Текст книги "Время бросать камни"

Автор книги: Виктор Стариков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

В деревушке, за двенадцать верст, входившей в Салдинский приход, Наркис Матвеевич провел несколько дней, выполняя всякие неотложные требы: похороны, крещения, панихиды, свадьбы. Вернулся больной, с высокой температурой, войдя в дом, сразу же лег в постель.

Болезнь протекала бурно, тяжело.

Дмитрий не отходил от больного до последней минуты. Еще за час до рокового исхода температура все поднималась: тридцать восемь, тридцать девять, сорок…

Это произошло ночью 24 января 1878 года. Дмитрий закрыл глаза отцу, лежавшему последние двое суток в беспамятстве.

Анна Семеновна еле ходила, убитая горем. Дмитрий опасался за ее рассудок.

Семья Маминых сразу оказалась в катастрофическом положении. Никаких денежных сбережений у них не было, а жалованье Наркиса Матвеевича ушло на похороны.

Зная крайнюю стесненность Маминых, в Салде и Нижнем Тагиле начали для них сбор денег по подписным листам.

На него, Дмитрия, легли теперь заботы о матери, двух братьях и сестре. Об отъезде в Петербург пока пришлось забыть.

Необходимо было быстро найти постоянную службу. Однако это оказалось не так просто.

«На службу я все еще не поступил, – писал он брату Владимиру из Салды в Екатеринбург почти спустя месяц после похорон отца, – и когда поступлю – покрыто мраком неизвестности, который по всей вероятности рассеется после масленицы. Завтра рано утром еду в Тагил, где и опущу это письмо в почтовый ящик. Еду я в Тагил по многим причинам, начиная с того, что нельзя ли будет поступить учителем в двухклассное училище, которое имеет быть открытым в Салде после масленицы: жалованье учителя, говорят, 50 рублей, что было бы совсем хорошо…

Если не удастся, то обещают место где-нибудь в заводоуправлении, но что-то только обещают и ничего не делают, ждать надоело, особенно когда есть скоро будет нечего… Кстати, заверну к о. Ивану Флавианову, чтобы начать хлопоты о пособии от епархиального начальства, это штука длинная и затянется по крайней мере на целый год, но зато, вероятно, принесет нам рублей 90 пособия, что совсем не лишне…»

После смерти отца Дмитрий очутился почти в таком же бедственном положении, как недавно в Петербурге, с той лишь разницей, что тогда жил один. А когда наступало совсем безвыходное положение, можно было обратиться за помощью к родным. Теперь же надеяться стало не на кого, судьба сделала его самого единственной опорой и надеждой всей семьи.

Сороковой день смерти отца Дмитрий в тревогах о куске хлеба встречал в Нижнем Тагиле.

«В субботу служили в Ерусалимском соборе панихиду по папе, молилась со мной Марья Якимовна, я почти все время плакал», —

писал он Анне Семеновне в Нижнюю Салду.

В эти дни валили сырые мартовские снега. Город казался ему черным. Черные заводские дымы лизали низкие облака, черный пепел падал на улицы, на закопченные домишки мастерового люда. Голь и нищета в Нижнем Тагиле еще сильнее бросалась в глаза. По вечерам с улиц доносились пьяные песни, на Тальянку, поселок по другую сторону пруда, советовали, как стемнеет, вообще не показываться: изобьют, ограбят одинокого прохожего, а полиции не дозовешься.

Укрепляясь в Нижнем Тагиле, ожидая постоянного заработка, Дмитрий перебивался репетиторскими уроками в нескольких домах. Чувство беззащитности, беспомощности не покидало его. Кто же он сейчас, если судить строго? Недоучившийся студент, несостоявшийся литератор. Умственный пролетарий, на труд которого нет спроса… Все же он старался не поддаваться тяжким обстоятельствам, веря в свои творческие силы, веря в свою звезду. Писал и в эти трудные дни, не оставлял работу над романом. Это спасало от тоски, отчаяния.

Дмитрий знал, что поднимает бурю.

