматься!

Ахад вцепился Тарику в спину. Урук резко дернулся и рухнул на песок. На мгновение оба исчезли в клубке тяжелых тел, когтей и песка. Ахад навалился сверху, прижал Тарика к земле, но тот согнул ноги, уперся пятками и поднял горгона на себе, а потом оттолкнул. Горгон пролетел через половину Арены и с грохотом врезался в барьер. Трибуны взвыли.

Я вскочила на одно колено, подняла пистолет – магазин пуст, перезаряжать некогда! – и метнула его в лицо Тарику.

Он увернулся, но я подхватила горсть песка, швырнула противнику в глаза. Секундной паузы хватило, чтобы подскочить к уруку. Я пробила ему горло ребром ладони, ударила в печень, потом в колено. Он опустился на одно колено.

…Тарик орет на меня с набитым ртом, мы препираемся из-за лепешки. Я швыряю салфетку ему в грудь, и он картинно умирает, а потом мы хохочем как сумасшедшие…

Я замахнулась – но Тарик успел раньше. Он вслепую поймал меня за пояс. Могучие руки сомкнулись вокруг моего тела, и мир мгновенно сделался тесным. Я ударила его большим пальцем в глаз, вцепилась зубами в плечо, вбила колено ему между бедер. Ничего не сработало! Тарик поднялся вместе со мной, поднял над землей и с силой впечатал в песок.

В этот раз я не смогла сразу вдохнуть. Арена расплылась, шум стал глухим и далеким.

Тарик отступил на шаг. Он надеялся, что в этот раз я не встану.

Я поднялась на локте, потом на колене. Пистолет лежал рядом, но пальцы не слушались. Ахад с кровью на морде встал между мной и противником.

Тарик пошел на него. Горгон встретил удар грудью. Кулак урука врезался в его шкуру, второй удар пришелся в челюсть. Ахад не отступил. Он вцепился Тарику в бок и рванул вниз, но урук обхватил его за шею, стиснул и начал медленно прижимать к земле.

Я встала. Пальцы снова сжались вокруг рукоятки, сменили магазин… Я выстрелила дважды – в висок и в основание черепа. Тарик качнулся, а потом развернулся так быстро, что я увидела только смазанное движение плеча.

Его кулак попал мне в бок. Вспыхнула боль, ноги подломились, но я не упала. Урук уже замахнулся второй рукой, и я проскользнула под ударом, обхватила его за шею и потянула вниз. Ахад, поняв замысел, рванул Тарика на себя. Мы втроем рухнули в песок.

Я оказалась сверху. Прижала запястье противника коленом, вдавила пистолет ему под подбородок.

Тарик смотрел прямо на меня, не моргая.

Он не мог проиграть. Только не этот бой.

Свободной рукой Тарик схватил меня за бедро, поднял и швырнул в сторону. Я перекувырнулась, вскочила на ноги, но он уже был рядом. Удар в плечо. Удар в грудь. Я закрылась, отступая, стараясь не дать ему поймать себя в захват.

Тарик наступал безупречно. Он ломал мою защиту постепенно, отсекая пути отхода, вынуждая меня двигаться так, как хотел он. Я уходила от кулаков, подставляла локти, била по ребрам, резала воздух стволами, но он продолжал идти вперед.

Трибуны ревели. Зрители жаждали увидеть, кто из непобедимых сегодня сломается. Они вскакивали с мест, махали руками, стучали по спинкам впереди и орали так, словно сами участвовали в бою не на жизнь, а на смерть.

Тарик не хотел убивать меня – но был совершенно к этому готов. Удар – уклонение – контратака – блок – удар…

Но это просто смешно. Я не могу умереть здесь, на этом представлении! Я – боец Ночной Арены и принадлежу перекрестку.

Выстрел – уклонение – атака Ахада – серия ударов – и вот уже наступала я. Удар в горло, подсечка, локоть, еще удар рукояткой. Ахад вцепился в плечо Тарика и потянул вниз. Урук упал на одно колено, потом на ладонь.

Прости, друг, но я тоже не могу проиграть.

Потому что… гладиатор не может не стремиться к победе.

Твою ж Галадриэль, еще один ментальный блок! Сколько же их в нас запихали… А вот Юсуф это обошел. Его дружба оказалась сильнее всей этой сраной магии… или он тоже был на Ночной Арене?

Не отвлекаться! Тарик поднимался – медленно, тяжело, но без паники. По лицу струилась кровь, губа была рассечена, один глаз заплыл, но тело продолжало работать почти с прежней точностью. Он снова встал на ноги, перехватил атакующего Ахада, оттолкнул его и бросился на меня.

