Текст книги "Время бросать камни"

Автор книги: Виктор Стариков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

«Будьте покойны, с подобными предложениями ко мне не посмеют прийти никто, и что все шестеро будут повешены, за это я ручаюсь».

Александр III сдержал свое царское слово.

3 апреля 1881 года приговор был приведен публично в исполнение…

Оправдывались опасения Мамина о наступлении еще более худших времен, усилении политических преследований. Царское семейство, придворная знать страшились новых событий, которые могли последовать в стране вслед за цареубийством.

Свирепая монархическая власть обрушила на Россию невиданные по размаху и жестокости репрессии. Брались на учет все мало-мальски подозрительные, неосторожно брошенное слово могло обернуться крутой бедой. Возобновлялись закрытые прежде дела, привлекались люди, освобожденные ранее за недоказанностью преступления За десятилетие – с 1881 по 1891 год – состоялось свыше ста политических процессов в столице и в крупнейших городах. Перед судами прошли тысячи людей. Выносились безжалостные смертные приговоры, сотни революционеров уходили на вечную каторгу и поселения, в тюрьмы и смирительные дома. Судебные приговоры сочетались с административными расправами, многие и многие без суда и следствия отдавались под гласный надзор полиции, ссылались в самые гибельные места Восточной и Западной Сибири.

Еще на исходе зимы 1881 года Дмитрий Наркисович начал серьезно и основательно готовиться к отъезду на долгий срок с Урала, надеясь восстановиться в университете. Собиралась с ним и Марья Якимовна, предполагая поступить на женские курсы в Москве или Петербурге. Дмитрий Наркисович намеревался войти в непосредственные отношения с редакторами толстых столичных журналов, представить на их суд свои произведения. Некоторые он даже послал им заблаговременно.

Но отъезд оттягивался и оттягивался по уважительной причине. Мамин устраивал финансовые дела. Нельзя же появляться в столице с пустыми руками. А лето – это пора самых обильных репетиторских занятий.

Выехали лишь в конце августа 1881 года.

5

Друзья пришли на вокзал проводить Дмитрия Наркисовича и Марью Якимовну. К отходу поезда в Пермь всегда собиралась толпа зевак. Прогуливались по перрону, с любопытством оглядывали отъезжающих и провожающих. Это было одно из развлечений екатеринбуржцев, впрочем, и жителей остальных городов, через которые проходила железная дорога.

Третий звонок… Тронулся поезд… Прощай, Екатеринбург!

Из окна вагона долго виднелся, волнуя своим видом, удаляющийся город, золотые главы церквей, черные трубы Исетского завода, потом – просторный разлив Верх-Исетского пруда, растянувшегося среди сосен почти на пятнадцать верст. Прощай, Екатеринбург!

В вагоне располагался самый пестрый народ: тут и золотопромышленник; и старик – торговец железным товаром; мастеровой человек с Мраморской; возвращающийся переселенец из Сибири в Россию; студент; актер, которого на вокзале провожала толпа поклонниц. Железная дорога, открытая с конца 1877 года, еще не переставала волновать новизной, случайные люди быстро сходились, в короткое время раскрывались в душевных разговорах. Ах, что за прелесть такие случайные разговоры! Сколько сразу лиц! И будто весь Урал проходит перед тобой. Дмитрий Наркисович присматривался, прислушивался. Как хорошо, что рядом Марья Якимовна! У нее счастливый дар – быстро сближаться с людьми, умение разговорить их.

Горнозаводская дорога на Пермь проходила через коренные уральские горные гнезда: Невьянск, Нижний Тагил, Кушву, переваливала Уральский хребет, где стояли станции Азиатская и Европейская, спускалась к Чусовой; стальные рельсы обрывались в Перми возле пристани на Каме. Уже позабыты былые трудности поездок в Пермь, когда надо было искать надежных подводчиков, сговариваться.

