Текст книги "Океан. Выпуск десятый"
Автор книги: Виталий Коржиков
Соавторы: Андрей Некрасов,Виктор Дыгало,Виктор Федотов,Евгений Богданов,Николай Флеров,Юрий Дудников,Николай Ильин,Александр Миланов,Владимир Павлов,Иван Слепнев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 26 страниц)
Грустные размышления Вячека прервал громкий голос Брандо:
– Эй, мужик! Не увлекайся капустой!
– А вам что? Жалко?
– Не ее, а тебя.
«Ну, это еще как сказать», – усмехнулся Вячек.
Он порозовел и впервые полноценно улыбнулся – на все имевшиеся двадцать восемь зубов (зубы мудрости у него пока еще отсутствовали). Поскольку на судне каждому его обитателю всегда находится работа – там подтянуть, здесь ослабить, подрегулировать, это заменить, – день прошел незаметно, в домашних хлопотах. К ночи все здорово устали и измотались, тем более что качка не в радость и старым морским волкам, хотя они и стараются не показывать этого, а для молодых (или еще не втянувшихся) – и говорить не приходится. Одним словом, ночные вахты на сей раз решено было сократить вдвое, ибо район для плавания был тяжелым. Благодаря мерам, принятым, естественно, на научной основе, труд вахтенных рулевых был значительно облегчен, и потому ночь прошла относительно спокойно. На следующий день, когда солнце приближалось к зениту, Брандо тронул еще спящего Соснягу за плечо:
– Эй! Землемер! Начальство вызывает. На видимости – Таллин.
Сосняга, еще не раскачавшись и не прийдя в себя после глубокого сна, моментально, будто и не был в объятиях Морфея выскочил из кубрика в кокпит.
– Товарищ адмирал, капитан второго ранга Сосняга по вашему приказанию…
– Стоп, стоп, Роман Васильевич, – перебил его Хоттабыч. – Не так официально… Я прошу вас сменить на руле Юхана Оттовича.
– Есть сменить. Место не определяли?
– Ньет. Я ж почти дома, – улыбнулся Крабик.
– Тогда потерпите минутку, – произнес Сосняга и склонился к пеленгатору компаса. – Вот только…
Крабик, не отпуская румпеля, откуда-то из-под себя вытащил кинокамеру и пострекотал ею, направив объектив сначала на Хоттабыча, потом на Соснягу и, наконец, на едва видимый берег Эстонии.
– Вот только… уточню местечко… Маяк Аэгна – сто двенадцать… Благо есть возможность… Маяк Нейсар – двести сорок восемь… И сразу же сменю… Знак Кескмодала – сто шестьдесят два… Вот.
Произнеся это заклинание, Сосняга скрылся в люке рубки и действительно через минуту снова появился в кокпите.
– Не очень, но терпимо. Чуть погодя уточню. А сейчас, товарищ адмирал… Анатолий Юрьевич… разрешите сменить вахтенного?
– Добро. Сменяйте, Роман Васильевич.
Крабик, отдав румпель, взобрался на крышу рубки и, сощурившись, принялся разглядывать далекий силуэт родного города со знакомыми «осциллографическими всплесками» – кирха Олевисто, телевизионная башня, гостиница «Виру», Ратуша, башня «Длинный Герман»…
– Как говорится, мимо дома с песнями? – заметил Брандо.
– Та. Мимо. Но пес песен.
– Будут! – Брандо включил магнитофон, и сейчас же над заливом раздался голос Георга Отса, с удивительной дикцией и задушевностью запевшего, словно гимн: «Таллин! Мой Таллин!..»
Крабик кашлянул несколько раз, точно у него запершило в горле, и сказал каким-то незнакомым голосом:
– Та. Спасипо… Жаль, нельзя зайти ко мне: Айна – моя жена – угостила бы кажтого из нас чашечкой кофе с ликером «Вана Таллин» и чутесными слоенками. Она – молотец!
– Приглашение принято, Юхан Оттович, – подал голос Хоттабыч. – После похода – сразу же к тебе. Всем экипажем.
– О! Пожальста. Айна путет ошень рата. Только не опастывать, а то у остывших слоенок вкус не такой.