Я видела, что ему больно – и не только из-за ран. Но он продолжал драться за титул первого чемпиона, за силу и славу…

Вот только что это на самом деле – сила и слава?

Я нашла глазами Ахада, азартно изготовившегося к прыжку, и одними глазами крикнула ему «нет!» Горгон умнее людей, он должен понять… Сама приняла удар Тарика плечом, используя его силу, спружинила, оттолкнулась, отпрыгнула назад и упала спиной вперед, сгруппировавшись, чтоб уберечь голову.

А небо над Ареной такое же голубое, как у меня на родине, в Пинеге.

Странно, что за год на Арене я ни разу не посмотрела в небо.

Трибуны сходили с ума, мои поклонники выли в голосину, переживая мое поражение куда острее, чем я сама.

Ничего, проигрывать тоже надо уметь.

Мой браслет вспыхнул красным. Десять секунд, ага…

Теперь даже те, кто только что бесновался по Русской Борзой, выкрикивали имя Громобоя.

Но Тарик не стал принимать восторги зрителей – через полсекунды он уже стоял на коленях рядом со мной:

– Гайка, ты… Ты же не… Только не ты!

Вы когда-нибудь видели слезы в глазах урука? Нет-нет, я тоже не видела. По крайней мере до конца жизни я буду всем именно это и говорить.

И впору бы еще минуту-другую потаращиться в небо невидящим взглядом, чтоб этот ушлепок подумал как следует о своем поведении! Но пытки и измывательства никогда в сферу моих интересов не входили. Я кривовато улыбнулась и села на песке. Адреналин схлынул, боль наполнила мышцы.

– Ну, поздравляю с победой, первый чемпион-ять… Эй, полегче, громила, раздавишь!

Тарик уже поднялся, не выпуская меня из объятий. Публика приветствовала его, и он взревел, продолжая держать мою руку.

Во имя Человека Иисуса, и как я только что выстояла четверть часа против этой туши? Теперь он мотал меня, как тряпичную куклу… Я нашла глазами Ахада, который вылизывал свое покорябанное плечо, всем своим видом старательно демонстрируя, что совершенно не задет тем, что мы сегодня не победили. И вовсе на меня не обижен, вот прямо ни капельки!

Я вывернулась из медвежьих объятий Тарика и бросилась к горгону:

– Не расстраивайся, родной, так было правильно! Сегодня мы с тобой выиграли кое-что поважнее, чем вечный портрет в галерее!

Тарик тем временем зычно говорил:

– Спасибо вам, что были со мной весь Сезон! Конечно, я – первый чемпион, а вы чего-то другого ждали? Маловеры, ять! Громобой – лучший! Ну, почти! Гайка, ять, хорош тискать горгона! Подь сюды, всем морду свою покажь. А это – Русская Борзая! – Тарик поймал взгляд горгона и быстро добавил: – И вот этот ужасно крутой монстр, его зовут Ахад! А Борзая дерется только немного хуже, чем я. Зато умная и знает, как правильно! Поэтому! Я ухожу за ней в эту, как бишь ее, Азанию. Мы будем там… строить все новое. И воевать! Будет весело, врот! А вы оставайтесь здесь. Или айда с нами, кто не ссыкло. Всем спасибо, я свободен. Идем, Гайка!

Тарик взял меня за руку, я положила ладонь на гребень Ахада, и мы покинули Арену, завершая Первый Сезон.

Эпилог
В котором все пытаются делить шкуру неубитого медведя

Сборы в поход невозможно закончить, их можно только прекратить! Весь старый мол был хаотично заполнен контейнерами, ящиками, свертками, мешками, разномастным транспортом и бестолково суетящимися между ними разумными. Пахло машинным маслом, морской солью и раскаленным на солнце железом. Башка трещала от ужаса перед тем, сколько всего нам не хватает, и от попыток хоть как-то распихать по машинам то, что все-таки есть. Типичное состояние: нечего надеть и шкаф не закрывается!

Ахад носился между ящиками, как щенок, впервые попавший на шумный базар. Он совал свой любопытный нос в каждый контейнер, заглядывал в кузова, путался под ногами у грузчиков и один раз едва не опрокинул штабель с медикаментами, попытавшись запрыгнуть на него. Я успела вовремя перехватить его за гребень и оттащить.

