Текст книги "Головокрады (сборник)"

Автор книги: Василий Кораблев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 28 страниц)

Лена пришла в ужас от этой записки. Она не знала, что ей и подумать. Она открыла альбом, полистала страницы и увидела только обычные Асины рисунки. Ася нарисовала свою жизнь почти от самого рождения до учёбы в Москве. Ничего необычного. Может, это просто такая глупая шутка? А может, у неё тоже поехала крыша, как у её мамы и бабушки? Взяв себя в руки, Лена включила светильник и посветила на переплёт.

Под надписью «Лене от Аси» появилась другая: «Апокриф». И ещё какой-то неразборчивый текст. Пришлось притушить свет в комнате, чтобы тщательно разглядеть его.

«Ты должна читать строго по порядку, если хочешь сохранить себе жизнь. Сначала смотришь на картинку и комментарии к ней, потом подносишь лампу и читаешь. Как только прочитала, переворачивай страницу. Только в таком порядке. Не показывай мой альбом никому. Это только для тебя. Никто не должен узнать, что он у тебя».

Лена осторожно раскрыла альбом. На первой странице Ася нарисовала свою семью. Картинка словно нарочно выглядела так, будто бы её рисовал маленький ребёнок.

«Это моя бабушка – Римма Ивановна. Она раньше работала врачом на Чукотке. Это моя мама – Юлия Андреевна, она преподавала в музыкальной школе там же, на Чукотке. А это мой папа – Степан Николаевич. Он работает золотоискателем и познакомился с моей мамой в городе Анадыре, где позже родилась я», – гласили корявые надписи под рисунком.

Лена посветила лампой и испуганно отшатнулась. Там был совершенно другой рисунок. Пошлый, отталкивающий, но совершенно точно нарисованный рукой Аси. Некоторое время она сидела на кровати и боялась прикоснуться к альбому, но любопытство всё же одержало верх. Она снова поднесла лампу к первому листу.

На появившемся рисунке она увидела Асиного отца, державшего в одной руке топор, а в другой – ружьё. У его ног лежали убитые люди в одежде из оленьего меха. Надпись под рисунком гласила: «Мой отец – вор и убийца. Ради золота он совершил страшное преступление, и за это чукотский шаман проклял его. Он наслал на семью моего отца злого духа, который преследует исключительно женщин. Этого духа зовут…»

Дальше было смазано.

Она услышала, как хлопнула входная дверь, и подняла голову. Мама пришла. Через пару минут она заглянула в комнату.

– Леночка, ты уже поужинала?

– Нет, мама, – ответила та, пряча альбом.

– А Вадик придёт сегодня?

– Не знаю. У него ещё занятия. Может быть, после восьми.

– Ну и хорошо. Я торт купила и ещё кое-чего к столу. Потом поможешь мне накрыть? Отец во вторую смену, чай попьём вместе с нашим Вадиком. У меня для вас обоих есть интересные новости.

Мама таинственно улыбалась.

– Ты уж ему позвони, ладно? Хорошо, если он придёт.

– Ладно. Мам, можно мне пока побыть одной?

– Ухожу-ухожу. Не сиди в темноте с телефоном – глаза испортишь.

Мама прикрыла дверь и ушла. Лена повернулась к альбому и задумалась. Мама показалась ей слишком счастливой. Торт, хочет видеть Вадика…

Прислушиваясь к шуму посуды на кухне, она машинально перевернула страницу. Светить или сначала посмотреть на картинку? Лена вытащила из шкафа настольную лампу и включила её. Теперь стало удобно. Можно смотреть на картинку, а потом гасить обычную лампу и включать другую, ультрафиолетовую.

На второй картинке была нарисована Асина семья, но уже вместе с маленькой Асей. Семья переехала в другой город, в новую квартиру, и теперь они отмечали это событие, собравшись в зале за одним большим столом. Тут, на картинке, Асе три года. Её держит на руках бабушка, они сидят на диване, а Асина мама, как бы объявляя о начале торжества, звенит в поднятый над головой колокольчик. Рядом с ней стоит на коленях в молитвенной позе Асин папа и держит руки ладонями вверх, заискивающе поглядывая на маму. Вид у всех очень счастливый.