Но он не мог отступиться, в угоду условности предать чувство, которое родилось и зрело давно, а теперь обнаружило себя.

Незаметное вначале влечение, начавшееся, как Дмитрий теперь сознавал, с первых встреч в Салде, выросло в сильную взаимную привязанность. После смерти отца Марья Якимовна оказалась рядом, разделяя с ним боль утраты, поддерживая его в эти тяжелые и смутные дни. Несомненно, смерть даже способствовала еще большему сближению.

Дмитрий долго готовился к решительному разговору.

Марья Якимовна обязана его выслушать. Тем более что на их счет начали ходить всякие слухи.

Слова рождались сами, отражая душевное волнение последних дней. Он говорил о глубине своего чувства. Разве он пришел разрушителем ее семьи? На это у него не поднялась бы рука. Но ведь у них в доме нет нормальных отношений. Зачем же ей губить и топтать свою жизнь? Разве это не преступление против себя? Сила нового поколения состоит в том, что оно решительно порывает со всеми предрассудками старого, со всеми догмами, уродующими человека. Надо быть последовательными в своих поступках, исходя из убеждений, уметь отбрасывать ложь, лицемерие, ханжество.

Он убежден, что вместе они смогут обрести счастье, станут во всем опорой друг для друга.

Может быть, они причинят боль близким. Но разве лучше, если во имя ложно понимаемой гуманности станут несчастными еще два человека? Что дороже – истинное счастье двух близких существ или временная боль, даже не боль, а, скорее, другие чувства – досада, раздражение, оскорбленное самолюбие близких им людей? Но и они, уверившись в истинности и глубине их чувств, вероятно, поймут их позже. И простят.

– Уходите… – беззащитно попросила Марья Якимовна, выслушав признание Дмитрия. – Дайте мне время… Я сама позову вас…

Дмитрий запомнил ее глаза – испуганные и одновременно счастливые.

Решено было, что они уедут в Екатеринбург, скрывая пока, сколько окажется возможным, новые отношения. В Нижнем Тагиле не следовало оставаться: местное общество не простит им этого «преступления» против основ брака, затопит грязью, наконец, просто не даст средств к существованию. До Нижнего Тагила доходили слухи о возникающих многочисленных открытых гражданских отношениях. Но то в столице, в Петербурге. Там и не такое бывает. А все зловредное влияние новой литературы. В Нижнем Тагиле пока свой взгляд на брак, тут таких свободных отношений не простят. Нет, нет, надо уезжать. В Екатеринбурге у Марьи Якимовны много знакомых, которые помогут им найти заработки. Там их жизнь вполне устроится.

В марте, сообщая о своих делах в Екатеринбурге, желая подготовить мать, Дмитрий Наркисович писал:

«Помните рази навсегда, что, как у человека, у меня есть свои недостатки и слабости, но что бы со мной ни было, где бы я ни был, я не сделаю трех вещей: не буду пьяницей, не изменю своему слову и не буду дурным сыном. Потому что ведь пьющие – несчастные и потерянные люди, не держащие своего слова – негодяи, а дурные дети – дурные люди во всех отношениях».

В Екатеринбурге Мамину удалось набрать репетиторских занятий на сорок рублей. Это уже было хоть что-то, хотя требовалось гораздо больше, и он думал о более надежных денежных источниках. Репетиторство – дело временное, сезонное. Идет пора подготовки к экзаменам в гимназии – родители трепещут за своих детей, нанимают репетиторов. Пройдет острая пора – что тогда? Нужна, нужна постоянная служба. Но ничего подходящего не подвертывалось. Дмитрий откровенно делился с матерью всеми тревогами. «Может быть, займу место учителя в духовном училище», – как-то даже обмолвился он. Вот до чего допекло! Готов был пойти в то самое училище, где мальчиком испытал столько страданий.