Дальнейшая жизнь на яхте пошла своим чередом, спокойно и размеренно, как и накануне, когда каждый занимался своими домашними делами.
Рано утром следующих суток «Меркурий» покинул Финский залив. Слева виднелись низкий, прерывистый, словно пунктир, голубовато-зеленый остров Хийумаа, а чуть ближе – рыболовные сейнеры, словно россыпь белых и черных точек. Довольно неожиданно и лихо к борту яхты подошел светло-серый, или, как говорят военные моряки, окрашенный в шаровый цвет, катер под зеленым флагом. Морские пограничники, не торопясь, но быстро, проверили документы у членов экипажа яхты, судовые документы, поинтересовались, не нуждаются ли яхтсмены в чем-нибудь, и после этого, пожелав им счастливого плавания, умчались в сторону острова.
Изменив генеральный курс влево, на юго-запад, «Меркурий» начал стричь волны уже не Финского залива, а собственно Балтийского моря. И почти сейчас же ветер изменил направление и стал встречным. Поэтому всю дальнейшую дорогу пришлось идти навстречу волнам. Корма без устали выписывала над водой дьявольский эллипсоид: вверх – вправо – вниз – влево – вверх – вправо… И так бесконечно. С ума сойти можно!
Чтобы этого не произошло, Крабик с согласия Хоттабыча решил занять Вячека работой и поручил ему приготовить на ужин макароны по-флотски. А сам тем временем, словно не замечая малоприятных пируэтов яхты, принялся реконструировать трубопровод камбузной раковины. Для этого один из галсов пришлось так затянуть, что, по уверению Брандо, «Меркурий» чуть не уткнулся в Швецию. «А в остальном, прекрасная маркиза, – все хорошо! Все хорошо!» Во всяком случае, так утверждали Леонид и Эдит Утесовы, голоса которых вырывались из динамика магнитофона. Так, возможно, и было бы – все хорошо, если бы не продолжавшиеся разногласия между Вячеком и Нептуном.
Когда Вячек, державший в левой руке коробку с макаронами, появился в кокпите, чтобы правой рукой пошарить в бочке, Брандо обратился к юноше:
– Ну, что собираешься готовить на ужин?
– Макароны. По-флотски… Будь они неладны!
– А у тебя достаточно ясное представление о том, как готовить это блюдо?
– Не очень. Но под руководством Юхана Оттовича надеюсь, что справлюсь.
– Ну, тогда давай.
Набрав полный рот капусты, Вячек уже собирался спуститься в кубрик, как Брандо вдруг задал вопрос, ошеломивший юношу:
– Слушай, стряпуха, а ты макароны продул?
Вячек, поперхнувшись капустным соком, остановился в недоумении и едва выдавил из себя:
– Ф-ф-фто?!
– Я спрашиваю: ты макароны продул?
Юноша отрицательно мотнул головой, а Брандо не менее выразительно скорчил осуждающую мину на лице.
– Я так и знал! И куда только смотрит чиф?.. Впрочем, заработался, видать, человек. Вот и забыл, бедняга. А из-за этого… О! Господи! Мы чуть-чуть…
– Что «чуть-чуть»? – розовея и глубоко дыша, спросил Вячек.
– А то, что в макаронах есть дырочки внутри, заметил, стряпуха?
Вячек кивнул головой, но все же посмотрел на торчащие из коробки концы макарон.
– Так в этих дырочках, – продолжал менторским тоном Брандо, – всегда полно всякого мусора: какой-то трухи, крошек, пыли, щепок. Часто туда забираются тараканы. Тараканов же, как тебе известно, и на фабрике, и на складах, и в магазинах, и даже дома морят дустом и прочей химией. А они от этой химии только толстеют и накапливают в себе яд. Вот и получается, что они для нас вроде пилюли с отравой.
У Вячека брови полезли на лоб. Но Брандо, делая вид, что не замечает этого, продолжал скорбным голосом:
– Не дай бог съесть макароны с такой начинкой! Вот поэтому макароны следует продувать перед употреблением… Разве ты не видел, как это делает мама?
– Нет… – неуверенно ответил Вячек.