Лена присмотрелась к виду за окном, вид был очень знакомый. Там был нарисован угол пятиэтажки и выпирающая с левой стороны большая труба. Это кочегарка. Котельная на мазуте, которая обогревала их дом. А дальше сквер и детский сад. Они бегали играть туда вместе с Асей. Значит, она нарисовала именно ту квартиру, ту самую.

«Мы переехали в новый город. Уехали далеко-далеко и теперь живём счастливо».

Лена выключила светильник и включила другой. Картинка изменилась. Лицо бабушки исказилось в страшной гримасе. Она не просто держала на руках маленькую Асю, она ещё держала нож у её горла и, кажется, угрожала Асиному отцу, который, весь в крови, пытался отползти от Асиной мамы. В руке у той был вовсе не колокольчик, а нечто, похожее на…

Лену едва не вырвало, но она сдержалась и нашла в себе силы прочитать появившийся текст.

«Злой дух мучает исключительно женщин. Как только наша семья узнала о проклятье, мы попытались скрыться, уехать, но спасения не было. Шаман был очень силён. Злой дух привязан к вещам и предметам, но более всего он привязан к кровавым деньгам, с помощью которых папа пытался сделать нас и себя счастливыми. В этот день мы узнали одну из тайн злого духа: ему очень хотелось, чтобы у меня было больше сестрёнок, и потому мама сделала так, чтобы папа не смог больше оплодотворять её. Да. В руке у мамы вовсе не колокольчики – это папины яйца. Злой дух терзал маму и бабушку ежедневно, но не трогал меня, поскольку хотел только половозрелых женщин. Это весьма похотливый дух».

Лена перевернула страницу и включила лампу.

Следующие несколько страниц описывали Асино детство. Тут же нашлась и причина, отчего Асина мама не появлялась на людях, а бабушка подкладывала иголки в еду. И бабушка, и мама были одержимы злым духом. Мама страдала от похоти и специально не выходила из дома, боясь, что не удержится от уговоров и требований голосов у неё в голове. С бабушкой было сложнее: злой дух считал её обузой, и единственное, на что она годилась, так это приносить жертвы. Бабушка приносила жертвы злому духу каждый день. В основном это были голуби и крысы, но иногда попадались бродячие кошки и собаки. И уж совсем редко – люди. Сантехник дядя Толя стал одной из таких жертв. Бабушка потихоньку травила знакомых пенсионерок и спившихся алкашей. Ася знала. Она обо всём знала и жила с этим.

Лена перелистнула очередную страницу и замерла. Там была изображена она сама. Единственный и настоящий друг Аси.

«Это моя подруга Лена. Я её очень люблю и не хочу, чтобы с ней случилось что-то плохое».

Лена зашмыгала носом и поднесла к рисунку ультрафиолетовую лампу.

«Пожалуйста! Умоляю! Верь мне! Это всё правда! Все эти чудачества не болезнь, а одержимость злым духом. У бабушки не было шизофрении, у мамы не было антропофобии, это всё он – злой дух. Он не боится православных молитв. Он не верит в христианство, его страшат только шаманы. Папа всё моё детство ездил по стране и пытался найти шамана, который бы избавил нас от этого проклятия, но все, кого он встречал, отворачивались от него. Мы не отдыхали на юге, как всем рассказывали, каждый год мы ездили по врачам и экстрасенсам. На самом деле я ни разу не видела моря. Мы хотели уехать из города, но дух не позволял нам. Помнишь тот случай с двумя погибшими, которые упали с крыши? Их смерть подстроила бабушка: он приказал ей принести их в жертву. Он как кукловод. Он будет уговаривать, шептать, кричать, ты не найдёшь от него спасения даже во сне, пока не исполнишь его желания».

– Лена, тебе налить чаю?! – крикнула мама из кухни.

– Нет, ма. Я пока занята, я попозже.

– Вадику звонила?!

– Рано ещё!

Лена перевернула страницу.

На картинке были изображены Асина мама и Римма Ивановна в подвенечном платье. Они о чём-то спорили, а Ася выглядывала из своей комнаты.

«Неужели это тот день, когда её бабушка выпрыгнула из окна?» – подумала Лена.

Подпись: «Бабушка собралась замуж, ей сделали предложение».

Осталось только поднести лампу и понять, что же произошло на самом деле. Лена не стала этого делать и просто перевернула страницу. Там она увидела Асю в больничной пижаме, сидящую на кровати. Обстановка скудная: только кровать, окно с решёткой и тумбочка.

