Текст книги "Семейное положение: папа-дикарь (СИ)"

Автор книги: Вероника Лесневская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Глава 17

Остаток дня мы с сыном убираем погром и пытаемся привести обитель злого Тихона в божеский вид. Я сортирую его вещи, половину откладываю в стирку, Никитка подметает осколки и мусор. Услужливый Снежок приносит мне в зубах черные боксеры с дровницы, и при виде них меня срывает в заливистый хохот.

– Мам, ты чего?

Сынок косится на меня, как на умалишенную, в то время я сижу прямо на полу в обнимку с трусами хозяина дома.

Мне кажется, я за всю жизнь с мужем не была настолько близка, как за сутки с Дикаревым. Это самая быстрая карьерная лестница от почти свободной женщины до отчаянной домохозяйки, минуя конфетно – букетный период. Ещё вчера мы не подозревали о существовании друг друга, а сегодня я уже трусы его стираю. После всего, что между нами было, он просто обязан на мне жениться. И вздернуться на ближайшей лиственнице в первую брачную ночь. Потому что долго мы друг друга не выдержим.

– Радуюсь, сынок, что мы с тобой так быстро управились, – икаю от смеха, рукавом растирая по лицу выступившие слёзы.

– Да, мы крутые. Только теперь есть охота, – аккуратно намекает Никита, поглаживая себя по урчащему животу. – Давай что – нибудь приготовим вместе? Я буду помогать.

– Ох, родной, ты же голодный, как волк, – спохватываюсь я, а над ухом жалобно завывает хаски. – Поняла я, поняла! Вы оба проголодались, – чешу пса по брюху. – Предлагаю проверить холодильник Тихона. Снежок, веди на кухню!

Я поднимаюсь с колен и, бросив боксеры в корзину для белья, направляюсь следом за смышленым псом. Он показывает ящик с собачьим кормом, просит наполнить ему миску с горой – и принимается жадно хрустеть и чавкать, игнорируя другие мои команды.

– Потеряли бойца, – улыбаюсь, наблюдая за животным. – С соболем поделишься?

Рычит ревниво, скалится... Ничего, со временем подружатся.

– Вот эгоист! – возмущенно восклицает Никитка. – Сам жрешь, а нам чем питаться?

Поскулив, Снежок подцепляет зубами несколько шариков из своей миски, выплевывает их на пол и мокрым носом подталкивает к нашим ногам.

– Люди такое не едят, – смеется мой мальчик, зажимая нос и кривляясь.

Пес лает пару раз и, будто обидевшись, убегает из кухни. Возвращается с мешком картошки в зубах, который тащит за собой, оставляя земляной шлейф на паркете. Проследив за серой полоской, я без труда нахожу кладовку, забитую запасами на зиму.

– Элементарно, Ватсон, благодарю за службу, – треплю хаски по холке, в ответ он преданно облизывает мои ладони. – Мм, закрома – а – а, – протягиваю довольно, упирая руки в бока. – Спасибо, волчара, мы взамен твоего хозяина домашним супом накормим. Ему наверняка некогда готовить, не зря же в его холодильнике мышь повесилась.

С интересом покосившись на сушеные маслята, я сразу же отметаю эту идею. В кладовке знахаря лучше не рисковать. Если у него настойки с возбуждающим эффектом, то и грибы могут оказаться с сюрпризом. Не хватало нам ещё полночи по тайге глюки ловить.

– Никит, садись картошку чистить, – кричу в потолок, набирая овощи в корзину.

В последние годы я готовила только для Золотарева, но из – за гастрита он предпочитал диетические блюда и часто критиковал мою стряпню. Пересолено, переперчено, жирно… Я не удовлетворяла его запросы, даже когда варила пресную жижу. Постепенно я разлюбила кулинарию и начала втихаря пользоваться услугами доставки. Если мужик не уминает с удовольствием все, что ты ему даешь, то смысл стараться? Зато сейчас я отрываюсь на полную, вспоминая свои навыки.