25 августа Дмитрий Наркисович и Марья Якимовна вступили на палубу парохода «Березники», ходившего до Нижнего Новгорода. Билет до Перми обошелся всего в 6 руб. 75 коп., до Нижнего в каюте на двадцать человек, вторым классом, 3 руб. 50 коп.; 10 рублей от Екатеринбурга до Нижнего! Как сразу подешевело такое далекое путешествие! Не то, что бывало.

С дороги Мамин, как условились, аккуратно сообщал о себе Анне Семеновне:

«Публика, как всегда, едет самая разнообразная, – писал он о попутчиках, – купцы возвращаются с Крестовской ярмарки, студенты с подножного корма, несколько попиков, кое-кто на выставку, а остальное все народ черный. Успел набрать кое-какого материала, а впереди предвидится еще».

В дорогу с собой Дмитрий Наркисович захватил номера «Отечественных записок», в которых печатались очерки «За рубежом» самого уважаемого им Щедрина. В них, как всегда, писатель касался жгучих вопросов времени, и, читая, Мамин думал о том, как велик талант Салтыкова, как остро, резко, неожиданно умеет он подцепить и вытащить на всеобщее обозрение самое больное в России.

Путешествие, когда оставлены домашние заботы, а впереди маячат светлые надежды, способствует размышлениям. Пароход бойко бежал по реке. В ней отражались берега, расцвеченные красками осени. По мере того как все дальше уходил Урал, все удалялся и удалялся его край, впечатления последних четырех лет складывались в отчетливые словесные формулы, в выводы об особенностях уральской жизни.

Правильно начинается у Щедрина, думал Мамин. Замечание злое, но справедливое: народники все толкуют о России без пролетариата, что-де в крестьянстве у нас есть общины и в них каждый бедняк наделен участком земли и может быть самостоятельным человеком, не желая знать при этом, что сотни недавних дворовых лишены всяких средств существования и деваться им некуда. Все так, все верно. Но у Урала свое лицо, рабочее, своя тягота. Заводовладельцы лишили земли все приписанное к заводам население. Процесс обнищания народных масс идет гораздо энергичнее.

Вот бы ему развернуть картины многообразной и сложной уральской жизни, о которой не имеют представления в России! А форма – путевые заметки «От Урала до Москвы». Жанр свободный, дающий простор мыслям.

Гуляя по палубе, он поделился замыслом с Марьей Якимовной, даже в деталях. Она одобрила. Ее поддержка подогрела воображение.

В Москве они поселились на Большой Кисловке в меблированных комнатах Азанчевской. Рядом с Арбатом, да и Кремль был в двух шагах. Мамин сразу же, отложив другие дела, сел за работу – первое письмо путевых заметок «От Урала до Москвы». На него ушло два дня.

«Сколько ни ломаю голову, прихожу к одному заключению, что моя поездка в Москву не принесет зла ни Вам, ни мне, – писал он матери, отложив листки рукописи. – Конечно, первое время будет трудным, не раз и не два почешешь в затылке, а там и «образуется» помаленьку. Пишу Вам письмо, а на подоконнике пара голубей греется на солнышке: ведь птица, а живет же в Москве, не умирает с голоду, следовательно и мы должны жить. Бог даст, помаленьку устроимся».

В один и тот же день Дмитрий Наркисович посетил Московский университет, где оставил прошение о приеме, побывал в редакции большой популярной газеты «Русские ведомости», которую называли «профессорской», рассчитанную на интеллигентного читателя, блиставшую популярными в ученом и писательском мире именами, и зашел в более скромную, но хорошо известную газету «Современные известия». В первой он оставил рукопись только что написанного очерка. Во второй осведомился о судьбе посланного этюда «Варваринский скит». Оказалось, что получили – постараются напечатать.

Через несколько дней Мамину стало известно, что с подачей прошения он опоздал: срок приема в университет окончился.

Оставался еще Петербург. Туда он поехал один, Марья Якимовна начала посещать лекции на женских курсах.