Подпись: «Я в больнице. Болею. Скучаю».

Лена смахнула слезу. Значит, Асю действительно увезли лечиться после случившейся трагедии. А после этого она сошла с ума. Всё же сходится, любой сойдёт с ума, поживи он с сумасшедшими. Она не верила ни в какого чукотского злого духа. Она сама училась на преподавателя, это Асино творчество больше всего походило на творчество душевнобольных. На всякий случай она посветила ультрафиолетовой лампой и прочитала появившийся текст.

«После смерти бабушки и мамы злой дух затаился. Он ждал, пока я созрею. Он одолел меня в день моего рождения. Когда мне исполнилось тринадцать лет и у меня начались первые месячные, он вошёл в меня. Я каталась по больничной койке несколько дней и не могла спать от жжения в желудке, походившего на сильную изжогу. Но это была не изжога. Это был он. Кан-Килви. Мама жестоко расплатилась за право узнать его настоящее имя. Я тогда не выдержала и спросила его. Я была первой, кто обратился к нему по имени. За это он вознаградил меня: помог выйти из больницы, сообщив, что отныне я буду его жрицей. Я очень жалею, что согласилась и приняла его предложение, но мне было так больно, что я не выдержала. Никто бы не выдержал».

«Всё сходится, – подумала про себя Лена, – она сошла с ума».

Уже несколько успокоившись, девушка перевернула страницу. Снова милая картинка. Асю выписали из больницы, и она доучивается в частной гимназии. У неё много подруг и друзей, и она пользуется большой популярностью среди мальчиков. Лена поднесла другую лампу и начала читать появившийся текст.

«Кан-Килви наградил меня неудержимой похотью. Я трахалась со всеми. Я отдалась врачу на его столе прямо во время выписки. Отец ничего не знает или делает вид, что не знает. Мне всё равно с кем, лишь бы удовлетворить волю Кан-Килви. Так он думал. Я специально усыпляла его бдительность бесконечными потрахушками. Он хотел, чтобы я залетела и родила, а я всеми силами стремилась ему этого не позволить. Пока я училась в гимназии, у меня было восемь выкидышей. Каждый раз, стоило мне залететь, я делала вид, что съезжаю с катушек, и совершала насилие над собой. Однажды я даже выпрыгнула со второго этажа, чтобы у меня наверняка был выкидыш. Заодно я сломала себе ногу».

«Не верю! – подумала Лена. – Ты всё наврала, Асенька».

Она проверила, сколько осталось. Три страницы. На первой Ася в институте, у неё новый имидж. На второй Ася начинает заниматься музыкой, у неё своя рок-группа, и на третьей она приезжает на день рождения к своему отцу. На всех трёх она улыбается и комментирует картинки короткими сообщениями.

Читать стало неинтересно. Наверняка там, в скрытом тексте, настоящая психушка. Чем она может удивить Лену? Куда уже хуже мнимых выкидышей. Не может быть у человека столько раз такого. Только у чокнутого в голове. Сидит, наверное, со своими воображаемыми детьми в изолированной палате и подушку нянчит.

Она позвонила Вадику и пригласила его на ужин. Он пообещал прийти через час.

Лена вздохнула и решила дочитать альбом, а потом уже идти помогать маме. Всего-то три страницы осталось.

Она навела лампу на первую, где Ася поступила в институт.

«Я добилась своего. Я больше не могла иметь детей. Кан-Килви был в бешенстве, но других женщин, которых он мог терзать, у него не было – только я одна. И тогда он смирил свой гнев, обязав меня приносить ему жертвы. Я стала вроде бабушки, нелюбимая жена и нужная жрица. Сначала я пыталась приносить ему в жертву мелких зверюшек, как это делала бабушка. Я убивала хомячков, тараканов, крыс, мелких птичек, но ему это быстро надоело. Он требовал человеческих жертвоприношений. Видишь мой новый имидж? Я делала пирсинг каждый раз после очередного убийства. Мои уши проколоты, мой нос, язык и губа тоже, дальше были соски, а потом я просто делала пирсинг на спине, пока из украшений не получилась картина. Я делала это, чтобы помнить. Я должна помнить каждого. Каждого мужчину или женщину. Я не трогала только детей. Отец вытаскивал меня из передряг. Платил огромные деньги, только бы меня не закрыли. Мне наплевать. Всё равно эти деньги прокляты. Да и плевать всем на бомжей и гастарбайтеров».