За окнами темнеет. Мне чудится, что хлопает входная дверь, но проверить нет времени. Я пробую готовый суп на соль, добавляю ещё немного приправ, сушеную зелень и, сняв фартук, удовлетворенно смахиваю испарину со лба. Ароматы еды разносятся по всему дому. На плите в кастрюле дымящийся куриный бульон с домашней лапшой, в духовке запеченный картофель с мясом и луком. Не хватает только десерта, но у сурового бирюка почему – то сахара в доме не нашлось. Или мы со Снежком плохо искали.

– Мам, а там дядя Леший вернулся, – вдруг сообщает Никитка, отлучившись в гостиную. – Спит на диване.

– Спит? – настороженно хмурюсь, вытирая руки вафельным полотенцем. – Странно, что он тихо зашел и сразу лег спать. Не поужинал, не поворчал на меня, как обычно, не нагрубил, – размышляю вслух, выглядывая из кухни. – Садись есть, сынок, а я нашего хозяина проведаю.

Чмокнув его в макушку, я иду в гостиную. Немного нервничаю. На ходу плотнее запахиваю на себе теплый махровый халат, на секунду жалею, что не переоделась во что – нибудь приличное и… женственное.

Очнись, Лиза! Прошлой ночью этот медведь и так чуть не утащил тебя в свою берлогу. Чудо спасло. Или помешало…. Зависит от того, с какой стороны посмотреть.

Тьфу, что за провокационные мысли! Недавно была серьёзной интеллигентной дамой, а теперь превратилась в дикарку. С кем поведешься…

На цыпочках крадусь к спящему Дикареву. Он лежит на пустом, не застеленном диване, прижавшись щекой к мягкому подлокотнику вместо подушки. В одежде и без признаков жизни. Похож на подвыпившего мужика, вернувшегося с рыбалки, где клевал не карась, а рыбаки носами. Но я сомневаюсь, что Тихон уезжал для того, чтобы похмелиться после вчерашней настойки. В конце концов, я сторожку сожгла, так что ему некуда было податься.

– Тихон, вы себя плохо чувствуете? – уточняю шепотом, наклоняясь к его лицу.

Он дергается, распахивает глаза и тут же зажмуривается, словно прогоняет от себя галлюцинацию. Отчаянно качает головой, отмахивается и морщится, поворачиваясь на другой бок, спиной ко мне.

– Господи, помилуй, – летит приглушенно. С сарказмом.

Я подаю Дикареву подушку, и он накрывает ей голову, чтобы спрятаться от меня, не видеть и не слышать.

– Нет, это всего лишь я, – иронично усмехаюсь, присаживаясь на край дивана у его ног.

– Оставь меня в покое, Лиза, – взревев, грубовато приказывает. – Утром все обсудим. Болтать с тобой я в данный момент не в ресурсе.

– Но, Тихон.... – касаюсь его бедра. – Тихо – он, – трясу его легонько.

– Неужели я так много прошу? – хрипит, прочищая горло, и приподнимается на локте. Мечет в меня гневный взгляд. – Башка раскалывается.

– Я аптечку принесу. Головную боль терпеть нельзя.

– Ты моя мигрень, – кашляет в кулак, отворачиваясь от меня, чтобы не заразить. – Пожалуйста, просто уходи.

– Так, ясно! Вы всё – таки простудились. Немудрено, – машинально поглаживаю его, как ребёнка, но, опомнившись, быстро убираю руку. – Следует отдать вам должное, в то время как мужчины при температуре тридцать семь градусов пишут завещание, то вы ещё хорошо держитесь.

С трудом дотягиваюсь, чтобы потрогать его высокий, влажный лоб. Испуганно отдергиваю ладонь, будто обожглась.

– Ой! Вы просто кипяток.

Я подскакиваю с дивана, мечусь в поисках Никиткиной аптечки, где собрано все самое необходимое. Сынок довольно часто болеет, поэтому у меня всегда с собой полный комплект препаратов.

Подвинув тумбочку, использую ее как столик для моего чемоданчика. Опять сажусь на диван, но теперь ближе к груди Тихона. Убираю прилипшие к его лбу волосы, провожу пальцами по мощной шее, размазывая капли пота, прикладываю ладонь к ребрам, а за ними сердце скачет в лихорадке, не справляясь с нагрузкой на организм.

– Я надеялся, что ты не вернешься, – бубнит Тихон, уткнувшись лицом в подушку.