Сосняга, слышавший и видевший всю эту сценку, безмолвно, без какого-либо намека на улыбку занимался своим прямым делом: следил за парусами и движением яхты, чтобы вовремя сдержать ее попытки рыскнуть в сторону, наблюдал за окружающей обстановкой. Ему было просто не до зубоскальства Брандо и наивности Вячека.
Оглянувшись и убедившись, что никто на него не смотрит, Вячек смущенно вытащил из коробки макаронину и нерешительно дунул в нее, после чего заглянул в дырочку, как в канал ствола винтовки. Потом взял вторую макаронину, третью, четвертую. Из пятой, когда он дунул, вылетело маленькое, едва заметное, облачко мучной пыли. Обрадованный, он, забыв о том, что яхту весьма изрядно мотает, принялся за дело на полном серьезе – более решительно и энергично.
Неизвестно, долго ли продолжалась бы эта операция, которой Брандо успел дать кодовое название «Таракан», если бы не вмешательство Сосняги:
– Вячеслав, хватит заниматься ерундой. Предупредите Юхана Оттовича, что сейчас будем менять галс. И постарайтесь, чтобы у вас на камбузе ералаш не случился.
– Понял.
Вскоре после того, как Вячек скрылся в люкс, Сосняга громко скомандовал:
– К повороту!.. Трави грота-шкот! Стаксель-шкот – втугую!
– Сделано! – отозвался Брандо и тут же крикнул в люк: – Эй, стряпуха! Не забудь и промыть тоже! Для надежности! – И, закрутив головой, Брандо затрясся от смеха.
Яхта уже давно лежала на новом курсе, и Брандо успел забыть про свой совет Вячеку, когда в рубке послышался какой-то шум, за которым, гремя кастрюлей, в кокпит выскочил Вячек, похожий на мексиканского бойцового петуха. Вслед за Вячеком из люка стремительно высунулся Крабик и схватил «петуха» за куртку. Но тот резко повернулся и, крикнув: «Получай, наставник!», довольно ловко запустил в Брандо слипшимся комком теста, который образовался после промывания макарон холодной водой.
Юхан Оттович обнял юношу и, похлопав по плечам, пытался успокоить его. Но тот рвался, метался и с болью в голосе выкрикивал, видимо, потеряв контроль над собой:
– Да пропадите вы все пропадом! Пропадите имеете с вашей проклятой яхтой! И вместе с морем заодно!.. Обжоры чертовы… Я ж не знал… А вы!
Он дернулся с новой силой, по Крабик был начеку и Вячека крепко прижал к себе.
– Не нато так. Пожальста. Он только пошутиль. Он не хотел тепя опитеть.
Так несколько минут, прижимая к себе Вячека, тихо приговаривал Юхан Оттович. Постепенно всхлипывания юноши стихли, он отер лицо, осторожно высвободился из железных объятий Крабика и, ни на кого не глядя, скрылся в люке.
Крабик укоризненно посмотрел на Брандо и произнес:
– Зачем же так?
– Да ведь я ж, чиф… – начал было Брандо, но, не досказав, махнул рукой и принялся снова отдирать от физиономии остатки теста.
Потом он слез с крыши рубки и хотел нырнуть в кубрик, наверное, чтобы восстановить добрые отношения с Вячеком, но столкнулся с Хоттабычем, выходившим в кокпит. Яхтенный капитан, видимо, понял намерение Брандо и движением руки остановил его.
«Адмирал, пожалуй, прав, – подумал Сосняга. – Пусть акселерат поймет, что он еще мальчишка, хотя ему очень скоро предстоит стать мужчиной».
– Что здесь произошло?
После минутного всеобщего молчания Хоттабыч повернулся к Сосняге:
– Я спрашиваю вторично, и прежде всего вас, как вахтенного офицера, что здесь произошло?
– Брандо не очень удачно пошутил с Вячеславом, товарищ адмирал. Старый флотский розыгрыш с макаронами.
– Почему не прекратили?
– Виноват, товарищ адмирал. Не предполагал, что так кончится.
– А вам зачем понадобилась вся эта комедия? – посмотрел Хоттабыч на Брандо.
– Ему было плохо от качки, мастер. Вот я и решил его отвлечь, как в прошлый раз. Как тогда – при вас, помните? Он теперь совсем забыл о своем состоянии.
– Но зачем же так грубо? Он же еще мальчик.