Лена спокойно перевернула страницу. В такое обилие признаний в убийстве не только не веришь, но ещё и становишься равнодушным. Ася, а что не тысячу человек? Как ты их убивала? Что ты пишешь, шизофреничка?

На следующей странице Ася играет в рок-группе. Ну-с, почитаем.

«У меня появились последователи. Я стала таким отморозком, что мне самой стали поклоняться. Кан-Килви доволен. У нас три капища, посвящённых ему. Мы строим их в гаражных массивах, в подвалах, и мои слуги притаскивают туда бомжей, которых я затем торжественно убиваю. Иногда это приезжие, иногда это сироты, а иногда это тот, кого захочет Кан-Килви. Он очень жалеет, что проклятие умрёт вместе со мной, и потому бережёт меня. Мои пытки практически прекратились, ибо я сама не могу остановиться. Каждый раз после жертвоприношения устраиваются оргии, и все остаются довольны. Кан-Килви обещает слугам через меня счастливую жизнь и блаженство. Он всего лишь злой дух, который мечтает стать богом. Он жаждет поклонения».

«Ладно уж, дочитаю. Всего одна страница осталась», – подумала Лена.

Картинка встречи с отцом. Она навела лампу и отшатнулась. На проявившейся картинке приносили в жертву Асиного отца. Он был привязан к утыканному шипами столбу, а Ася в рваной хламиде лично перерезала ему горло над жертвенной чашей в окружении толп последователей.

«Это финал. Недавно я узнала, что отец продал нашу квартиру твоей семье. Ты должна знать, что эта квартира – краеугольный камень проклятия Кан-Килви. Он нашёл выход, как ему продолжить существовать после моей смерти, и подговорил моего отца совершить сделку. Мой отец продал квартиру за сущие гроши. Я не знаю, в курсе ты или нет, но прошу тебя: если ты об этом уже знаешь, беги! Беги без оглядки. Брось своих родителей и уходи из дома. Или срочно выходи замуж. Смена фамилии и семья того, кого ты выберешь, защитит тебя от Кан-Килви. Он начнёт с твоей матери. Он наверняка начнёт с твоей матери, а потом доберётся и до тебя. Он превратил меня в чудовище, то же самое он сделает и с тобой. Я убила своего отца слишком поздно. Он уже совершил сделку. На этой картине ты видишь, как я убиваю его. Затем я отравила всех своих слуг, кроме одного, который должен доставить моё послание. Верь мне! Я не сумасшедшая! Это всё правда! Тебя не спасут молитвы. Тебя не спасёт крест. Он найдёт тебя везде, как только ты станешь хозяйкой квартиры. Он не отпустит тебя. Умоляю тебя – беги!

Я же иду топиться. Сегодня у меня точно получится.

Я догадываюсь, что ты мне не поверишь. Никто бы мне не поверил. Знай! Когда человек одержим им, злого духа очень легко заставить проявить себя. Тебе достаточно позвать его по имени. Запомни: его зовут Кан-Килви. Твоя бывшая подруга Ася».

Лена захлопнула альбом и включила свет.

Ну вот и всё. Прощай, подруга. Читать было неприятно и мерзко, но уж лучше страшная правда, чем наивные детские мечты. Ася никогда больше не вернётся, и этот страшный альбом – самый настоящий предмет искусства, созданный шизофреником. Надо будет на досуге показать его знакомому психотерапевту, может быть, из этого получится настоящая диссертация?

Она подумала и спрятала альбом среди личных вещей, куда не заглядывала мама, а сама пошла помогать ей на кухню.

Мама как раз намывала посуду. Лена уселась на стул и посмотрела на купленные продукты: сыр, красная рыба, колбаса.

– Мама, ты зачем накупила столько?

– Ой, дочка, у меня для вас с Вадиком такая новость хорошая! Такая хорошая! – радостно говорила мама, стоя у мойки. – Хотим с отцом вам сюрприз сделать, да уж, боюсь, не удержусь.

– Какая новость? – насторожилась Лена.