Сильно выручало, что среди моих новобранцев многие успели поработать на складах – причем на самых разных, от официальных портовых до полукриминальных контрабандистских – а значит, отлично соображали, как управляться с грузами. Они умели не просто распихать тюки по кузовам, а так закрепить и распределить их, чтоб можно было быстро найти нужный ящик в отчаянный момент – ну вы знаете, бывают минуты, когда все решают секунды, причем длится это часами…

За прошедшие два дня наше войско выросло с трех до семи тысяч разумных, и добровольцы все продолжали прибывать. Тех, кто участвовал в забастовке на старом моле, мы принимали как есть, хоть с голой задницей. Остальных – только если они имели собственный транспорт и оружие. Страйк организовал регистрационный пункт, где добровольцев оперативно вносили в списки и определяли их место в формирующейся колонне.

Ни о каких проверках кандидатов речи не шло – нам было не до жиру. Ежу понятно, что в подобную авантюру ввязываются разумные с далеко не кристальной биографией. А еще наверняка среди них хватало соглядатаев всех мастей и агентов различных государств, от Авалона до княжества Монако. С этим я ничего поделать не могла, потому просто приняла как данность. Шпионы они или нет, а в случае нападения отстреливаться от врагов им придется плечом к плечу со всеми. А что касается наших стратегических планов – выведать их было задачей невыполнимой даже для лучшей разведки мира, поскольку мы их и сами толком не знали. Проще говоря, у нас их попросту не было. Решили действовать по старому доброму принципу: война план покажет.

Ахад, кажется, этот принцип горячо одобрял. Он вообще одобрял все, что было связано с движением, шумом и заманчивой перспективой сломя голову рваться в драку.

Возле въезда на мол, в который уже раз за день, поднялась суета: сияющая хромом фура с трудом пыталась протиснуться мимо бестолково припаркованного транспорта. Я глянула в планшет – кажется, это наконец-то прибыла последняя партия снабжения, которое обещал мне Хаким. К машине тут же направилась пара ребят с блокнотами; накладные я им выдала заранее, оставалось только сверить ящики. Я полагала, что там все будет без сучка без задоринки. Хаким ибн Аббас, как к нему ни относись, слово свое держал железно. Ну да, мы ведь в Магрибе – здесь нарушение обещания равносильно социальному самоубийству. К тому же обманывать меня было совершенно не в интересах Хакима. Если наша дерзкая авантюра увенчается успехом и мы победим в драке за геммы, немедленно начнется схватка совсем иного толка – за право выкупать у нас этот дефицитный ресурс. Хаким явно надеялся, что мое личное расположение к нему окажется в этой торговле ключевым фактором. Я-то знала, что решение будет зависеть не от моих предпочтений, а от интересов общины, но разубеждать дельца раньше времени не спешила.

Вообще-то никакой тайны из наших правил никто не делал. До каждого, кто изъявлял желание отправиться в поход, четко доносили: ни боевой опыт, ни магические способности или их полное отсутствие, ни крутизна снаряжения, ни размер вступительного взноса не дают никому ровным счетом никаких привилегий. Вся добыча, которую мы возьмем в разломе, в равных долях достанется каждому – будь то боевой маг второго порядка или женщина, стирающая бойцам подштанники, опытный командир, породистый аристократ или беглый чернорабочий. Жизнью и целостностью шкуры под пулями рискуют все одинаково, а значит, и награду должны получить равную. Многих такая уравниловка категорически не устраивала, и они убирались восвояси. Мы их не держали и не уговаривали.

Каждый участник имел право указать имя наследника, которому в случае его гибели отправят причитающуюся долю. Я сама после некоторых колебаний вписала имя и адрес Рейки. Все, что я думала о сестре теперь и чего старательно не замечала раньше, оставалось исключительно моей внутренней проблемой. Рея ведь никогда и не скрывала, что ей чертовски удобно прятаться за моей спиной. Мои иллюзии и обида, накатившая после того, как эти иллюзии разбились вдребезги – сугубо мое дело. Я обязательно свяжусь с сестрой с нашей последней стоянки в Магрибе, но не сейчас. Сейчас внутри все еще кипела злость – пусть даже больше на себя, чем на Рейку.

Ахад ткнулся влажным прохладным носом мне в бедро, мгновенно уловив, как я одеревенела от этих мыслей. Я машинально опустила ладонь на его гребни, и он утробно заурчал.

Мое внимание привлек юноша в форме курьерской службы, изо всех сил пробивающийся ко мне через толпу:

– Это велено передать вам лично в руки! – надрывался он, лавируя между ополченцами, деловито разбирающими ящики с автоматами.