Брандо вдруг взорвался:
– Зачем же вы взяли на борт этого сопляка, мастер? Ему место в детском садике! В песочнице под фанерным грибком! А не в море! Впрочем, вы же родственник. Так сказать, заинтересованная сторона.
Это был прямой, не прикрытый агрессивный выпад против начальства. Тем не менее Анатолий Юрьевич остался внешне спокойным. Только скулы затвердели, точно схваченные судорогой, вызванной соприкосновением с холодной балтийской водой.
– Брандо, выбирайте слова… Я действительно заинтересованная сторона. Впрочем, заинтересован не только я, но и вы, Брандо, и многие другие… Вячеслава действительно не следовало включать в состав экипажа яхты, но я боялся, что, оставаясь под гипнозом книжных морских приключений, он исковеркает жизнь себе и принесет огромный вред флоту, с которым мечтает связать свою судьбу. Вот я и взял его: пусть хлебнет морской полундры. Не книжной, а настоящей. Только добавок к похлебке, мне кажется, стал излишним. А нам ведь плыть еще и плыть! Впереди как-никак три с половиной тысячи миль…
Чуть улыбнувшись, Хоттабыч заключил:
– Вот так-то. Состоялся незапланированный, но весьма полезный урок по проблеме совместимости членов экипажа корабля в длительном плавании. Готовая тема докторской диссертации. Кто возьмется?
Во время речи начальства Брандо рассматривал носки своих сапог, опуская голову все ниже и ниже. После окончания речи минуты три длилось тягостное молчание. Потом, словно очнувшись, Брандо тихо сказал:
– Простите, мастер. Не рассчитал. И мой срыв по отношению к вам тоже простите. Стопор заело.
– Я свою вину тоже понял, товарищ адмирал, – так же тихо произнес Сосняга.
– Ну и добро, – откликнулся яхтенный капитан. – Теперь остался только Вячеслав. Надеюсь, что и он все-таки поймет свои ошибки. И еще: кто старое вспомянет – тому глаз вон!.. Ну а кто забудет – тому оба. Договорились?
Сосняга и Брандо переглянулись, скупо улыбнулись и дружно гаркнули:
– Так точно!
– Ну и отлично. Теперь самое время мне заступить на вахту и заодно подумать кое о чем.
Ужин, приготовленный Крабиком, прошел тихо, без обычных разговоров, задумчиво. Лежавшего на койке и закрывшегося с головой одеялом Вячека трогать никто не стал. Посуду за него вымыл Брандо, после чего, достав свое детище, начал внеочередной сеанс связи с коротковолновиками-любителями. Крабик, прибрав камбуз, сменил Хоттабыча. А Сосняга, определив по звездам место яхты, молча завалился на конку.
На яхте наступил новый период отношении между членами экипажа: будто все они взяли обет молчания. Молчальником стал даже Брандо, любивший поразглагольствовать по любому поводу и не упускавший случая поточить лясы. Даже его магнитофон умолк.
Закончив работу на камбузе, Крабик вспомнил, что еще до ухода в плавание Вячек показал ему свой уже старенький, но по конструкции весьма удачный фотоаппарат-зеркалку «Кристалл» и что юноша просил его научить находить выразительные кадры.
– Тавай пощелкаем, – предложил Крабик снова скисшему Вячеку. – Тавай попортим пленку. Чуть-чуть.
Взбодрившийся Вячек срочно достал свой аппарат и выполз на крышу рубки. Здесь, на ветерке, он почувствовал некоторое облегчение после застойной атмосферы кубрика.
Здесь же, на крыше рубки, сидел, как обычно, привалившись спиной к мачте, Брандо с неразлучным магнитофоном в руках.
За кормой в воздухе барражировали огромные черноголовые чайки.
– Вот, тавай. Для начала потренируемся на них, – предложил Крабик. – Здесь можно схватить такие катрики. О!
Выщелкав всю пленку в «Кристалле», Вячек через пять минут, совершенно обессиленный, сполз в кубрик и свалился на койку. Крабик же, с сожалением покачав головой, как ни в чем не бывало сменил на руле Хоттабыча.
Вечером маленькое, размером с гривенник, почти белое солнце село в белесую воду Балтийского моря. Закат походил на эстонскую графику – приглушенную, без ярких штрихов и пятен.