– Квартиру мы вам купили. Очень выгодно. И знаешь, у кого? У Аськиного отца, вот представь себе? Он сюда приезжал в прошлом месяце, хотел от квартиры избавиться, да знающие люди нам и шепнули. Представляешь? За такие деньги, да четырёхкомнатную! У вас ещё и на ремонт останется. Лен, ты рада? Лен?

– Мама! Ты знаешь, что случилось в той квартире! И ты всё равно её купила?! У тебя мозги есть? Мы не будем там жить даже под страхом смерти! – возмутилась Лена.

Мама даже не повернулась к ней. Она продолжала намывать посуду.

– Дочка. Мы для тебя всю жизнь деньги откладывали. На твоё счастье. Если бы не мы эту квартиру урвали, так другие. Нам просто повезло. Какая разница, что там случилась? Ведь столько лет прошло. А ты посмотри на цены! Ты посмотри, пройдись. Вы получите огромную квартиру без ипотеки, поженитесь и детишек нам нарожаете. А ну и что, что она старая, так Вадик у тебя рукастый – ремонт сделаете. Ты бы рожу-то не кривила, а? Родители тебе только добра желают.

Лена закатила глаза. Опять! Снова это вылезло у матери, это её скопидомство. Подешевле ей подавай, пожирнее и подешевле, а на трагедию Асиной семьи можно глаза закрыть. Не горела же квартира, целая. Только старуха сгорела.

Тут она вспомнила об Асином альбоме. Как же так совпало-то? Ася знала, что родители купили её квартиру, и нарисовала этот альбом. А если она узнала это, сидя в психушке? Каково ей было это узнать? Папа последнее продал. Её наследство. Понятно теперь всё. А Лена теперь в Асиной квартире живи.

И она, чтобы просто удостовериться, что Ася написала полную чушь, произнесла громко:

– Кан-Килви!

Тарелка выпала из рук матери. Она обернулась и, выхватив из подставки разделочный нож, шагнула в сторону дочери.

Петрович Трезвенник

На заводе Петровича считали редким пьяницей. Алкоголизм на производстве считался бедой, но обычной. Бытовой, что ли? Рабочие начинали пить стабильно в день получки, отстояв вожделенную очередь в кассу. Тут же, на месте, договаривались и посылали самого молодого в магазин. За самыми отчаянными приходили жёны и отбирали кровно заработанные. И тогда бедолаги забирались в долги. Если день получки выпадал на пятницу, то пили стабильно до понедельника. Утром в понедельник лица у многих были опухшие. Первая смена вздыхала, почёсывалась и похмелялась. Собираясь с силами, приступали к работе уже после обеда. Но те, кто не смог остановиться, продолжали: брали больничный и уходили в запой, как в долгое плаванье. Бывало, что и на две недели. Пока потеря морального облика, стыд и нужда не возвращали их в строй – с небес на грешную землю. Были и особенные персонажи: те, кого держали ради опыта и мастерства. Им позволялось больше, чем обычным работягам, и они выпивали каждый день, пользуясь своим положением. Да, они выделялись из общей массы, особенно после обеда.

Таким был Петрович. Когда Иван только устроился работать на завод в цех оснастки, Петровича ставили всем в пример и призывали равняться. Лет ему было под пятьдесят. Токарь и фрезеровщик – золотые руки. За эти руки его и держали. Каждый день, в обед, Иван наблюдал, как к Петровичу выстраивалась очередь. Петрович, сделай! Петрович, посмотри, пожалуйста, получится? Петрович, два пузыря ставлю – срочно!

Петрович точил детали на заказ и имел большое уважение на заводе. После обеда он обычно уже был пьян, его не трогали: Петрович отдыхает. Он отдыхал на скамейке в бытовке, укрывшись фуфайкой, и тогда к нему было уже не подойти. Петрович пил каждый день. В одиночку и в компании. Иван ещё застал то время, когда Петрович трудился только до обеда. За мастерство ему прощалось многое. Иван проработал в цеху с Петровичем больше года и своими глазами видел, как тот понемногу спивался и деградировал. Хороший специалист и наставник постепенно опускался. Его уговаривали, возили лечиться, но в нём словно проснулся бес. Петрович начал пить назло и закатывал дебоши прямо на рабочем месте. Его увольняли, но он трижды возвращался, обещая исправиться и завязать. Проходило несколько недель, и он снова срывался в крутое пике. Когда увольняли в последний раз, в нём мало оставалось уже от нормального – это был больной, опустившийся человек с трясущимися руками.