Марья Якимовна, обновленная любовью, смело смотрела в будущее, легко переносила екатеринбургские житейские невзгоды. Семейная жизнь, скрепленная взаимным и сильным чувством, складывалась счастливо. В решительности поведения проявился сильный характер женщины, унаследованный от отца, лишь до поры подчинившийся условностям косной среды. Она понимала, что ее поступок был вызовом всем общественным и семейным канонам. Марья Якимовна разрывала связи с близким ей миром, отказывалась от богатства, беспечности существования, от общества, в котором выросла, но чуждым ей по духу, косным в воззрениях на жизнь, на отношения мужчины и женщины.

Самым же главным было то, что она поверила в талант человека, с которым соединяла свою судьбу. В ее лице Мамин нашел верного друга и помощника в творчестве. Марья Якимовна поддерживала в нем писательскую веру в себя. В эти дни он как раз отправлял в Петербург роман «Семья Бахаревых». В отделке его помощь ему оказывала Марья Якимовна.

Слухи об их гражданском браке быстро дошли до Салды и Нижнего Тагила. Буря, которую предчувствовали Дмитрий Наркисович и Марья Якимовна, разразилась над их бедовыми головами.

Властолюбивый до самодурства, Яким Семенович не мог простить дочери позорящего его поступка. Николай Иванович предпринимал бесплодные попытки поправить семейную жизнь, вернуть жену домой. Не одобряла поведения сына и Анна Семеновна.

Напрасно Дмитрий Наркисович надеялся, что хоть Анна Семеновна примирится, признает Марью Якимовну. В письмах он пытался убедить мать в высоких достоинствах Марьи Якимовны.

«Марья Якимовна часто говорит о покойном папе и об вас, мама, – писал он, – и даю вам честное слово, что дай бог всякому другому в родной дочери встретить столько уважения, любви и заботы, а главное – понимание людей».

Усиленно приглашая мать в Екатеринбург на жительство, он в числе всяких доводов ссылался на скромность и неприхотливость в бытовых делах Марьи Якимовны.

«Итак, мама, если вы желаете квартирантов, – писал он, предлагая совместную жизнь, – то они сами просятся к вам, притом самые простые и нетребовательные, живущие так же просто, как жили и живем мы, мама… Чтобы убедиться в последнем, вам стоит только посмотреть, мама, как живет Марья Якимовна; она занимает три небольших комнаты, меблированных более чем бедно, обед и ужин у нее самые простые, из двух блюд – суп, щи – вообще что-нибудь горячее и жареное. Прислуга только раз в день убирает комнаты, подает самовар и только, даже чашки Марья Якимовна моет сама или заставляет Олю. Словом, она живет так же просто, мама, как жили мы, если не проще…»

И все-таки Анна Семеновна в ответ писала ему осудительные слова, пытаясь образумить, заставить одуматься. Писала она, что ей тяжело в Салде слушать все пересуды на их счет, ей стыдно показываться на людях, встречаться со знакомыми.

Не скрывала она своего отношения к незаконному сожительству и от Марьи Якимовны. Сохранились черновики ее писем к Марье Якимовне, раскрывающие всю сложность отношений двух женщин в те дни. В одном из них, после получения денег, собранных семье Маминых в Тагиле, она писала:

«Когда наши прежние отношения, к моему сожалению и удивлению, так неожиданно должны были измениться и, после всего случившегося вчера получила Ваше письмо с деньгами, признаюсь, я должна была подумать и подумать. Если деньги, присланные Вами, беспокоили Вас, когда были у Вас на руках, представьте и мое положение. Приняв деньги, я могу невольно заслужить упрек в сообщничестве с сыном, неблагоразумным сыном, на которого Ваш, уважаемый мною, отец указывает как на главную причину всей семейной неурядицы в их доме. В Тагиле я знаю очень немногих, кто бы принял участие в моих детях, понятно, что это сделано при Вашем посредничестве. Вы, приняв роль посредницы между мною и тагильским обществом, подумайте, что заговорит то самое общество, узнав о настоящих отношениях. Поэтому прошу Вас во имя прошлого, в память моего покойного мужа, которого, я уверена, Вы уважали, пощадите себя…»

В другом черновике Анна Семеновна всю вину возлагает на сына.