Когда Крабик принял вахту, эстонский остров Хийумаа уже утонул в море, а когда передал румпель Сосняге, то впереди и чуть правее курса вынырнул холмистый остров Готланд. Он был чуть больше ладони. Когда Сосняга сдавал вахту Хоттабычу, изумрудный остров занимал почти всю западную часть горизонта.
Передав румпель яхтенному капитану, штурман пригнулся к компасу и взял пеленги на маяк, видневшийся на высоком мысу, и на две приметные кирхи, хорошо видимые на зелени острова. Вскоре после этого на карте появились перекрещивающиеся линии. Точка внутри маленького треугольника, образованного ими, стала вероятным местом нахождения. В «Навигационном журнале» стало одной записью больше:
«11.05. Балтийское море. Ошибка в счислении места относительно обсервации 3,5 мили, направление 226°. Видимость 6 миль. Ветер 5 баллов от зюйда. Волна 4 балла. Идем левым галсом под гротом и стакселем. Скорость 5,5 узла».
Кроме официального документа, каким является «Навигационный журнал», каждый навигатор ведет еще и ЗКШ – «Записную книжку штурмана». В этот своеобразный карманный дневник судоводителя, помимо официальных сведений о плавании, заносят обычно и свои впечатления, размышления, какие-то заметки и делают зарисовки на память. Была такая книжица в коленкоровом переплете и у Сосняги, в которую он сразу же после сухой документальной записи в «Навигационном журнале» записал некоторые свои наблюдения и мысли:
«Вторые сутки идем собственно Балтийским морем. Вода +4°С, воздух +9°С. Ничего себе разгар лета! Крабик то и дело стрекочет своей кинокамерой. Честное слово, она начинает уже раздражать. И не меньше, чем громогласный магнитофон Брандо.
Весь день шли вдоль восточного берега острова Готланд. Поражает обилие церквей, кирх и костелов на нем – больших и маленьких, красивых и безвкусных, разноцветных и однотонных, стоящих на возвышенностях и в низинах. Если судить по обилию «божьих домов», приходящихся на квадратный километр острова, то он воистину Готланд, то есть «божья земля». Интересно, что все стоящие на ней храмы отлично видны с моря за несколько миль. Поэтому они являются очевидными навигационными знаками».
Хотя на видимости находилось много разных береговых ориентиров, по которым Сосняга сделал несколько определений места яхты, он не упустил случая схватить солнышко для астрономической обсервации. Хоттабыч еще раз убедился, что штурман яхты – навигатор действительно высокого класса: ошибки его определений не превышали существующих норм для современных кораблей, и это несмотря на дикую болтанку и необычные условия работы.
Через четверо суток Сосняга заполнил еще одну страницу
«Ночь прошла очень удачно: изменив курс, мы пошли в бакштаг. Ветер, дующий в левый борт, позволяет нам делать до 6 узлов, то есть около 140 миль в сутки! Все полны надежды засветло войти в Зунд и быстренько проскочить его. Но, как говорится, человек предполагает, а бог располагает: утром ветер опять вдруг переменился и пришлось вновь лавировать. Всегда рациональный Крабик, этот чудак, прямо-таки страдающий манией улучшения, замучил всех сменой парусов: то стаксель убери – грот поставь, то грот спусти – трисель подними, то поставь все, кроме… то убери все, кроме… А адмирал солидарен с его решениями и железной рукой подавляет малейшие признаки недовольства остальных членов экипажа. Брандо задирает нос все выше: он уже установил твердый контакт не только с приписной радиостанцией, но и с пятью десятками, если не больше, радиолюбителей, рассыпанных по всему шарику. Звонок, но молодец! Вот только его магнитофон, по-моему, замучал уже всех. Боюсь, что Крабик скоро этот ящик «случайно» уронит за борт. И правильно сделает!
Кстати, по мере того как мы спускались на юг, ночи становились все темнее и длиннее. Брандо, ранее ворчавший по поводу белых ночей, что они похожи на разбавленный чай с молоком, и с грустью вспоминавший Одессу, где ночи как черный кофе по-турецки, теперь говорит: «Да, конечно, здесь ночи уже кое-что. Но все-таки не то. Пожалуй, кофе по-варшавски».