В столице Дмитрий Наркисович побывал в нескольких журналах, оставляя свои очерки и рассказы. В университете на его прошение ответили, что прием закончился еще 15 августа. Итак, попытка возобновить занятия не удалась.

В журнале «Слово», демократического направления, печатавшем Успенского, Наумова, Златовратского, повесть уральца быстро прочитал А. М. Скабичевский, ведавший прозой, и заверил, что она непременно увидит свет в первых номерах будущего года. Блеснула удача! Приоткрылась дверь одного из порядочных журналов.

Дмитрий Наркисович вернулся в Москву в бодром настроении и в твердой решимости продержаться, сколько удастся, завоевывая журнальные страницы. За работу! Не сдаваться! «Русские ведомости» молчат. Не беда, надо полагать, что место для «писем» найдется в газетном мире. Если не в Москве, то в Петербурге.

И вдруг, утром 6 октября, купив газету «Русские ведомости», он увидел свое письмо, начинавшееся подвалом на первой полосе, переходившее на следующую страницу, подписанное одной литерой «Ъ», скрывавшей фамилию автора. Напечатано все, без всяких сокращений, слово в слово, все 900 строк. Редакция, напечатав первое, значит, поверила в возможности автора и не откажется от дальнейших публикаций. А у него в запасе материала, по крайней мере, еще на три четыре таких письма, не менее, а может быть, и более интересных.

В приподнятом настроении Мамин отправился в столичные «Русские ведомости».

Прием в редакции превзошел его ожидания. Ему наговорили кучу любезных слов, предложили писать еще и еще, столько, сколько он найдет нужным.

Вместо пятнадцати – двадцати минут Дмитрий Наркисович задержался в редакции почти на час, обговаривая сроки появления следующих глав и сдачи новых. Он вышел на тихую улочку, белую от снега, беспокоясь, что заставил Марью Якимовну так долго ждать его на холоде. Идя по бульвару с голыми деревьями, он видел, как по крутому въезду от Трубной площади, где по воскресеньям гудел большой Птичий базар, вдоль Рождественского монастыря ломовые лошади, медленно переставляя ноги, тянули тяжелые клади на санях. Так же тихо въезжали и извозчики с седоками. Сейчас он смотрел на эту знакомую картину с чувством радости и облегчения, что свой воз в гору он, кажется, вытянул.

Марья Якимовна по его быстрой походке, оживленным, ярко блестевшим глазам догадалась, что он возвращается с хорошими новостями.

– Сейчас, сейчас все расскажу, – радостно говорил Дмитрий Наркисович, помогая ей подняться со скамьи. – Замерзла, бедная? – заботливо осведомился он. – Новости у меня такие, что сразу согреешься.

Они медленно спускались под гору к Трубной площади.

– По порядку, – заговорил Дмитрий Наркисович. – Будут печатать и следующие письма. Заказали еще и еще, не ограничивают… А заплатили… Представь, гадал по три копейки за строку, а определили по пятаку! Не смог удержаться от удивления. Мне же сказали, что они своих сотрудников не обижают, не мелочатся. Получилось – сорок семь рублей. Никогда не надо загадывать на большее, рассчитывай на меньшее. Больше будет радости. Вот они! – Он выхватил из кармана кредитки и помахал ими. – На двадцать рублей больше, чем ожидал. А?! Как тебе нравится? Надо отпраздновать! Угощаю обедом!

С Трубной площади они свернули на Неглинную.

За столом в «Славянском базаре» Дмитрий Наркисович, все еще возбужденный, продолжал рассказывать о приеме в редакции, о содержании новых глав. Он влюбленно смотрел на Марью Якимовну. Она принесла ему счастье и удачу. Слишком многим он был ей обязан. Кто, как не она, поддерживала его в самые тяжелые минуты, решительно одобрила поездку в Москву, верила, что она необходима, здесь он определит свой путь.