– Пропустите его, – громко велела я бойцам.

Парень бережно опустил на растрескавшийся, заляпанный мазутом асфальт две увесистые сумки и с вежливым поклоном протянул плотный белый конверт:

– Господин Хаким ибн Аббас настоятельно просил вас прочесть это.

Я сорвала ногтем алую сургучную печать и развернула плотный лист. Письмо было выведено от руки затейливым почерком с каллиграфическими завитушками. Хаким писал лично – и, разумеется, на безупречном русском.

'Уважаемая Гая Васильевна!

Ручаюсь своей репутацией делового человека, что все оговоренные грузы доставлены в срок и в полном объеме. Я взял на себя смелость добавить кое-что сверх утвержденного списка – расширил номенклатуру медикаментов и добавил партию средств от насекомых. Мой род испокон веков жил в песках, и нам лучше других известно, какие мелочи на границе пустошей становятся вопросом жизни и смерти. Этот небольшой дар ничего вам не будет стоить.

Помимо этого, я позволил себе собрать комплект походного снаряжения лично для вас. Надеюсь, вдали от благ цивилизации вы найдете этим вещам применение.

Если я могу быть полезен чем-то еще – сию минуту или в дальнейшем – лишь дайте знать. Я восхищен, что вам удалось выжить в городе, самые могущественные люди которого мечтали убить вас. И меня искренне радует, что вы наконец начали вести партию как самостоятельная фигура, пусть пока и не на моей стороне доски. Однако все дороги рано или поздно встречаются на перекрестке, и я не сомневаюсь, что наши практические интересы вскоре сойдутся.

В том ресурсе, к которому вы направляетесь, кровно заинтересованы крупнейшие мировые державы. Это дает колоссальные возможности, но несет и смертельные риски. Будьте уверены: многие захотят надавить на вас, чтобы заполучить монополию на геммы разлома Шамбара. Ваша далекая холодная родина, связь с которой вы все еще бережно храните, непременно попытается сыграть на вашей ностальгии. Однако я убежден: вы сумеете трезво взвесить все риски и принять верное решение.

Да, Магриб лежит в стороне от Азании, но порт Касабланки – который возвращается к нормальной жизни – остается ключевым транспортным узлом всего побережья. В любом случае все снабжение вашей кампании неизбежно пойдет этим путем. Надеюсь, вы оцените выгоду от сотрудничества с теми, кто контролирует эти ворота.

Впрочем, довольно слов. Как говорят на вашей родине, не будем делить шкуру неубитого медведя.

От всего сердца желаю вам воинской удачи, ибо всем остальным вы уже обладаете в избытке. И верю, что вы непременно отыщете своего супруга.

С надеждой на долгую плодотворную дружбу,

Хаким ибн Аббас'

Я криво усмехнулась, сунула сложенный лист в карман и смерила сумки взглядом. Кожа добротная, фурнитура из стали – даже с виду они стоили целое состояние. Внутри наверняка лежало нечто безупречно подогнанное, надежное и дорогое. Но я не хотела брать себе то, чего не будет у остальных.

Я окликнула маячившего неподалеку жилистого паренька-снага:

– Сделай доброе дело, отволоки эти баулы в медицинский фургон.

Пусть самое качественное снаряжение послужит тем, кто окажется в наихудшем положении. Так будет честно. Именно на этом принципе мы и дальше будем строить все наше дело – лучшее отдавать тем, кто острее всего в этом нуждается.

Весь мой собственный походный скарб состоял из сумки со шмотьем и увесистой стопки академических учебников. К счастью, университет Магриба оставался заведением консервативным и издавал материалы всех курсов на добротной бумаге. Так что хотя бы первое время я смогу грызть гранит науки заочно, хотя бы и при свете коптилки. Правда, мне будет остро не хватать анатомических практикумов в университетском морге. Впрочем, трупов на моем жизненном пути предвидится в избытке, так что как-нибудь приспособлюсь.

Я вложила в наше предприятие все свои гладиаторские выплаты – внушительный гонорар второго чемпиона Сезона, хотя официально такого звания не существовало. Тарик, не раздумывая, поступил точно так же, разом удвоив общую казну. А вот Юсуф, к примеру, прямо заявил, что отдает половину накоплений, а остаток прибережет на личные траты. Это было его право – обязательной дани мы ни с кого не требовали. Общим объявлялось лишь то, что нам удастся отвоевать в походе, но никто не посягал на личные сбережения бойцов. Тем более что Юсуфа официально вышвырнули из клана и лишили прав на родовое наследство – за душой у него, кроме гладиаторского гонорара, ничего не оставалось.