А на Вячека смотреть больно: его совсем замотало. Зря его адмирал взял с собой – хотя и орел, но явно еще не оперившийся. Да и море, видимо, противопоказано ему. У бочки с квашеной капустой – благодаря его стараниям – показалось дно. Завтра, наверное, спишем за борт (а как же быть с охраной окружающей среды?)».
Еще сутки спустя Сосняга зафиксировал в своей записной книжице новые события в жизни экипажа «Меркурия»:
«Не успели лечь на курс к Зунду, как выяснилось, что в наборе карт отсутствует лист, необходимый для плавания в районе Троллеборга. Как это случилось, представить не могу! А именно там находится невообразимое, рекордное число буев и вех, разобраться в которых очень помогла бы отсутствующая карта. Адмирал, естественно, разрядился на мне, но чисто «по-аглицки»: не повышая голоса, не употребляя крепких русских выражений, воздерживаясь от резких движений руками, ну и, конечно, без свидетелей. Хорошенько отругав меня, он приступил к своим капитанским обязанностям, которые выполнил с блеском, проявив и знание района, и эрудицию, и умение мгновенно ориентироваться в сложной обстановке, и другие лучшие качества моряка и флотского командира. Спокойно, без каких-либо колебаний и нервозности, он провел яхту по сложному району, удачно миновал плавучий маяк и без единого нарушения правил плавания вывел «Меркурий» точно на узкий фарватер пролива Зунд. Восхищаюсь адмиралом – настоящий моряк! Морячище! Много слыхал о нем, а теперь увидел сам. Снимаю перед ним шапку!
Движение судов в Зунде весьма интенсивное, судов уйма! А ночь темная, ветер в борт, волна в скулу. Для романтиков, наверное, красотища! А у нас к утру все мокры и все мокро, сухого места нет… И в то же время все физически выжаты до предела. Наивысшее желание у всех – сухая койка!..»
Проходя проливом, экипаж яхты любовался одновременно двумя городами: справа – шведским Хельсингборгом, а слева – датским Хельсингёром. Забыв об обете молчания, все члены экипажа «Меркурия» живо, с жестикуляцией, близкой к итальянской, обменивались впечатлениями по поводу открывшейся им панорамы.
Особое оживление вызвало появление на видимости замка Кронборг, послужившего прообразом для замка Эльсинор, в котором, по утверждению Шекспира, в свое время обитал принц датский Гамлет. После внимательного разглядывания в бинокли яхтсмены неожиданно для себя, не сговариваясь, пришли к мнению, высказанному почти хором: замок с широченными окнами и островерхими башенками больше похож на бутафорский дворец из голливудского фильма, чем на средневековую крепость, так как уж очень он «легковат» для построек того времени…
Крабик непрерывно строчил кинокамерой, будто отражая атаки противника огнем пулемета. Когда же он умолкал, Вячек, словно затвором винтовки, клацал затвором фотоаппарата. Похоже было, что они сговорились запечатлеть на пленках все, что видели, и даже то, чего не успели разглядеть. Но хватит ли у них пленки? Ведь яхта не достигла еще и середины маршрута: у мыса Скаген за кормой осталось всего 940 миль, то есть примерно четверть пути.
В проливе Скагеррак без предупреждения синоптиков, но по предсказанию Хоттабыча наступил полный штиль: воздух без малейшего дуновения, вода без единой морщинки, как в стакане. Кругом во всех направлениях столько разных судов – паромов, танкеров, лайнеров, военных кораблей, сейнеров, буксиров и катеров, – что удивительно, как они еще не протаранили или не подмяли под себя неподвижную яхту. «Меркурий» превратился из резвого скакуна в подобие сонного мула, затерявшегося в базарной толпе.
Брандо повесил на транец – кормовую доску яхты – большой кусок картона с надписью на русском и английском языках: «Не уверен – не обгоняй!»
Кто знает, чем бы кончилось это болтание без хода, тем более в узкости, если бы не наш – российский – рудовоз «Дмитрии Пожарский», потянувший «Меркурий» на буксире из толчеи на просторы Северного моря.