«Порицать Ваши поступки не имею права и не знаю побуждений, которые их вызвали… За поступки сына моего никого не обвиняю, он уже не мальчик, чтоб им руководить. В его годы человек отвечает сам за себя перед законом и людьми. Если он позволил себе забыть обязанности сына и честного человека, то это я приписываю его собственной бесхарактерности, а не влиянию кого-либо…»

Дмитрий Наркисович пытался повлиять на мать, помочь взглянуть на все благоразумно:

«Странно, мама, – писал он, – даже немного более чем странно и не мне говорить Вам об этом, мама, потому, что Вы всегда отлично понимали, что делаете, а особенно тех людей, с которыми имеете дело. Не могу допустить, чтобы в последнее время Вы настолько изменились, что Вас совсем трудно узнать».

Нужны были решимость и твердость перед лицом всей этой бури. Молодые люди выдержали ее.

Решался переезд всей семьи Маминых в Екатеринбург. Анна Семеновна торопила с ним, она не могла больше оставаться в Салде. Это оказалось нелегким делом.

«Писать не могла, – телеграфировала Анна Семеновна сыну в середине мая 1878 года, – драма трудная, сцены, оскорбления… не соглашаются ни на что, требуют возвращения, уступать не намерены».

В августе Анна Семеновна с сыном Николаем и дочерью Лизой переехали в Екатеринбург. Дмитрий Наркисович упорно предлагал поселиться вместе с ним и Марьей Якимовной, но от этого Анна Семеновна решительно отказалась.

Хотя позже Анна Семеновна признала гражданский брак сына с Марьей Якимовной, оценила ее высокие душевные качества, стала более спокойна за Дмитрия, даже не раз пеняла сыну Владимиру, учившемуся в Московском университете, что он в письмах забывает передавать приветы Марье Якимовне, которая всегда помнит о его студенческих нуждах, однако внутренне она с нею так и не примирилась. Осталась верна своим верованиям в святость брака, скрепленного церковью. Марья Якимовна ни разу не переступила порога дома Анны Семеновны, так же как и Анна Семеновна никогда, даже в дни болезни сына, не переступала порога ее дома на Колобовской.

Впрочем, и Яким Семенович Колногоров не пошел на уступки, не сделал шагу для сближения с Дмитрием Наркисовичем. Неприятности, немалые, доставлял всякими домогательствами и Николай Иванович.

Все это осложняло и без того порой трудную жизнь.

4

Двухэтажный дом, занимаемый Марьей Якимовной, стоял на тихой Колобовской улице, неподалеку от Главного проспекта, такой же прямой, как все улицы Екатеринбурга, четко распланированные на квадраты первыми строителями. Тротуары на Колобовской, как и на многих других улицах, были выстланы прямоугольными гранитными плитами во всю ширину. Но проезжая часть оставалась без покрытия. По ночам тишину тут нарушали только удары колотушек ночных сторожей о чугунные доски.

Дальняя от кухни и гостиной небольшая комната окнами во двор служила Дмитрию Наркисовичу кабинетом. Марья Якимовна с первых дней постаралась создать ему все условия для спокойной работы. Ее дети не тревожили его в рабочие часы. До этой комнаты не доносились и голоса учеников, приходивших на занятия к Марье Якимовне. Музыкальные же ее уроки не мешали.

Екатеринбург – город особенный среди уездных городов обширной России. Те жили в основном помещичьими и купеческими интересами. Екатеринбург, стоявший на границе Европы и Азии, богатством и зажиточностью споривший с губернской и чиновничьей Пермью, кипел исключительно страстями и жестокими схватками, связанными с горнозаводскими и золотопромышленными делами. Сюда тянулись многочисленные экономические нити из Сибири и Башкирии.