Поздравляя его с успехом, Марья Якимовна видела, как он разом воспрянул духом. Это уже не прежние его мелкие репортерские отчеты и не рассказы, которые он разносил в петербургские газеты и еженедельники в трудные студенческие годы. На ее глазах мужало и крепло его перо.

Как это важно, думал Дмитрий Наркисович, делясь с Марьей Якимовной планами ближайших литературных работ, увидеть себя напечатанным, да еще в таком солидном органе, поверить в свои писательские силы, дать свободу фантазии! Он получил право на серьезный разговор с читателем.

И такой разговор начался.

Следующие «письма» ложились на бумагу не менее быстро, чем первое, легко, свободно. Внутренне они вынашивались и созревали давно. Поездка из Екатеринбурга по железной дороге через знакомые, близкие места и от Перми по Каме и Волге до Нижнего Новгорода, чтение Щедрина стало побудительным толчком, ускорило их появление, определило сюжетную выразительность замысла: показать широко и с разных сторон Урал, отдавая дань огромному краю, но главное, познакомить российского читателя с острыми проблемами жизни, хоть в малой степени раскрыть судьбы народные, характеры людей Урала, мерзопакостные нравы владельцев горных богатств.

Он писал их даже быстрее, чем газета могла напечатать. К ноябрю, однако, почти половина путевых заметок появилась в «Русских ведомостях». Печатание второй половины редакция переносила на следующий год, выполняя обещание начать публикацию нового романа Боборыкина в текущем году.

В эти же дни в распространенной московской газете «Современные известия» появился очерк «Варваринский скит». Доброе предзнаменование! Посланы рассказы в журнал «Дело». Что-то там медлят с решением. Лежит рассказ «Старатели» в московском журнале «Русская мысль», посланный еще из Екатеринбурга в «Вестник Европы», но возвращенный автору.

Путевые заметки «От Урала до Москвы» – талантливая художественная публицистика. К ней Мамин-Сибиряк будет постоянно обращаться, печатая очерки большими газетными и журнальными циклами. В первом цикле не угадывался, а явственно обнаруживал себя будущий крупный художник слова, который прочно войдет в русскую литературу, продолжая и укрепляя великие завоевания реализма. Очерки носили программный характер в определении социальных позиций и как бы эскизно намечали темы будущих произведений. Интересны они свободной манерой письма. Писатель не страшился дать жанровую картину жизни старательской семьи рядом с социологическим исследованием, портрет соседствовал со статистической справкой, пейзаж совмещался с полемическим выступлением. Автор показывал себя энергичным полемистом, мастером пейзажа, диалогов, портретным живописцем. Все увязывалось между собой органично и крепко, переходы давались легко, и «стыки» казались естественными.

Подкупал сам тон «писем», чрезвычайно доверительный, обращенный прямо к читателю, с первых строк устанавливающий с ним прямой контакт.

Очерки явились ярким свидетельством того, как широки были наблюдения Мамина, какое множество проблем волновало его. В них проявилась социальная зоркость писателя. Главный для него вопрос: как и чем живет современный Урал?

«Едва ли найдется другой такой уголок на земном шаре, – писал он, – где на таком сравнительно очень незначительном пространстве природа с истинно безумной щедростью расточила свои дары».

Они должны являться истинно национальным достоянием. История же раскрывает картины «безумного хищения, предметом которого служит Урал в течение последних полутораста лет». Саксонскому выходцу барону Шембергу по протекции всесильного герцога Бирона в 1739 году пожаловали Кушвинский железоделательный завод и гору Благодать, приписали в рабство более трех тысяч рабочих. Вслед за ним поднесли Гороблагодатский округ графу Шувалову, Юговские заводы графу Чернышеву, Верх-Исетские графу Воронцову, Сылвинский и Уткинский графу Гурьеву, Ягошихинский, Пыскорский, Мотовилихинский и Висимский другому графу Воронцову.