– Во – первых, раздевайтесь, нам надо вас охладить, – командую важно. Он пыхтит, но подчиняется, когда я помогаю ему снять свитер через голову. – Градусник подмышку, иначе ректальный вам поставлю.

Дикарев на удивление послушно измеряет температуру, молча держит градусник на протяжении отведенного времени, зыркая на меня исподлобья, а потом отдает его мне. Прищурившись, я всматриваюсь в результат.

– Громче всех падает шкаф, – сипло попискиваю, не на шутку переживая за этого громилу. Он не притворяется – действительно свалился замертво.

– Ты бредишь? – находит в себе силы поддевать меня.

– Тридцать девять и девять, – показываю ему цифры. – Вы такой большой и сильный, но если умудрились заболеть, то очень серьёзно. Как будто все это время вы аккумулировали в себе заряд, а сейчас не выдержали и взорвались.

– Дай мне отдохнуть. К утру все пройдет, – упрямится он.

– Мужчины – самые вредные пациенты, – закатываю глаза. – Я сделаю вам укол.

– Ещё чего!

– Боитесь?

– Тебя – до усрачки, – выпаливает по – хамски. – Никаких уколов, рыжая, я тебе не доверяю.

– Тогда я вызываю скорую.

– С ума сошла, женщина? За кого ты меня принимаешь? Я ещё так в области не позорился, чтобы с соплями и кашлем врача вызывать. Да и не доедут они – дороги замело.

– А катафалк?

Схлестываемся взглядами. В этой смертельной битве победит кто – то один.

– Ладно, делай свой укол, – сдается Дикарев, разрывая наш зрительный контакт. – При условии, что после этого ты от меня отцепишься.

– Правильный выбор, Тихон. Я подсознательно чувствовала, что вы разумный мужчина, – мягко мурлычу, усыпляя его бдительность, а сама тем временем готовлю шприц и лекарство. – Перевернитесь на живот и спустите штаны.

– Не понял…

Глава 18

Тихон

Лежу смирно на животе, со спущенными штанами и мордой в подушку, как после налета группы захвата. Молодость вспоминаю, только сейчас не я заломил, а меня. Считаю красных мушек перед глазами, проклинаю тот день, когда заикнулся о ветеринаре для своего питомника. У меня все хаски как на подбор, выносливые, здоровые бычары, каждый день на десятки километров в упряжке гоняют, на черта им Айболит? Но против предписаний надзорных органов не попрешь, а я гражданин законопослушный, поэтому и был сожран оборотнями в погонах.

Если бы я только знал, что ветеринар будет не животных лечить, а меня...

– Расслабьтесь, – доносится сзади с томным придыханием, – иголка сломается.

Ходячая катастрофа, а голос приятный, ласковый, усыпляющий бдительность. Как у маньяка. Я к уколам отношусь равнодушно, но в ее руках обычный шприц превращается в смертельно опасное оружие. Сложно предугадать, что она начудит в следующую секунду, и откуда мне придется доставать иглу. Дожить бы до утра.

– Я и не напрягался, – ворчу в подушку. – Давай быстрее.

– Не переживайте, больно не будет, – тихо шелестит над ухом, после чего раздается очередной рваный вздох.

– Обычно после этих слов начинается лютый треш, – усмехаюсь. Лиза медлит, шумно дышит и оттягивает резинку моих боксеров ниже. Прохладные женские пальцы слегка касаются голой кожи, заставляя меня дернуться. – Ты там на задницу мою пялишься, ветеринар? – грубо бросаю, чтобы снизить градус напряжения. Резинка шлепает по ягодице.

– Было бы, на что смотреть, – бубнит рыжая как – то неуверенно. – Мужик как мужик, ничего особенного. Не отвлекайте меня!

Неужели засмущалась? Блаженная. Взрослая баба, ребёнка родила, явно не от святого духа, а стесняется как девчонка неопытная.