Восемь лет спустя Иван столкнулся с Петровичем, работая уже в частной компании. Столкнулся и с трудом узнал. Петрович выглядел молодцом. Ходил в поношенном, но чистом костюме. Очки на лбу. Тщательно выбрит и причёсан. Не всякий мужчина в его возрасте так следит за собой. Иван остолбенел, а Петрович улыбнулся ему, как старому знакомому. Пожали друг другу руки.

– Какими судьбами, Ваня? – спросил Петрович.

Иван рассказал, что ищет начальника ремонтной службы. Что его послали на объект в составе монтажной группы на установку освещения во вновь отремонтированных помещениях. И у этого начальника лежат проекты… Петрович махнул рукой:

– Считай, что ты его нашёл. Пойдём. С утра тебя эти бумаги дожидаются.

Он отвёл Ивана в кабинет. Достал из тумбочки кипу документов и отдал в руки. В кабинете было чисто и уютно. Петрович предложил чаю, но Иван извинился и сказал, что торопится приступить к работе.

– Тогда запиши мой номер телефона, – сказал Петрович. – Вас по всем вопросам ко мне будут посылать. Такая уж тут традиция сложилась. Слишком я за многое отвечаю.

Обменялись номерами. Пока монтировали, к Петровичу действительно пришлось обращаться часто. Это позволило сэкономить кучу времени. Петрович решал все вопросы быстро. Когда работы были закончены и даже раньше срока, Иван решил отблагодарить старого токаря. Но задался мыслью: а как? Не коньяк же ему предлагать в качестве благодарности? А деньги как-то неудобно. На всякий случай он взял деньги и пошёл разыскивать Петровича.

Петрович нашёлся в шумном подвале насосной станции. В каморке слесарей он, склонившись над тисками, обрабатывал напильником железную заготовку.

– Петрович. Я вот тебе принёс за помощь. Деньгами возьмёшь? – спросил Иван.

– Нет. Хочешь отблагодарить – неси конфет. А денег мне на жизнь хватает. Чужого не надо, – ответил, не оборачиваясь, Петрович. – Только бери обычные, без алкоголя.

Иван приволок в подвал здоровенный пакет. Конфеты. Пара вафельных тортов. Печенье. Петрович разлил чай по кружкам из закипевшего пластикового чайника. Пили молча. Разговор как-то не клеился. Потом Петрович вздохнул и сказал:

– Да знаю я, о чём ты меня спросить хочешь. По глазам твоим вижу, что смотришь на меня и не веришь, тот ли человек перед тобой? Не тот, Ваня. Давно не тот.

– Ты лечился? – спросил Иван.

– Ага. Жизнь меня вылечила, – усмехнулся Петрович. – Не веришь? Да ты посмотри на меня! Вспомни! Вспомни, как на заводе я в пьяном угаре под нож гильотины руку совал и отрубить её хотел? А другой рукой к кнопке тянулся? Ведь ты же, молодой щегол, меня тогда от станка и оттаскивал, а я тебя – сапогом кирзовым.

– Да ладно. Кто старое помянет….

– А кто забудет, тому лучше без глаз жить. Чтоб стыда не было, – закончил Петрович и тяжело вздохнул. – Таких как я, Ваня, только могила и наставляет на путь истинный. Пропил я руки свои. Вот сейчас за станок бы встать, а нет. Руки дрожат и ноги уже не держат: возраст подошёл. Да, может, оно и к лучшему. Тут мне спокойнее работать. Вроде и в людях, а всё при деле. Но тебе, наверное, больше охота знать, как я из пьяного омута выбрался и пить перестал?

– Рассказывай,– кивнул Иван.

– История моя покажется тебе бредом, – с горечью в голосе сказал он. – После того как меня в очередной раз турнули с завода, уже по статье, я некоторое время перебивался случайными заработками. Потом отовсюду меня гнать начали. Жена бросила: не вынесла такой жизни. Квартиру нашу мы продали, а на остатки мне досталась комната в общежитии. Всё остальное отошло жене и детям. Общага была сплошь маргиналы и бывшие сидельцы – такие же опустившиеся, как я. Под окном разливайка, и дверь в мою комнату никогда не закрывалась. А хрен ли? Всё равно пили каждый день. Не у меня, так у другого. Для общего пропитания я устроился в ЖЭК, который эту общагу и обслуживал. Дворником и сантехником. Работал хреново – только ради бутылки, ну, в общем, не выделялся. И таким макаром я прожил где-то больше года.