У гром Вячека поразила прозрачность воды, сквозь толщу которой отчетливо просматривались сварные швы подводной части корпуса рудовоза, его вращающийся винт и чуть шевелящееся перо руля. В глубине колыхались огромные, не встречавшиеся ранее, сине-голубые, розово-красные и зелено-изумрудные медузы с полутораметровыми пучками топких щупалец.
Выйдя из пролива, «Дмитрий Пожарский» на меридиане норвежского города Кристиансанн попрощался с яхтсменами. Пожелав им успешного плавания, он выбрал буксирный трос, повернул влево и вскоре скрылся за размытой чертой, отделявшей море от неба.
Обвисшие паруса совершенно не тащили легкое суденышко вперед: оно прилипло к зеркалу воды, словно муха к клепкой бумаге. Огромные полотнища давали лишь тень для укрытия людей от нечувствительных, а потому весьма коварных, обжигающих исподволь солнечных лучей.
После прохладной Балтики с ее капризными ветрами и задиристыми волнами здесь, в Северном море, было тепло и спокойно, как в предбаннике. Яхта и в самом деле оказалась если не в преддверии мыльного отделения бани, то – уж это точно – на пороге Атлантического океана, свирепого и своенравного. На этот раз он, закутавшись плотной дымкой, как махровой простыней, был тих до невероятности. Но факт оставался фактом: океан отдыхал и даже, может быть, спал. Поэтому и его гостей – экипаж яхты – тоже охватила сонливость и лень. А здесь еще полное безветрие, нет ветра – нет работы с парусами, безделье у руля. Одним словом, у экипажа яхты возник непредвиденный мертвый сезон…
Обет молчания, нарушенный при прохождении проливов, снова наступил на яхте. Но теперь на другой основе: испарилось желание шевелить не только руками или ногами, но и языком.
Казалось, что при тихой погоде можно было бы ожидать всплеска бурной деятельности по приготовлению еды, мытью посуды, приборке кубрика и палубы и прочим «домашним хлопотам». Но этого не произошло: безделье, связанное с безветрием, а также влажной духотой, всех разморило и лишило какого-либо аппетита. Только Хоттабыч по утрам с удивительным упорством продолжал тщательно пережевывать свою овсяную кашу и смаковать чашечку черного кофе без сахара. Да еще Брандо по-прежнему съедал все, что попадало под руку, – кукурузные хлопья, ставриду в масле, мармелад, свиную тушенку, сгущенное молоко. Можно было лишь удивляться, сколько всякой всячины вмещалось в нем.
Сосняга, уверенный, что за часы, проведенные им в спячке, координаты яхты существенно не изменятся, «разглядывал веки с обратной стороны» при каждой представлявшейся тому возможности. Крабик между очередными киносъемками жанровых сценок поочередно сушил все имевшиеся на судне паруса. А Хоттабыч в тени большого грота – паруса площадью с малогабаритную квартиру – писал в толстой клеенчатой тетради свои воспоминания о службе на флоте и о войне, те самые мемуары, которые никак не удавались ему дома, в Ленинграде, хотя под боком там были и архивы, и музеи, и сослуживцы, и соратники.
Однажды Хоттабыч, оторвавшись от своей тетради, вдруг кивнул головой за корму, где далеко за горизонтом находились невидимые Британские острова, и нарушил сонливое молчание:
– Вон там, в Шотландии, в далекие времена пьянчуга Тэм О’Шентер, спасаясь от прекрасной юной ведьмы Нэнни, успел перескочить на своей кобыле через быстрый ручей. Разгневанная ведьма, не имевшая права преодолевать водные преграды, в последний момент схватила-таки кобылу за хвост и вырвала его начисто. Не заполучив кавалера, Нэнни навсегда осталась в рубашке, которую носила девочкой. С годами рубашка стала ей здорово мала, и ведьму прозвали Катти Сарк, то есть Короткая Рубашка. Эта легенда понравилась шотландским корабельным мастерам и морякам, и сто с лишним лет назад они назвали свой новейший тогда клипер прозвищем ведьмы и установили, как полагалось на парусных кораблях, на форштевне фигуру Нэнни – изваяние молодой женщины с откинутой в порывистом движении головой, со взором, устремленным вперед, коварно улыбающейся и сжимающей в левом кулаке конский хвост. Чайный клипер «Катти Сарк» оказался одним из лучших парусников всех времен: при водоизмещении две тысячи сто тонн он развивал скорость до семнадцати с половиной узлов! Едва родившись, клипер тотчас же стал легендой, только реальной. Нынче он стоит в одном из английских доков как историческая реликвия и предмет национальной гордости… А мы свое чудо, удивительное творение адмирала Макарова – первый в мире линейный ледокол, – продали за границу. На металлолом!