Я привык думать, что все московские без комплексов. За ними бегать не надо – сами догонят. С Дариной я на службе познакомился, когда она к отцу заезжала. Вокруг мужики потные в форме, мы только вернулись с задания, а в управлении… девочка – припевочка в коротком платьице, ресницами хлопает. Как ангелок. Она сама мне глазки строила, номер телефона тайком оставила, накарябав в досье одного из преступников, а на первом же свидании со мной переспала, правда, потом так же быстро в чужую койку перепрыгнула по отцовскому наказу. Стрекоза легкого поведения. Я тогда молодой был, дурной, забитый тестостероном под завязку и думал не той головой. Жениться ещё на ней хотел, как честный человек. Идиот! Лучше в тайге торчать до конца дней, чем связать жизнь с шалавой безмозглой.

В общем, бабы – зло. Столичные вдвойне.

Зато Лиза вчера… в баню меня послала. Не то чтобы я на что – то рассчитывал – во мне настойка бродила, да и ловелас из меня никудышный, постарел и форму потерял за эти годы, но… осадочек остался. Мужское эго она мое потрепала, как Тузик грелку.

– Все, можете переворачиваться, – сообщает Лиза, бережно заклеив место укола.

– Рука у тебя легкая, ветеринар, – ложусь на бок, почесывая зад. Сдираю пластырь, поймав на себе укоризненный взгляд каре – зеленых глаз, и натягиваю штаны. – Где работала? В элитной ветклинике?

– Угу, кобелей кастрировала, – с обманчиво милой улыбкой отвечает она, вызывая у меня спазм в горле и желание прикрыть стратегические места, что я, собственно, и делаю, накидывая на бедра брошенный мне плед. – Отдыхайте, через полчаса контроль температуры.

Не знаю, зачем, но провожаю ее долгим взглядом.

Непривычно. Впервые баба в моей берлоге, ещё и такая домашняя, заботливая, вкусно пахнет супом. А много ли одинокому мужику надо?

– Отставить, Дикарев! – приказываю себе и откидываюсь на подушку, прикрыв глаза.

Просыпаюсь от эротического шепота, будоражащего кровь.

– Ти – хон….

С трудом разлепляю веки. Голова как дом советов. Глаза режет, будто в них битого стекла насыпали, и я со стоном прикрываю лицо рукой.

– Лиза, ч – черт, – шиплю, распознав ее пышный силуэт в форме песочных часов, и тут же зажмуриваюсь.

Верхний свет отключается, зажигается тусклая прикроватная лампа, а диван проминается рядом со мной. Сердцебиение учащается, пот градом. В нос проникает сладковатый женский запах, но ещё сильнее меня возбуждают ароматы еды. Первобытные инстинкты дерутся на смерть – и побеждает чувство голода.

С утра ни крошки во рту. Жрать охота.

– Вам надо поесть, – мягко произносит Лиза, будто прочитав мои мысли, и осторожно протягивает мне тарелку с супом, от которой идет пар. Желудок предательски урчит.

– Я тебя готов замуж взять, – выпаливаю в бреду. – Прямо сейчас.

Лиза округляет и без того большие, красивые глаза, смотрит на меня как на пациента психлечебницы и, на удивление, умолкает, будто в радио батарейка села. От тишины звенит в ушах и возникает ощущение, что чего – то не хватает. Впервые за время нашего знакомства неугомонной болтунье нечего сказать. Ее руки дрожат, и я забираю у неё пищу богов, чтобы ни капли не пролилось.

– Спасибо, я только оттуда, – отмирает она и опускает хмурый взгляд на свои аккуратные пальцы, которые беспокойно натирает кухонным полотенцем. – И обратно не хочу.

– В разводе? – уточняю, неприлично громко хлебая дымящийся суп. Ничего не могу с собой поделать, но это шедевр отечественной кулинарии.

– В процессе.

С каждой фразой она становится все лаконичнее и тише. Приходится прислушиваться, словно у меня прогрессирующая глухота. Это напрягает, потому что я уже привык к звонкой рыжей.

– Ты от мужа сбежала? Вот, значит, как тебя занесло в тайгу, – притормозив с поглощением бульона, я буравлю ее внимательным взглядом. Она не хочет об этом говорить. Казалось бы, мне должно быть плевать, но почему – то продолжаю допрос: – Почему? Бьет? Преследует? Расскажи, – приказываю, отставляя на тумбочку полупустую тарелку.