Тон всей общественной жизни задавала немногочисленная кучка преуспевающих горных инженеров, подчинившая себе все, в том числе и единственный печатный орган, цензором которого был полицмейстер, – еженедельник «Екатеринбургская неделя». «Отцы города» гордились, что, дескать, город уездный, а с 1879 года газету издает. Много ли еще таких уездов? На зимние сезоны приглашались дорогостоящие театральные труппы. Провинциальные актеры охотно ехали в самозваную уральскую столицу, с надеждами на щедрые бенефисы. Город обходился без общественной библиотеки. Книжный магазин имелся, но книги почти не достигали Екатеринбурга. Появление новинки становилось событием, и она переходила из дома в дом. Местами, где собирались «сливки» общества, чтобы в непринужденной обстановке обсудить свои дела, утешить душу в буфетной, провести приятно время за зеленым столом, в биллиардной, были два клуба – дворянского и общественного собрания. По разным поводам давались широкие вечера с балами. На них вывозили девиц, созревших для замужества. Принимались редкие именитые гости. Практиковались юбилейные обеды по подписке. Случались и скандалы, о которых долго ходили разнообразные толки.

Впрочем, имелись и другие приятные места съездов. Был в городе ипподром в конце Главного проспекта, откуда начинался Московский тракт. Сюда приводили своих рысаков владельцы конных заводов в Красноуфимске, Ирбите, Перми. Совсем неподалеку от него, в глухом Щипановском переулке, помещалось одно из многих заведений, о которых говорилось с застенчивой улыбкой, самое шикарное, известное под игривым названием «Звездочка», в кирпичном доме занятной шестигранной конфигурации. Сюда приезжали сразу после бегов солидные господа развлечься с девочками. Внизу, в большой зале, танцевали, угощались, а наверху находились комнатки для любовных утех.

В городе горнозаводчиков, золотопромышленников, купечества терялась немногочисленная интеллигенция. Она жила материально скудно и разобщенно. В лучшем случае сходились в небольшие кружки посплетничать, посудачить. Какого-то заметного влияния на городскую жизнь интеллигенция не оказывала. Общественной жизни, в широком понимании, в Екатеринбурге не существовало. Во всем, что выходило за рамки промышленных и торговых интересов, он оставался одним из глухих углов империи. Идейные веяния времени сюда почти не проникали.

«Екатеринбургская неделя», достаточно осторожная, и то писала:

«Жители Екатеринбурга занимаются преимущественно производством каменных изделий и сплетней, в более или менее грязной отделке, от которых не убережется ни одна живая душа… Остальное свободное время посвящается картежной игре, доходами которой питаются два клуба, плохо питающие за то своих членов».

Много газета писала о пожарах не только в самом Екатеринбурге, но и в таких больших заводских поселках, как Кушва, Алапаевск, Нижний Тагил. Горели целыми улицами и участками. Обращала газета внимание на эпидемии, высокую детскую смертность, скверное состояние ветеринарного дела. Изредка газета позволяла себе высказывать тревогу по поводу жизни рабочих горного Урала.

«Горный промысел на Урале, – писал безымянный автор, – сосредоточен в настоящее время в руках нескольких более или менее крупных капиталистов, наслаждающихся жизнью вдали от своих хозяйств и не помышляющих о том, что будет завтра, когда леса окончательно уничтожатся, имеющиеся рудники выработаются, а заводские строения и устройства продадутся за долги иностранцам, аккуратнее нас умеющих извлекать выгоды при каких угодно комбинациях.

Не ввиду вашего будущего разоренья, гг. заводовладельцы, мы говорим это.

Нет! Вспомните, наконец, о том люде, который для вашего же наслаждения житейскими благами был посажен на заводских землях; для удовольствия вашего приписан к заводам; для счастья вашего свыкся с заводской работой; к выгоде вашей, несмотря на все лишения, размножился и… обнищал за счет кармана вашего».

Добывая хлеб насущный, порой нелегкий, Дмитрий не забывал о главном – о писательстве. Десятки замыслов теснились в голове. Окружающая действительность не скупилась на сюжеты, но лишь малая часть их находила воплощение на бумаге.