Хоттабыч от огорчения едва не сплюнул за борт, но вовремя сдержался. Захлопнув тетрадь, он уставился на воду, полностью отрешившись от окружающей обстановки и отдавшись грустным думам.
Не по себе стало и остальным членам экипажа яхты: все молчали, стараясь не глядеть друг на друга, будто была и их вина в том, как сородичи их поступили с «Ермаком»…
Глубоко вздохнув, Хоттабыч посмотрел на повисший вымпел, на понурые паруса и, оглянувшись по сторонам – не смотрит ли на него кто-нибудь из подчиненных, едва слышно посвистел и одновременно поскреб ногтем указательного пальца деревянную крышу рубки, вызывая, по древнему поверью моряков, ветер, необходимый для дальнейшего плавания. Когда он снова раскрыл свою толстую тетрадь и углубился в воспоминания, остальные члены экипажа яхты – и открыто, не смущаясь, и «подпольно», охваченные внутренней неловкостью, – с той же целью, что и их начальник, принялись царапать ногтями деревянные детали судна, находившиеся под рукой: кто мачту, кто палубу, кто обортовку кокпита, а кто и румпель. Но ветер, несмотря на отчаянные призывы моряков, так и не появился.
Тягостное ожидание хотя бы слабого движения воздуха нарушил Брандо, предложивший впервые за плавание:
– Ну что, может, сыграем в «козла»? Мастер, как вы на это смотрите?
Хоттабыч поднял кисть левой руки вертикально и покачал ею из стороны в сторону:
– Я, лично, предпочитаю бридж. Но не на корабле.
Вячек вскочил со сланей:
– Давайте лучше в морской бой! Или в крестики и нолики! Быстро, интеллектуально, интересно! Давайте, Роман Васильевич!
Скупо улыбнувшись, Сосняга отрицательно мотнул головой:
– Спасибо. Но мне больше нравятся нарды. А их, к сожалению, на яхте нет.
– Та. Раз так, значит, маленький плицтурнир в шахматы, – резюмировал Крабик. – Мошно с форой. И потсказками.
Через минуту Крабик и Сосняга сели на крыше рубки по разные стороны клетчатого поля боя. Расставляя фигурки, Сосняга спросил у Брандо, привалившегося, как всегда, спиной к мачте:
– Есть какие-нибудь надежды на ветерок? Что обещают синоптики?
– А вы разве не слушали?! – удивился радист. – Ах, да, я забыл, что вы, как всегда, изволили почивать. Тогда – специально для вас – последнее сообщение ветродуев.
Сморщив нос, Брандо начал монотонно гундосить:
– На ближайшие сутки ожидаются погодные условия, близкие к средней норме, хотя в отдельных районах возможны некоторые отклонения в обе стороны от незначительных до существенных. Воздух будет в общем-то прогреваться, но кое-где и охлаждаться. Причем прохладные дни и ночи обязательно сменятся теплыми, а теплые – прохладными. Наиболее вероятными в указанный период следует считать кратковременные и даже долговременные дожди, а кое-где и грозы с зарядами или без них. Не исключены в ряде мест ураганы или полные штили. Количество осадков при этом ожидается больше нормы, но может оказаться и меньше ее или даже близким к ней. Температура будет постоянной как днем, так и ночью, либо в первой половине срока, либо во второй, хотя не исключено, что данный процесс будет происходить весь срок. Возможны ветры как северных, так и южных или как западных, так и восточных четвертей от слабых до штормовых. Атмосферное давление останется устойчивым в пределах от восьмисот до тысячи шестисот гектапаскалей…
– Спасибо, – перебил Сосняга радиста. – Это нам известно и без твоего черного ящика… Ваш ход, Юхан Оттович. Прошу.