– Бросьте, Тихон, зачем вам проблемы какой – то надоедливой бабы из Москвы? – огрызается с налетом обиды. – Ищете повод, чтобы уволить? Моя личная жизнь никак не повлияет на профессиональные качества.

– Ну, насчет качеств… что мертво, то не убить, – иронично отмахиваюсь. – На них я особо не рассчитываю.

Лиза не пререкается. Никак не реагирует на мой сарказм, как будто устала спорить, и это странно. Она показалась мне открытой, прямолинейной, бесшабашной, но сейчас отгородилась от меня невидимой броней. Словно я ее раздеть пытаюсь, а она не дается. И хрен бы с ней! Но я нервно стягиваю с себя липкую футболку, насквозь пропитанную потом, отбрасываю ее в сторону, подаюсь вперед и беру Лизу за руку. Растерянная, она прекращает дышать.

– Послушай, столичных баб я действительно недолюбливаю и есть за что, но ты теперь часть команды и в обиду я тебя не дам, – выпаливаю, сжимая ее запястье. – В конце концов, не по – мужски как – то – женщине вредить. Мы природой созданы, чтобы вас защищать.

Всему виной лихорадка, и завтра я пожалею о своем приступе благородства, но сегодня язык развязан, как у алкаша. Лиза в легком шоке.

– Муж мне изменял, – всё – таки признается. Нехотя, из – под палки, будто не привыкла жаловаться. – Но если скажете, что я сама виновата, я вас ударю, – воинственно сводит светлые брови к переносице.

Рыжая амазонка.

– Даже мысли такой не промелькнуло, – честно выдаю, надавливая большим пальцем на место, где бьется ее пульс, и он учащается. У меня тоже внезапно начинается тахикардия.

Остынь, Дикарев! Что за неадекватные реакции?

Столько лет одиночкой прожил – и вдруг поплыл от того, что баба позаботилась. Полечила, накормила, осталось спать уложить.

Но Лиза явно против последнего пункта. Хмурится, сжимает ладошку в кулак, слегка дергает к себе.

Я отпускаю ее руку, чтобы не пришлось опять дрова колоть. Вчерашние складывать негде.

– Доедайте, Тихон. Приятного аппетита, – поднимается с дивана. – Я пойду сына проведаю, ему немного непривычно на новом месте.

– Почему? Не хватает чего – то? – вскидываюсь за ней, спуская ноги на холодный пол. – Если что – нибудь нужно, пусть только скажет. Организуем!

– Время, – мягко улыбается Лиза. – Но все равно спасибо.

– Пацан у тебя хороший, – продолжаю скрипеть, как старая пластинка, не позволяя ей уйти. – Но вы не похожи. В отца пошел?

Дикарев, что за словесный понос? Рыжая покусала – и болтливостью заразила?

Противоядие! Срочно!

Сто лет ни с кем по душам не говорил, а сейчас прорвало. Однако Лиза не горит желанием общаться со мной. Прячется в свой кокон.

– Остынет, – она кивает на суп, закрывая тему сына.

И уходит в спальню. В мою спальню, оккупированную москвичами, к которым я всего за сутки начал привыкать. И относиться как к своим.

«Надо мужа пробить», – бубню, широко зевая, и отключаюсь с этой странной мыслью.

Во сне мне мерещится, что время от времени кто – то подходит ко мне, осторожно трогает лоб, проверяя температуру, и заботливо поправляет плед. Но я даже глаз не в силах открыть. Так крепко я давно не спал.

Может, и прав был Салтыков: не такая уж плохая идея – завести бабу в доме.

Глава 19

Я просыпаюсь от запаха еды, и, как собака Павлова, пускаю слюни. Из окна льется яркий свет, и я, прикрыв лицо ладонью, инстинктивно ищу источник моего «приятного аппетита». Желудок сводит в предвкушении сытного завтрака, все рецепторы принимают боевую стойку. Голодный мужик внутри меня издает победный клич. Судя по состоянию, я иду на поправку.

Быстро же Лиза – ветеринар меня вытащила. Видимо, и правда недалеко я от животного ушел. Я и раньше был выносливым, а за годы в тайге совсем озверел.