Тут он задумался. Замолчал. Сходил налил ещё воды в чайник и поставил его греться. Снова начал рассказывать:

– Общага была капитальная. Ещё при Сталине строили. Лепнина на фасаде, старая отделка, балконы с колоннами. А в подвале было старое бомбоубежище, заваленное всякой дрянью. Как-то раз мне дали задание выгрести оттуда весь мусор. Фирма купила часть первого этажа и хотела бомбоубежище прибрать к себе. Вот меня и подрядили. Я таскал мусор на помойку, а что находил поценнее, пропивал с корешами из общаги. И вот ковыряюсь я, значит, в куче мешков с тряпьём и вдруг слышу: что-то звякнуло. Разворошил кучу и вижу целый ящик водки. Представляешь? Алкаш водку нашёл. Я ради интереса вскрыл одну бутылку и, смочив тряпицу, поджёг. Загорелось. Зелёным пламенем. Тут же на месте я попробовал – нормальная водка. Раз такое дело, решил я организовать банкет. Позвал в подвал выпивать Серёгу-сварщика, он соседом моим был, и брата его Саньку. Санька только с зоны вернулся. Братаны резали чермет на пару и этим питались. Всё ж таки культурное общество. Большую часть ящика я перетащил в свою комнату. Братаны купили закуски. Вечером мы забрались в бомбоубежище и, сидя на ящиках, принялись распивать проклятую. А там я свет оборудовал, иначе работать было невозможно. Развесил лампочки. Вот в самой дальней комнате мы и сидели. Тепло было, на мешках с ветошью можно было отдохнуть, и в туалет недалеко ходить: в одной из комнат был старый действующий унитаз. Короче, райские условия. Ну, выпили первую для разгонки. Потом до второй дело дошло. Нормально сидели, общались. Я решил скрыть от собутыльников, сколько на самом деле нашёл водки. Думал потом, завтра или позднее, им сообщить, порадовать. И так было нормально. Пять бутылок на троих. Серёга всё бутылки осматривал, хвалил водку. Бутылки зелёные были, этикетки в медалях. Старая чья-то заначка. И так мы пили, пока Санёк не решил до ветру сходить. Я показал, в какой комнате сортир есть. Он ушёл. Вернулся взъерошенный весь и сказал, что в коридоре кто-то ходит. Я тогда удивился. Дверь-то в бомбоубежище я плотно прикрыл, прежде чем выпивать начали, а входную так и вовсе запер. Если бы кто к нам и шёл, мы бы по звуку услышали. А было тихо. Решили проверить. Пошли по коридору. Свет не везде горел, но дорогу-то было видно. Санёк шёл впереди. Потом закричал: «Стой!» – и рванул вперёд. Мы, посмеиваясь, шли не торопясь, а он убежал далеко и скрылся за углом. Серёга решил, что брата его просто накрыло от водки, вот ему и мерещится. Сразу за поворотом начиналась лестница, которая вела к выходу из бомбоубежища в подвал. Убежать далеко Санёк не мог, а ключи от двери в подвал были только у меня. Мы решили вывести Санька на свежий воздух, чтобы он немного отошёл. Но, когда мы поднялись по лестнице, двери от бомбоубежища не было. Была развилка и три коридора, уходящих в разные стороны. Хоть тогда мы и выпили много, но изрядно охренели от увиденного. Я ощупал стену, где должна быть дверь: думал, что глаза меня подводят. Но, клянусь, это была бетонная стена! Самое странное, что коридоры были тускло освещены. Серёга звал брата, но было тихо. И тогда мы решили пойти по одному из коридоров наугад.

Тут закипел чайник. Петрович прервался. Иван достал из пакета вафельный торт. Нарезали его на шесть частей.

– Бредятина, – сказал Петрович со вздохом. – Говорю же, поверить в такое трудно.

– А может, вы спьяну в подвал из бомбоубежища вышли и не поняли? – спросил Иван.