Все они были пожалованы на посессионных правах, то есть в семейственное владение, без права передачи или продажи кому-либо. В настоящее время, писал Мамин, семнадцать владельцев домогаются у казны выкупа своих колоссальных владений в полную собственность по баснословно дешевой цене – от 20 коп. до 1 руб. 80 коп. за десятину. Выкупная же цена крепостного надела оценивалась в 10—20 рублей. Автор делал вывод, что отдать в руки этих магнатов половину Урала – преступление.

Разорение России продолжается. Глава «Тагил» дает Мамину возможность высказать свое отношение к тому, что принесла рабочему Уралу «воля», дарованная 19 февраля 1861 года, когда произошел переход с дарового заводского крепостного труда на «вольный» труд. По уставной грамоте, определявшей взаимоотношения Тагильских заводов и населения, все оно разделялось на два разряда: мастеровых и сельских работников. Мастеровым полагались усадьба и десятина покоса, сельским работникам – плюс наделы пахотной земли. При составлении уставной грамоты почти все стотысячное население зачислили в мастеровые и лишили земли. Создалась огромная армия резервных рабочих. Доходы Демидова при этом не пострадали. Он мог держать рабочих при самой нищенской заработной плате. Так произошло ограбление трудовых масс. Губернское присутствие по крестьянским делам в 1865 году признало уставную грамоту незаконной, в 1881 году оно же нашло ее вполне правильной.

Заводовладельцы скупились вкладывать деньги в новые производства, уральские предприятия постепенно дряхлели. Парадоксален был тот факт, что уральское железо и медь, вывозимые на Нижегородскую ярмарку, через некоторое время возвращались на Урал в форме готовых железных и медных изделий. Машиностроение совершенно не развивалось. Дорожный попутчик, «инженер в отставке», как он рекомендовал себя Мамину, – «первый пьяница и единственный честный человек на Урале», не берущий взяток, говорил:

«Вот мы сейчас по английским рельсам покатим. Это между Высокой горой и Благодатью! Вот так клюква… Да-с… И англичанам надо калачика! Да и следует: везут на Урал свои рельсы… Чистые проказники!»

Автора ужасает хищническое истребление лесов. Весь горный Урал до сих пор живет на древесном топливе. Сводятся огромные лесные дачи. Капиталисты ради чистогана идут на все. Вот, рассказывает Мамин, возле Чусовой французская компания строит большой металлургический завод. Ей отведены вниз по течению реки леса на полтораста верст, с правом сводить их на продажу. Очередное безумие! Очередное расхищение богатств!

«Ведь леса, помимо интересов владельческих, имеют громадный общегосударственный интерес, – пишет он, – потому что являются в системе государственного хозяйства не только как строевой материал или как топливо, а служат в то же время как самый лучший регулятор водяных атмосферических осадков, предупреждают засухи, обмеление рек, умеряют суровость зимних холодов, защищают от ветров и, в конце концов, леса же служат источником того богатейшего слоя чернозема, которым выстланы плодороднейшие полосы нашей родины».

Это был тревожный сигнал!

Доходы заводчиков не уменьшаются. Народ бедствует. Растет на все дороговизна, заработки остаются прежними. Идет беспощадная эксплуатация народного труда. На Мраморском заводе триста душ работают на десяток купцов. Дан, например, заказ на памятник стоимостью в 1700 рублей. В руки рабочих, сделавших памятник, попадает лишь двести рублей. Таков закон грабежа. «Ведь положение хуже крепостного права, – делает автор вывод, – и в недалеком будущем грозит создать настоящий пролетариат со всеми его ужасами», то есть с ужасными условиями жизни пролетариата.