– Лиза? – зову хрипло, разминая затекшие мышцы, и, не обнаружив ее рядом, недовольно хмурюсь. К хорошему быстро привыкаешь.

Чувствую, что ниже пояса мне что – то мешает, машинально дергаю ногой, и бешеный соболь с испуганным визгом отталкивается от моего бедра, пробегает по торсу, безжалостно расцарапав меня когтями, и, махнув пушистым хвостом перед лицом, прячется за диваном.

– Да чтоб тебя, злодей! – шиплю, почесывая грудь. – Кто тебя выпустил?

Чихаю несколько раз, выгоняя шерсть из носа. Под ухом грозно лает хаски, который готов загрызть мелкого врага, покусившегося на безопасность хозяина. Из кухни доносится топот маленьких ног. Никогда ещё в моем доме не было так живо и шумно.

– Снежок, фу! А ты, Рэмбо, быстро на место!

Мимо меня вихрем пролетает пацан, ныряет за соболем, а я импульсивно хватаю его за пояс джинсов, чтобы не упал головой вниз. Достаю из – за дивана обоих, треплю Никитку по макушке, а зверька держу за шкирку на расстоянии – я и так весь в метках.

– Рэмбо, значит? – скептически кривлюсь, а он рычит на меня. – Первая кровь, – потираю свои царапины. – Как корабль назовешь, так он тебя и задавит…

– Доброе утро, дядя Леший, – широко улыбается мальчишка. – Ты так долго спал! Твоя картошка, наверное, уже остыла, – кивает в сторону кухни, откуда плывут вкусные запахи. – Подогреть ещё раз?

– Оставь, спасибо.

– Хорошо, а ты…. Ой, – неожиданно осекается. – Можно на «ты»? Если нельзя, извините, – тараторит виновато.

– Нужно! Не чужие уже, – аккуратно похлопываю его по плечу свободной рукой, а он растекается в улыбке. – Где мать?

– Она с теть Аней в питомник уехала. Поручила мне за тобой присмотреть, так что я за старшего.

Слетев с дивана, Никитка смело накидывает на соболя мой плед и, закутав его, несет в волшебную кладовку. Плотно запирает дверь Шредингера, которая наверняка через пару минут чудом окажется открытой, смахивает пот со лба и важно поворачивается ко мне, скрестив руки на груди.

– Почему она меня не разбудила?

– У тебя же больничный! – звонко смеется он, качая головой. Хочется улыбнуться в ответ, но за годы затворничества мимические мышцы атрофировались. – Прописан отдых и покой! Мама приказала из дома тебя не выпускать. В баню тоже нельзя.

– Ещё чего! – подрываюсь на ноги. – Я бабс… кхм… – закашливаюсь, покосившись на пацана, – то есть мамские приказы не исполняю.

– Зря – зря, – цокает он с сочувствием, будто я обречен на порку ремнем. – Как знаешь. Я пока нам чай заварю. Хочешь президентский десерт?

– Я человек простой, не привык завтракать как московская элита, – ворчу по – стариковски, но Лизкиному сыну, как и ей самой, бесполезно отказывать. – Ладно, сейчас я на все согласен.

– Клюква есть?

– Замороженная пойдет? В нижней камере холодильника оставалась.

– Разогреем!

Подскочив на месте, Никитка прокручивается вокруг своей оси, как заводной волчок, и вприпрыжку бежит на кухню. Снежок мчится следом за маленьким хозяином, преданно поскуливая и виляя хвостом. Обиженный соболь грозно скребется в дверь.

В моем доме произошла смена власти. Меня свергли без боя, но самое странное, что мне начинает нравиться вся эта суета. Я словно морально готовлюсь к отцовству. Рано или поздно я найду своего сына – и верну домой, чего бы мне это ни стоило.

– Не хочешь помогать, дед? – По пути в ванную я проверяю пустую почту в телефоне. Злюсь, сжав трубку до треска. – К черту иди! Сам справлюсь!

Вчера отец внимательно выслушал меня и отключился, так ничего и не ответив, а я остался обтекать на морозе, но в глубине души наивно надеялся, что дрогнет каменное сердце старика. Ни хрена! Паскудный Дикаревский характер оказался выше родственных чувств.