Добровольцы вносили в общий котел столько, сколько считали нужным. Признаться, суммы порой приятно удивляли: кто-то элементарно не желал ударить в грязь лицом перед товарищами, а кто-то трезво осознавал, что от качества провианта и запаса патронов напрямую зависит целостность его собственной шкуры.

Тургенев возник буквально из воздуха – безупречно элегантный, в светлом пальто и фетровой шляпе с мягкими полями, будто вышел на променад по Невскому проспекту, а не стоял посреди вооруженного лагеря, охваченного лихорадкой сборов.

– Ты действительно вознамерилась строить карламаристскую утопию, Гая? – поинтересовался он, разглядывая меня с легким прищуром.

– Карламаристскую? – Я фыркнула. – Нет, свою собственную. И никакой утопии тут нет – обычное равноправное товарищество, где у каждого дольщика равный голос и равный пай.

– Подобные социальные эксперименты за всю историю Тверди ни разу не выдержали проверки реальным масштабом.

– На Тверди и без меня хватает мест, где счастье богатых производится из горя бедных. Полагаю, любой желающий может найти себе стойло по вкусу. А я намерена создать прецедент.

– Революции всегда захлебывались в крови.

– Оттого, что пытались преобразовать уже существующее. А я создам новое. С добровольцами, на ничьей земле.

– И ты искренне веришь, что боевого мага второго порядка устроит абсолютно такая же доля добычи, как у санитарки, выносящей за больными нечистоты?

– А вы всерьез полагаете, что ухаживать за ранеными приятнее и легче, чем швыряться огненными шарами? – Я передернула плечами. – С нами идут больше семи тысяч разумных, Роман Дмитриевич. И никого мы не тащили на аркане. Все они приняли условия добровольно и в здравом уме. Не всем, знаете ли, доставляет удовольствие жрать в три горла, когда на соседней улице кто-то голодает. Хочешь, чтобы что-то было у тебя – сделай так, чтобы это могли получить все. Справедливость – редкая, немыслимая ценность. За нее многие готовы драться.

– Переубеждать тебя, судя по всему, пустая трата времени, – констатировал Тургенев. – Пытаться остановить силой – глупо вдвойне. Да и, строго говоря, это сейчас совершенно не отвечает интересам Государства.

– Государству моя затея не стоит ни единой медной деньги, – отрезала я, глядя ему прямо в глаза. – Я ничем ему не обязана.

– Вольному воля, – подозрительно легко согласился Тургенев. – Но ты ведь не настолько наивна, чтобы не понимать, что без мощного политического прикрытия вам не выжить. Особенно если слухи не врут и разлом Шамбара богат хотя бы на десятую часть того, что о нем говорят. За такой кусок пирога моментально сцепятся все мировые хищники. Разумеется, ни Авалон, ни Арагон, ни Галлия не станут открыто вводить свои регулярные войска на территорию Азании – это нарушает все действующие конвенции и грозит мировой войной. Никому не хочется вешать на себя ярлык неприкрытого агрессора. Но это лишь означает, что они до зубов вооружат местные банды головорезов и спустят их с цепи прямо на тех, кто рискнет занять эту землю.

– Классическая прокси-война, – усмехнулась я. – Мы и сами не пальцем деланные. Я помню, Роман Дмитриевич, что обязана заботиться о тех, кто пошел за мной, – я выразительно кивнула на разношерстную толпу, заканчивающую погрузку ящиков. – Мы не сможем питаться геммами или заряжать их в магазины вместо патронов. Нам потребуется стабильный рынок сбыта, и мы будем продавать товар тем, кто предложит лучшую цену. Но пушечным мясом в чужих политических разборках мы не станем.

Я старалась говорить предельно спокойно, хотя все во мне еще бурлило от обиды. Только после Ночной Арены я осознала, насколько тщательно мне промывали мозги все это время. Конечно, Государь ставил ментальные прошивки исключительно во благо высших интересов, в моем случае – ради моего собственного спасения. Ведь за выкрутасы во время Замятни мне полагалась суровая казнь. Можно сказать, Государь обо мне позаботился. Но с этого дня и до последнего вздоха я намеревалась жить своим умом. Пусть мои решения окажутся трижды дурацкими – зато они будут моими, а не ходами в чужом шахматном этюде.

И все же воевать против родной страны я не стремлюсь.