«Инженер в отставке» так характеризовал современное положение:

«Примерно были у нас первые богачи: Зотовы, Харитоновы, Рязановы, Казанцевы, потом горные инженеры светло жили, а что прочие – все тихо. А теперь что пошло: другому вся цена два с полтиной, а он, глядишь, торговые бани открыл али гостиницу с арфистками, ссудную кассу – и пошел метать! Можно сказать, из грязи в золото лезут, не говоря уже, ежели кто водкой занимается. Это свои-то, а что чужестранного народу у нас живет: и евреи, и поляки, и немцы… Все так и рвут!»

Автор на стороне тех, кто подвергается беспощадной эксплуатации. В дни смут познается народная сила; в затишье – сила тех, кто порабощает его.

Он обращается в прошлое, к тем грозовым временам, эхо которых еще отзывается в народном сознании. Сохранились предания о том, как под рукой Демидова и других заводчиков стонали приписанные к заводам рабочие люди, как их бросали в доменные печи, топили, стреляли ослушников, как зайцев…

«Рассматривая план военных действий Пугачева, – писал Мамин, – можно ясно видеть, что первой и главной его целью было добраться до уральских заводов, где население, наполовину состоявшее из раскольников, давно волновалось и готово было встретить Пугачева как освободителя… Трудно сказать, чем могла разыграться эта историческая драма, но когда движение на заводы было загорожено, весь план Пугачева был расстроен, и дело проиграно. Конечно, такое выдающееся явление в жизни народа не прошло бесследно для уральского населения, особенно в южных уездах Пермской губернии, где долго после Пугачева периодически вспыхивали разные волнения».

Ясно, на чьей стороне автор. В рабочих людях он выделяет их сметливость, талантливость, высокую нравственность.

«Мы уже говорили, – пишет Мамин, – что тип тагильского мастерового невольно бросается в глаза, но нужно видеть этого мастерового в огненной работе, когда он, как игрушку, перебрасывает двенадцатипудовыи рельс с одного вала на другой или начинает поворачивать тяжелую крицу под обжимочным молотом: только рядом поколений, прошедших через огненную работу, можно объяснить эту силу и необыкновенную ловкость каждого движения».

В Чусовой в вагон подсаживаются сплавщики:

«Тип чусовского сплавщика, – представляет их автор, – вообще заслуживает внимания. Представьте себе простого безграмотного мужика, который вынашивает в своей голове все течение Чусовой на расстоянии четырехсот верст, с тысячами мельчайших подробностей, со всеми ее опасными местами, переборами, «бойцами», ташами, мелями и т. д. Тяжел и опасен их труд. А получают они за сплав в два месяца десять рублей, да если еще дело обойдется без штрафа».

А рядом с рабочими людьми – дельцы всех мастей, богатеющие за их счет, умеющие зашибить легкую деньгу и на золоте, и на торговле, и на водке, и на всем остальном, только имей проворство да поменьше совести.

Что делают для рабочих Демидовы, извлекающие миллионные прибыли? На девять заводов имеется… два врача. От калек, получивших увечья на «огненной» работе, отделываются грошовыми подачками.

«По отзывам всех специалистов и неспециалистов, – пишет Мамин, – которым случалось бывать на уральских горных заводах, дети мастеровых просто поражают своей смышленостью, развитием и известным художественным вкусом».

Для таких одаренных ребятишек существовала живописная школа. Владельцы посчитали, что она ложится тяжелым бременем на их плечи. Ее ликвидировали.

Автор благодарен земству, которое без помощи Демидова на его заводах за десять лет создало пятьдесят школ, пригласило туда не только учителей, но даже и учительниц, проводит периодические учительские съезды.

В ту пору Мамин возлагал надежды, что земство сумеет облегчить положение рабочих, откроет их детям дорогу к знаниям. Казалось ему, что и ссудосберегательные товарищества, и потребительские артели вырвут из кабалы рабочих.

«От ссудосберегательных товариществ и потребительских артелей – только один шаг до артельного производства и артельных лавок», – писал он.

Впоследствии эти иллюзии развеялись.