Придется искать другие дороги к собственному ребёнку, более длинные и извилистые, но я все равно не отступлю. Мне не впервой действовать в одиночку. Можно сказать, стиль жизни.

– Мда, с такой рожей сыну лучше не показываться, – тяжело вздыхаю, смотря на свое отражение в зеркале.

Умываюсь – и, упершись руками в раковину, снова встречаюсь взглядом с самим собой. Лучше не стало. Глаза красные, темные мешки под ними, волосы взъерошены, по неухоженной бороде стекает вода. Я как будто только из леса выполз после зимней спячки. Впрочем, я и так здесь живу круглогодично.

«Сначала помойтесь, а потом приставайте. Вы вонючий, заросший и липкий, но все туда же. Какой из вас герой – любовник?» – не вовремя шумят в ушах слова Лизы.

Не то чтобы я претендую на это звание, но в чем – то она права. В прошлом майор ФСБ, немного до подполковника не хватило, а в настоящем… бомж опустившийся.

Так дело не пойдет.

Я ополаскиваюсь холодной водой, потому что баня под запретом, да и Никитку не хочу оставлять одного. Освежившись, бодро шагаю на кухню.

– Вот теперь доброе утро!

В то время как я уплетаю картофель с мясом, остывший, но не потерявший вкусовые качества, мальчишка ставит на стол две чашки чая и вазочку с перетертыми ягодами.

– Клюква с медом, – гордо презентует свой десерт. – Вкусно и полезно.

– Хмм, – ухмыляюсь, потянувшись за чайной ложкой. Пробую. Кисло – сладко. – Ты прав. Спасибо, – подаюсь вперед, чтобы слегка ущипнуть пацана за щеку.

– Приятного аппетита, – степенно произносит он, отчего я чувствую себя невоспитанным ребёнком.

– Скучаешь по отцу? – мягко начинаю допрос, делая глоток горячего чая. Обжигаю губы, закусываю прохладной клюквой. Поистине царский завтрак.

– Честно? Не очень, – неожиданно признается, насупив светлые бровки. – Он меня в какой – то элитный интернат хотел сдать. Я слышал, как они ругались с мамой. А потом и ее обидел. Сильно.

– Как именно? – напрягаюсь всем телом и сжимаю кулаки.

Бабы, как и дети, неприкосновенны по одной простой причине – они не могут дать сдачи. Любой, даже самый захудалый мужик сильнее, особенно если при этом обладает связями и властью. Закон жизни. Последнее дело – пользоваться своим превосходством и отыгрываться на слабых.

– Это тайна, – фыркает Никитка и встает, отворачиваясь к раковине. Тщательно моет посуду, а сквозь шум воды деловито бросает: – Разглашать запрещено.

Такой ответ меня дико настораживает. Что мог натворить его отец, что им с матерью пришлось бежать за тысячи километров от дома? И как теперь спится подонку? Уверен, спокойно. Когда нет совести, то ничего не грызет.

– Я вам не враг, а помочь хочу. Вы с матерью можете мне доверять, не обижу.

Встав рядом с пацаном, принимаю чистые тарелки из его рук и протираю полотенцем. Он недоверчиво смотрит на меня исподлобья, сопит носом, размышляет. Смышленый не по годам – я бы такого сына от себя не отпустил. Сам бы воспитывал, чтобы настоящим мужиком вырос, ведь для этого у него есть все задатки. По его горе – папке самому интернат плачет, причем строгого режима.

– Ты и так помог, – выдыхает он после паузы. – Маму не увольняй, нам деньги нужны. И жилье…

– Все у вас будет, даю слово, – в необъяснимом отцовском порыве я вдруг обнимаю Никитку и, наклонившись, чмокаю его в светлую макушку. Отпускаю, когда он смущенно скукоживается. – Собирайся! У тебя десять минут – и выдвигаемся!

– Куда? Ты же под домашним арестом, – шутит он, сверкая хитрыми голубыми глазками.

– В питомник за матерью. Она бедовая у тебя, ее надолго нельзя оставлять одну, – смеюсь, вспоминая рыжую бестию. Боковым зрением ловлю свое отражение в стеклянной дверце шкафа, морщусь и поправляю торчащие волосы. – По пути заедем в одно место.