Жизнь на Колобовской, шла размеренно: с утра до двух – четырех часов литературные занятия, затем репетиторские уроки в нескольких домах, вечером отдых в небольшом кругу друзей или посещение матери, у которой он бывал часто.

Репетиторство, отнимавшее в иной день по двенадцати часов, открывало двери во многие дома. Тут было на что посмотреть, что послушать. На двух китах покоилось городское благополучие и процветание: горнозаводское и золотое дело. Тайное становилось явным, открывались страсти. Дмитрий Наркисович знакомился с нравами и обычаями воротил золотой промышленности, владельцев мелких приисков, банковских деятелей, представителей многочисленных иностранных деловых кругов. Кипел «водоворот страстей». Промышленные, банковские и купеческие заправилы славились быстро нажитыми капиталами и широкими разгулами. Никто из них не останавливался перед разорением своих ближних, пусть даже вчерашних партнеров по картам. Одно дело слышать об этих «героях» текущих дней, другое – видеть вблизи, понять характеры, разглядеть души.

– Избаловались работники, – говорил Дмитрию отец одного великовозрастного ученика, имевший отношение к железоделательным заводам. – Никакой управы на них нет. Хочет – работает, хочет – пьянствует, хочет – живет при заводе, хочет – бежит на другое место. Теперь их, как к меду, на строительство железной дороги тянет. А что с ним поделаешь? Хозяином себе стал, у нас же никакой власти над ним. Прошлое по-доброму вспомнишь. Порядок существовал: поселили тебя, и сиди. Хочешь на другое место – спроси разрешение. Он знал это, сидел и молчал. Теперь же ему и то не по нутру, и другое не по характеру. То, видишь, его работой прижимают, то ему мастер не нравится, не так с ним разговаривает. Даже бунтовать пробует. Распустился народ окончательно. Вот где корень зла! Так на всех заводах, Дмитрий Наркисович! Надо бы побольше строгости. Хотя бы и плети завести: провинился, пожалуй под наказание. Что же розог пугаться, если они на пользу? С нашим народом иначе нельзя. Розги его в рамках держали. Теперь же больно много умных развелось, грамотные все стали.

– Что это вы говорите – наказания рабочим?.. – попытался возразить Дмитрий Наркисович. – Разве можно? Народ и так почти в полном рабстве у вас.

– Вы не спорьте, вы еще молоды, да и не знаете, что такое наше заводское дело. Попробовали бы в нашей шкуре, тогда и узнали бы – ох как нам нелегко. Конкуренция со всех сторон, кругом на все цены сбивают. А никто не хочет войти в наше положение, как нам это самое железо дается.

Занятия с племянником главного горного начальника генерала Ивана Павловича Иванова открыли Дмитрию вход в просторный особняк на берегу Исетского пруда. Здесь и состоялось знакомство с Наркисом Константиновичем Чупиным, директором горного училища, знатоком истории Урала, имевшим свободный доступ к архивам Горного управления. Под стать ему по знаниям Урала был оригинальнейший человек Онисим Егорович Клер, организатор Уральского общества любителей естествознания – УОЛЕ, ботаник, археолог, этнограф, статистик. По происхождению швейцарец, он преподавал французский язык в гимназии.

Любил Мамин заглянуть на часок-другой к Егору Яковлевичу Погодаеву. Одинокий старик, мелкий служащий Горного управления, перебивавшийся на грошовом жаловании, радовался приходам Мамина. Он был начинен всякими курьезными историями о знаменитых заправилах Урала.

Ему, Дмитрию, писать и писать об Урале… А утро начиналось порой с тяжелых раздумий – как будут покрыты расходы текущего месяца, оплачены свои и Анны Семеновны счета.

Находили приступы отчаяния. Доходы не покрывали всех житейских расходов.