Он словно торопился – скорее, скорее сказать о многом.

С Марьей Якимовной они жили более чем скромно. Ей хотелось побывать в концертных залах Москвы, послушать игру знаменитых исполнителей. Но… Такой траты они пока позволить себе не могли. Как-то Дмитрий Наркисович увидел в магазине «экономическую» (так она рекламировалась) керосиновую печку и приобрел ее. На ней они и готовили себе обед, и оба очень гордились, что обед теперь их обходится в пятнадцать копеек каждому. Вдвоем на домашнем обеде они ежедневно экономили двадцать копеек. Подтверждалась банальная истина: не в деньгах счастье. Самое большое, что они позволяли себе: вечерние прогулки. Шли тихими улочками, выходили на московские бульвары, заваленные снегом. Прохожих было немного, Москва ложилась спать рано. Оживленнее было возле ресторанов, где виднелись длинные цепочки «ванек», поджидавших клиентов. По субботам в воздухе плыл звон многих колоколов.

Ощущение свободы от екатеринбургских повинностей, возможность заниматься исключительно писательством прибавляло уверенности в силах, способствовало творческой возбужденности.

Марья Якимовна вглядывалась в того Дмитрия Наркисовича, которого так хорошо знала, открывая в нем для себя нового человека. Так его изменила Москва, первые удачные шаги на литературном поприще. Нет следов той хандры, что могла навалиться на него дома. Даже лицо посвежело. Работает, работает… Порой за вечер, когда они сидят за чайным столом, может поделиться сюжетами сразу двух-трех рассказов, передавая портреты героев, их интонации, повадки, с такой яркостью и выразительностью, будто Марья Якимовна и сама встречалась с ними.

Однажды, вернувшись с улицы, она застала Дмитрия Наркисовича в небывало возбужденном настроении. Он усадил ее на тощий диванчик и, порывисто притянув к себе за запястья, шепнул загадочно, словно посвящая в тайну:

– Приваловские миллионы…

– Что миллионы? – не поняла Марья Якимовна.

– Приваловские… Так, только так должен называться роман – «Приваловские миллионы». В них – ключ ко всему, ко всем событиям. Все, все вокруг этих наследственных миллионов. Для Сергея Привалова они – возможность поднять производительность заводов и из доходов погасить исторический долг отцов народу. Для всех окружающих миллионное наследство – лакомый кусок, который никак нельзя упустить из своих рук. Вот так-то… Теперь, чувствую, я с ним справлюсь. Роман – это умение убрать все лишние ветки, сухие сучья. Оставляется только самое необходимое.

Он выпустил ее руки, встал и заходил по комнате, задорно поглядывая на Марью Якимовну.

На письменном столе лежала стопка исписанной бумаги. На первом листе знакомым почерком было написано: «Приваловские миллионы». Роман.» И особая пометка: «Дмитрий Наркисович Мамин. Москва, Большая Кисловка, меблированные комнаты Азанчевской. 1881. Ноябрь, первые числа».

Марья Якимовна прочитала и первые строчки романа:

«– Приехал… барыня, приехал! – задыхающимся голосом прошептала горничная Матрешка, вбегая в спальню Хионии Алексеевны Заплатиной. – Вчера ночью приехал… Остановился в «Золотом якоре».

Роман в эти месяцы стал для Мамина главным делом.

Бодро встречал Дмитрий Наркисович Новый, 1882 год.

«Точно стряхиваешь с себя всю эту пыль житейскую их новыми силами встречаешь новый год, – писал он в Екатеринбург Анне Семеновне. – Я, по крайней мере, всегда так встречаю его и каждый раз думаю, что вот в этот-то именно год я и сделаю то, что мне нужно. «Блажен, кто верует, – тепло ему на свете…» Я принадлежу к таким глубоко верующим в свое счастье, что дает мне силы не замечать тех маленьких неудач, из которых сплетается жизнь всякого. Известный философский взгляд на жизнь необходим, как балласт для судна; руководствуясь им, делаются нечувствительными многие неудачи и маленькие огорчения».