– Если бы всё было так просто. Мы по коридору плутали-плутали, да и вышли назад к развилке. Спустились назад по лестнице в коридор бомбоубежища. Серёга всё брата кричал. Вернулись в ту комнату, где пили. На месте всё. Бутылки пустые валялись, банки из-под закуски, пепельница. И одна бутылка оставалась ещё недопитая. Я предложил Серому добить её, а потом дальше думать, как выбраться. Оглянулся. А Серёги и нет. Пропал. Тут я протрезвел даже. Пошёл назад значит, искать его. Дошёл до лестницы и вижу: всё нормально, дверь из бомбоубежища на месте торчит. Я решил свежим воздухом подышать и до общаги дойти – может, они там? Выбрался в подвал. Дёрнул на себя дверь – закрыта. Нашарил ключи и открыл её.

Вышел на улицу, а чую: свежим воздухом и не пахнет. Гарью несёт. Словно давно рядом дом деревянный сгорел, а запах от него остался. Ночь была на улице. И словно зелёным было всё вокруг подсвечено, хотя в окнах общаги свет не горел. Да и сам дом выглядел как-то не так. Окна местами выбиты, штукатурка поотваливалась… Нет, дом и раньше просил ремонта, но не настолько же. Я подумал, что в общежитии просто вырубили свет. Такое иногда случалось. И когда услышал крики, доносившиеся с другой стороны дома, сам себя в этом убедил. Обошёл я общагу и остолбенел. А дальше, Ваня, была форменная клиника. Будешь ли слушать? Или, может, не надо?

– Рассказывай уж до конца, – попросил Иван.

Петрович встал из-за стола и прошёлся по комнате.

– Я очень много пил в своей жизни, – признался он. – И бывало, что допивался до белой горячки. Тогда всякое могло привидеться. Но вот чертей я повстречал в тот раз впервые.

– И как же они выглядели?

– По-разному. Они все были разные. Мохнатые такие, все в шерсти. Когда я вышел к подъезду, то увидел, как оттуда черти выволакивали моих соседей по этажу. Они тащили их, плачущих и сопротивляющихся, и бросали, я сначала подумал, что в автобус. Только это была скорее клетка на колёсах без верха. Почему тогда я решил, что это автобус, не знаю. Ими командовал водитель. У него было огненное лицо. Черти были разными, я это уже говорил. Кривые, косые, рогатые, всех и не упомнишь. Помню: один был большим, метра три высотой и с длинной рукой. Он стоял позади автобуса, хватал и закидывал моих соседей внутрь. Черти, которые выводили людей, были совсем поганые, и их морды… Их лучше не описывать...

Он прикрыл ладонью лицо словно ему было больно рассказывать:

– ...В клетке я увидел соседку свою, Маришку. Бывшая учительница. Вместе выпивали. Рядом Баринов кричал и дёргал за прутья, пытаясь выбраться. Тоже сосед мой бывший, капитан дальнего плаванья. Я тогда замер в ужасе и боялся пошевелиться, до того мне стало не по себе. Потом я увидел, как черти приволокли Серёгу и тоже засунули его к остальным. Тогда мне стало понятно, куда он делся. Черти забрали. Люди бились в клетке, умоляли отпустить их, плакали, угрожали. А черти смеялись. Особенно тот, с огненным лицом. Последними они забирали детей. Да, в нашем общежитии были дети. Черти, схватив их в охапку, бегом бежали к клетке на колёсах. Трое, да троих они точно забрали... Крики детей мне до сих пор трудно забыть. И вот стою я, челюсть до земли, ноги не слушаются и вижу, как Санёк, которого тоже взяли черти, вырвался и побежал прочь по улице. Главный чёрт с огненным лицом что-то крикнул и показал пальцем на беглеца. Черти просто стояли и смотрели, как он убегает. А Санёк на моих глазах загорелся зелёным пламенем. А потом этот главный посмотрел прямо на меня. И вот тут я рванул со всех ног обратно в подвал. Думал, что за мною гонятся. Бомбоубежище тогда показалось единственным безопасным местом. Я захлопнул входную дверь и, закрывшись на все замки, спрятался в самой дальней комнате, навалив на себя ветошь и всякий мусор, чтобы не нашли. Так я просидел неизвестно сколько, и мне чудилось, что черти бродят по подвалу и ищут меня. Потом я вырубился.