«Это страшное слово, Володя: «нет работы», – написал он брату Владимиру в Москву в одну из тяжких минут в конце июня 1881 года. – И руки есть, и голова в порядке, и старания не занимать – стать, а работы нет… Когда-то, в дни самой зеленой юности, я, как разборчивая невеста, все перебирал различные профессии, отыскивая, по тогдашнему модному выражению, «труд по душе». В настоящую минуту несу достойное наказание за увлечения и ошибки юности и не ропщу, не падаю духом, – такой уж у меня счастливый характер, – а все сие пищу в назидание тебе, чтобы ты не повторял моей ошибки в погоне за излюбленным трудом. Ведь у меня, Володя, душа болит от сознания, что пропадают и силы и время на дурацкой неблагодарной работе с разными купеческими сынками, но опять-таки, повторяю тебе, я не ропщу на свою судьбу, потому что есть миллионы людей, из поколения в поколение несущих неизмеримо большие несчастия сравнительно с испытываемыми мной маленькими неприятностями. Последняя мысль всегда освежает меня и укрепляет в минуты душевной невзгоды, когда вспомнишь, например, что в то самое время, когда я и ты сидим все-таки в тепле, сыты и одеты, тысячи переселенцев, голодом и холодом, с грудными детьми и стариками, тащатся Христовым именем за тысячи верст, где неизвестно как устроятся. Вот нужно пожить в такой коже, тогда много лишней дури повыбьет из головы; по крайней мере, полезно иногда представить себя в положении этих людей».

Вокруг Мамина и Марьи Якимовны постепенно образовался небольшой дружный кружок – молодые люди, почти погодки Дмитрия, – все служилый народ, с известным положением. Он – единственный – недоучка, только репетитор.

Самый старший, Николай Владимирович Казанцев, был Мамину ближе других. Их соединяли литературные пристрастия: оба писали. Казанцев был человеком увлекающимся. Веруя в необходимость тесного сближения с народом, он пытался претворить свои убеждения в жизнь. В Башкирии основал колонию из интеллигентов, решивших доказать, что они смогут прожить на земле своим трудом, не прибегая к наемному. Через три года колония развалилась. Казанцев кинулся в другую крайность. Решил разбогатеть, притом быстро, на золоте. И потерпел опустошительный крах. Разорившись в одном, разбогател в другом: через эти затеи близко познакомился с народной жизнью. Дар рассказчика позволял ему живо передавать всякие злоключения, смешное и трагическое в этих рассказах уживалось рядом.

Иван Николаевич Климшин служил судебным следователем, в чине коллежского секретаря, Михаил Константинович Кетов в чине коллежского асессора занимал должность в окружном суде, впоследствии даже стал старшиной в клубе общественного собрания, Николай Флегонтович Магницкий, милейший человек, страстный библиофил, присяжный поверенный, служил в городском общественном банке, Дмитрий Аристархович Удинцев, недоучившийся семинарист, вращался в сфере земской деятельности. С ними, сопричастными к жизненным истокам, всегда было интересно.

Климшина, обладавшего слухом и приятным голосом, сближала с Марьей Якимовной музыка. Они составляли музыкальное ядро вечеров. В этом кружке можно было распахнуть душу, поделиться впечатлениями, поспорить, набрать интересных новостей.

Наступило неприметно позднее зимнее утро. Дмитрий Наркисович поднялся из-за стола, потянулся, потушил лампу. Хватит на сегодня! Исписана чуть ли не четверть стопы бумаги. Лампа начинает коптить. Вошло в привычку: заправлять ее керосином так, чтобы хватало на всю ночь до рассвета.

В доме еще стояла тишина. Всю ночь он увлеченно писал роман, теперь называвшийся «Сергей Привалов». Уже не семья Бахаревых, а Сергей Привалов, чувствующий себя незаконным наследником огромных уральских заводов, становился главным героем романа. Он пытается искупить грехи отцов, вернуть долги ограбленному народу. Этот кающийся персонаж, впитавший либерально-народнические идеи, мечтает изменить условия жизни трудового населения. Ему, с идеями не очень четкими и расплывчатыми, при осуществлении их на практике, противостоят герои гораздо более сильные по характеру, хищники буржуазной формации, готовые ради накопления богатств на любые преступления и подлости, умеющие плести хитро задуманные интриги, лишенные всяких моральных и нравственных устоев.