В редакции «Русских ведомостей», где Мамин стал почти своим человеком, ему предложили принять участие в переписи населения Москвы, назначенной на последние числа января. Дмитрия Наркисовича предложение заинтересовало, и он, увлеченный возможностью ближе познакомиться с жителями второй столицы России, охотно согласился.

В эти дни в газете «Современные известия» появилась статья Л. Н. Толстого «О переписи в Москве». Толстой хотел, чтобы это событие было использовано для помощи городской бедноте. О статье широко заговорили. Мамину понравилась главная мысль автора о необходимости работать для людей, «делать людям добро». Однако практически рекомендации Льва Николаевича вызвали в нем внутреннее противодействие. На денежную помощь Толстой не возлагал особых надежд. Он призывал тех, кто столкнется с истинной нуждой, остаться на местах и по окончании переписи «продолжать дело помощи». Но – каким образом? И что это даст? Опять мелкая иллюзорная благотворительность? Скорее, это опять были рекомендации для спасения собственной души, причуды богатого человека, не понимающего, что сами переписчики – люди зачастую нуждающиеся.

Накануне самой переписи Мамин узнал, что он попал в ту группу, где распорядителем будет граф Лев Николаевич, и что он просил всех участников перед началом работы собраться у него.

Ранним утром в квартире Толстого, в Денежном переулке на Пречистенке, собрались переписчики – студенты. Большой группой. Граф, удивительно похожий на свои портреты и потому выглядевший очень знакомым, вышел к ним из дальней комнаты в простенькой блузе, перетянутой ремешком. Оглядел молодых людей цепкими глазами из-под принахмуренных бровей, словно желая запомнить каждого.

– Господа, благодарю вас, что исполнили мою просьбу, – заговорил он стоя, заложив палец за пояс блузы. – Задача ваша самая человеческая – ближе сойтись с народом, не на день-два, а стать с ним рядом. Разве дело в переписи? Но она даст возможность увидеть нужды каждого бедняка и помочь ему стать на ноги. По-человечески отнестись к каждому, кто нуждается в нашей помощи. Наше доброе дело вызовет и у других желание самому оказать добро. Порой мы рублем хотим откупиться от горя. Разве деньги могут помочь народу? Вы, наверное, читали мое обращение, я все там подробно объяснил. Повторяю только главную мысль – пусть это будет не временной помощью, а станет постоянной связью с народом. Поставить цель – постоянная помощь нашим близким. В этом должен быть смысл жизни каждого. Он помолчал, теребя поясок блузы. – Прошу вас записывать не только те сведения, что нужны для таблиц, но поподробнее о семьях, просьбах, средствах помощи. Прислушивайтесь к каждому, кто нуждается в работе, лечении, временной поддержке, просто в добром слове. Начнем с малого. Пожалуйста… Что же, приступим, господа, к нашему общему доброму делу, – закончил он, кивком прощаясь со всеми.

От дома, где жил Толстой, до района переписи, вблизи Смоленской площади, на участке по Проточному переулку, между Береговым проездом и Никольским переулком, ходьбы было сравнительно немного. Молодые люди, переговариваясь, отправились в путь.

Дмитрию Наркисовичу показалось, что при всем «опрощении» Л. Н. Толстой остается барином, кающимся барином. Он поделился своими мыслями со студентом Московского университета Гречухиным, с которым оказался в паре. Тот изумленно взглянул на него, как на святотатца.

– Зачем же вы пошли на перепись? С такими мыслями? Это, наконец, и подло.

– В чем же вы видите мою подлость?

– Граф так верит в искренность каждого.

– Но я и не собираюсь публично возражать ему, мешать. Просто сказал о своих сомнениях в реальности такой помощи. Разве запрещается думать, иметь свое мнение? Нужду так не победить.