– Как Государь отреагировал на весь этот балаган? – не удержалась я от вопроса.

И тут же мысленно отругала себя: Тургенев либо промолчит, либо отделается обтекаемыми фразами. Однако мой бывший куратор лишь усмехнулся и выудил из кожаного портфеля планшет:

– О, такое зрелище ты просто обязана увидеть своими глазами!

Он привычно вбил комбинацию защитных кодов, развернул экран ко мне, и на стекле вспыхнуло изображение венценосной хари.

– Шта-а-а? – орал Государь Иоанн Иоаннович. – В смысле – никаких подвижек по разлому, как его там, Шамбара? А что с агентами, которые по нему работали? Значит, одного сломали, другого потеряли? Дармоеды, разгильдяи, остолопы! Вы у меня лично отправитесь эти геммы промывать по колено в ледяной воде! Что значит – агент вышел из-под контроля? Какая еще Пинегина? А, помню, задорная такая девица, с чертовщинкой! Был бы я помоложе… где мои шестьдесят лет? И что, вот эта пигалица у целого департамента государевых мужей вышла из-под контроля? И у нее есть армия, которая подчиняется только ей? Вы там три года в афедроне ковыряетесь, а какая-то шмакодявка в три дня собрала армию? Которая, заметьте, казне не стоила ни единой деньги – а вы какие бюджеты спустили в отхожее место? Ма-алчать, когда я вас спрашиваю! – Мне захотелось вытереть лицо, словно прямо через стекло планшета до меня могли долететь брызги царской слюны. – Значит так! С геммами положение ухудшается, мы зависим сейчас от поставок из Австралии. И плохо не то, что платим втридорога, а то, что авалонцы нас за яйца держат. Чуть что не по ним – перекроют канал, и наш магтех забуксует. Геммы из Шамбары должны быть наши. Да мне плевать, как вы это сделаете! Оглоеды, недотыкомки, немочи бледные, только щеками стол заливать горазды! Наказал меня Господь такими слугами за грехи мои тяжкие!

Ахад навострил уши. Кажется, горгон был доволен, что высокому начальству всыпали по первое число. Я положила ладонь на его массивную голову.

– Ладно, раз уж упустили девицу, пусть теперь перебесится, – Государь сменил гнев на милость. – Поиграет в утопию, или что у нее там. Но потом как хотите устройте нам эти поставки! Хоть в гарем к этой Пинегиной подавайтесь всем департаментом. Раз мозгами Боженька вас обделил, хоть каким-то органом поработаете! А что, правда там в Африке гаремы у всех, и у баб тоже? Вот же умеют жить папуасы, мое почтение. Так, о чем бишь я…

Тургенев погасил экран и заговорщицки подмигнул мне:

– Довольна? Из-за твоих выходок досталось на орехи всему Тайному Приказу!

Я тряхнула волосами:

– Чур давайте обойдемся без гаремов!

– Горячо поддерживаю, – согласился Тургенев.

Я с интересом наблюдала за его метаморфозами. Что он пытается провернуть? Раз не вышло удержать меня на коротком поводке, решил примерить маску доброго приятеля? Но ведь он сам когда-то учил меня: никогда не верь тем, кто внезапно начинает источать дружелюбие – слова стоят дешевле, чем проколотый воздушный шарик.

– Я бы на твоем месте хорошенько взвесил еще один нюанс, – вкрадчиво продолжил Тургенев. – Не знаю уж, в каком древнем хтоническом ритуале ты поучаствовала, что у тебя так… сместились приоритеты. Но ты ведь по-прежнему одержима идеей отыскать мужа, верно? Я искренне надеюсь, что Илья жив и ты найдешь его. Вот только задумайся: он-то, в отличие от тебя, продолжит служить Государству. К чему плодить вражду между близкими людьми?

Я нахмурилась, чувствуя, как внутри неприятно кольнуло. Прав Роман Дмитриевич или нет – покажет только время.

– Я не ищу врагов, – глухо произнесла я. – Но буду драться за тех, кто поверил мне. И принимать решения в первую очередь в их интересах. Даже не так – они сами станут принимать решения в собственных интересах. Прощайте, Роман Дмитриевич. Не скажу, что служба под вашим началом оказалась сахаром в меду, но это был… интересный опыт.

– Все могло закончиться куда плачевнее, – сухо кивнул Тургенев, пряча планшет. – Я не прощаюсь. Твердь круглая, все дороги сходятся к перекресткам… Свидимся еще.

Он плавно развернулся и буквально растворился в галдящей людской массе.