Очередной вариант, сладостный даже трудностями, поисками наиболее выразительного выявления характера центрального героя, всех его мучительных раздумий над жизнью, попытками практического вмешательства в народную жизнь. Все, все вкладывалось в роман, все впечатления бытия, страсти времени, «проклятые вопросы», мучившие умы той части общества, которая так болезненно-страстно занималась народной жизнью. Многие острые вопросы русской действительности ставились в романе: пути развития промышленности, деревни, духовного развития народных масс.

Новые редакции, новые варианты, новые сюжетные линии. Одни герои исчезали, приходили другие, но несколько персонажей так и сохранялись во всех рукописях, лишь слегка изменяясь, обретая новые, более углубленные черты. Менялись названия, отражая метания автора: «Каменный пояс», «Семья Бахаревых», «Последний из Приваловых». Теперь – «Сергей Привалов». Вроде наиболее точно.

Обдумывая роман, Дмитрий Наркисович углублялся в историю, прослеживал, как становилось на Урале горное и заводское дело, как возвышались и падали знаменитые династии уральских промышленников. Россия занималась хлебом, товарами помещичьих и крестьянских хозяйств. Урал же знал железное дело, промышленники сказочно богатели на нем. Здесь свил гнездо уральский капитализм, опутавший сетями рабства и нищеты народ.

Будет роман! Ранняя смелость, думал Дмитрий, вспоминая студенческие годы, когда роман задумывался, похвальна. Но тогда он был еще лягушонком, едва вылупившимся из икринки. Расширился его жизненный опыт, обогатившийся уральскими наблюдениями, приобретены основательные знания, укрепились и творческие позиции. Все это помогает яснее осмыслить замысел, четче продумать композицию, точнее разработать характеры. Будет, будет роман… Он добьется осуществления дорогого замысла. В работе же не следует щадить себя.

Дмитрий Наркисович, прежде чем лечь отдохнуть, решил прогуляться по городу, освежить голову.

С Колобовской он спустился к Главному проспекту, миновал Кафедральный собор, возле Монетного двора свернул по набережной пруда к дому главного горного начальника Иванова. Зима еще держалась в Екатеринбурге морозами, сизо-синие тучи крутыми валами перекатывались над широким городским прудом. По льду медленно тянулся длинный санный обоз. Стыло стояли ветвистые корявые тополя вдоль всего крутого откоса набережной.

Почти у самого дома главного горного начальника кто-то окликнул Мамина.

– Раненько из дома выходите, – сказал знакомый горный инженер здороваясь.

– Да вот потянуло кости размять.

– О беде слышали, Дмитрий Наркисович?

– Какой?

– Царя убили… Бомбу в него метнули…

– Это – правда?

– Уж куда как правда… – Инженер вроде даже обиделся. – Спешу к Ивану Павловичу, – он показал на красивый с колоннами дом Иванова, – какие будут на этот счет распоряжения. Как бы не начались волнения.

Он заторопился дальше. Мамин, пораженный известием, стоял на месте. «Кто эти безумцы? Молодые силы от слов, прокламаций перешли к действиям, думая таким путем изменить существующие порядки. Что же теперь будет? – мелькнула тревожная мысль. – Какие же последуют жестокие гонения!»

…В столице шло торопливое следствие по делу цареубийства. Обер-прокурор Синода Победоносцев писал новому царю Александру III:

«Сегодня пущена в ход мысль, которая приводит меня в ужас. Люди так развратились в мыслях, что иные считают возможным избавление осужденных преступников от смертной казни… Может ли это случиться? Нет, нет и тысячу раз нет – этого быть не может, чтобы Вы перед лицом всего народа русского в такую минуту простили убийц отца Вашего, русского государя, за кровь которого вся земля (кроме немногих, ослабевших умом и сердцем) требует мщения и громко ропщет, что оно замедляется».

Александр III, безмерно перепуганный взрывом бомбы, размашисто наложил на письме резолюцию: