Текст книги "Головокрады (сборник)"

Автор книги: Василий Кораблев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 28 страниц)

Александр Иванович лежал под столом в окружении пустых бутылок, битого стекла и некоторого количества высохших испражнений. Он был мёртв. И, судя по внешнему виду и сильному запаху, он был мёртв уже несколько суток. На столе лежали раскрытая «Роза мира» Андреева, «Этика» Спинозы, Декарт – «Рассуждения о первой философии» и катушечный магнитофон. Коробочки не было. Мы переглянулись, после чего сердобольный Николай Сергеевич предложил скорейшим образом оповестить родственников усопшего и бригаду медицинской помощи.

Но мы не успели этого сделать. В квартиру ворвалась группа неизвестных в чёрных масках, с оружием, и нас повалили на пол, после чего заковали в наручники. Мы лежали на грязном и холодном полу, а незнакомый нам мужчина в штатском расхаживал между нами и требовал отдать коробочку.

– Милостивый государь! Мы пришли навестить нашего друга. У нас траур, а вы позволяете себе высказываться о нас в дурном тоне перед телом покойного. Разве это допустимо? Разве вы не офицер и у вас совсем отсутствует понятие чести? – возмутился Николай, за что был нещадно бит берцами и прикладами.

Мужчина в штатском зашипел похлеще гадюки, что сгноит нас обоих за убийство Александра Ивановича и за умышленное проникновение в его квартиру с корыстными целями, тем более что орудие убийства имеется. И он указал на гвоздодёр честнейшего Николая Сергеевича. Мы ничего ему не могли ответить. Мы сами ничего не знали, а люди в масках обшарили всю квартиру, перерыли библиотеку, заглянули за ковёр, висевший на стене, и тоже ничего не нашли.

Огорчённые не меньше нашего, они поволокли нас в кутузку, где нам обоим предложили написать чистосердечное признание, на что мы ответили дружным и решительным отказом. Мы были невиновны, и наши тела были с нами заодно. Человек в штатском психовал и предлагал договориться. Он обещал нам расстрел. Он обещал нам пожизненное. Он обещал нам по десять тысяч долларов каждому за любую информацию о коробочке. Но мы говорили одно и то же: коробочка была у Александра Ивановича, готовы отвечать за свои слова и, если надо, целовать крест, но мы его не убивали, мы пришли навестить друга после долгого расставания.

– Вы ублюдки! Вы мрази паскудные! – кричал человек в штатском. – Я вас урою! В землю закопаю! Живьём! Где объект?

– Будьте любезны разговаривать с нами вежливо. Вы лаетесь на нас вот уже несколько часов подряд, и мы всерьёз переживаем за ваши голосовые связки. Вам нужно лечиться пиявками: они кровь дурную отсасывают, – отвечали мы.

Он не выдержал и приказал посадить нас в одиночные камеры. Вы знаете, как тяжело находиться в одиночке, когда ваше тело требует работы? Я натурально маялся. Я начал заниматься спортом. Я отжимался и качал пресс. Я приседал. Но скудность питания быстро вынудила меня сократить занятия до самого минимума. Тогда я начал рисовать ложкой картину. Прямо на серой бетонной стене. Заточил край и царапал днями напролёт, а сам думал о том злополучном дне и о загадочной коробочке, навсегда изменившей мою жизнь. Ручаюсь, что Николай развлекался сходным по смыслу творчеством.

Спустя месяц, когда мои чёрточки и линии на стене соединились в некое подобие рисунка и стал понятен общий замысел барельефа, меня снова вызвали на допрос.

Там я встретился с Николаем Сергеевичем, а трое незнакомых нам людей в штатском сидели за столом и спрашивали нас:

– Вы помните, что случилось в тот день?

– Да. Наш общий друг, Александр Иванович, выкопал на пустыре коробочку из плотного картона размером с небольшую посылку. Мы воздали дань Бахусу, после чего разошлись по домам, – отвечал я.

– Вы пожелали у коробочки, чтобы ваши желания исполнились! Вы признаёте свою вину? – грозно спросил один из людей в штатском.

– А какие были у нас желания? – нахмурился я.

– Я помню, что Геннадий Степанович пожелал выпить за то, чтобы у всех мужчин отсутствовали проблемы с потенцией и не было проблем с денежным обращением, – припомнил Николай.

– Не возражаю против такого весьма характерного пожелания, – кивнул я. – Это наказуемо? Вы за половое бессилие?

Люди в штатском закашлялись и начали перешёптываться.

– Вы до сих пор не предъявили нам обвинения. Вы удерживаете нас в заключении, и у нас отсутствует законное право на защиту. Мы требуем адвоката! – продолжал я.

– Прекратите паясничать, сударь! Вы прекрасно понимаете, что вас обвиняют вовсе не в этом! – выкрикнул другой мужчина и тут же испуганно захлопнул рот.

В комнате появились вооружённые до зубов охранники в бронежилетах и одного из троих в штатском увели под руки.

– Это какой-то позор! – возмутился другой мужчина в штатском и погрозил нам кулаком. – Вы два алкаша с помойки! Вы! Как вы только могли додуматься пожелать мир во всём мире и отрешённость тела от духа. Моё тело из-за вас, мерзавцев, бросило прекрасную юную любовницу и вернулось к старой обрюзгшей жене! Мой дух страдает каждую ночь, стоит только моему телу возлечь на брачное ложе.

– А взятки? – возопил другой мужчина. – Мы стали честными! Мы не можем брать взятки и благодарности за оказанные услуги! Вчера я отказался от знаете какого подарка?! Яхта – пятнадцать метров. Сама плыла в руки. И где она теперь? Сидит вместе с хозяином яхты. На пятнадцать лет он себя упёк из-за вашего… у-у-у-у-у… эгоистичного желания!

– Это всё Спиноза. Эм-м-м, кажется, да. Спиноза и Декарт. Мы поспорили из-за Декарта, а Геннадий Степанович в запале стукнул по коробочке кулаком, – припомнил, наморщив лоб, Николай.

– А что же я тогда попросил? – ужаснулся я.

– Честность и нравственность должны победить коррупцию, а Александр Иванович высказывался за то, что материальные блага – ничто по сравнению с величием духа. А вы, мой дорогой друг, тогда ответили, что вертели его теорию на детородном органе. Сдаётся мне, коробочка-то была волшебная… М-да. Хм-м-м, – проворчал задумчиво Николай.

– Уведите их! – заверещали мужчины в штатском. – Уведите! Расстрелять сукиных чертей! Выдать им адвоката! Улучшить питание!

Меня снова поместили в одиночную камеру. Но спустя всего пару дней мне поменяли постельное бельё и кровать на новую, с ортопедическим матрасом, и предложили переселиться в камеру почище-с. На что я вежливо возразил, что у меня тут неоконченный барельеф и желательно бы выдать мне инструменты. Охранник, необычайно вежливый, – да, да, я заметил, как он изменился, – пообещал посодействовать или в крайнем случае выдать мне пластилин для развития мелкой моторики. Кроме того, мне перестали давать привычную баланду, где я с трудом мог найти соль, не то что несчастное мясо. Вместо этого меня стали кормить первым, вторым и даже давали компот. Питание стало неожиданно четырёхразовое. А спустя ещё один день мне сменили санузел и вместо него поставили японский агрегат с функцией подмывания.

Охрана сообщила, что разрешили писать письма на волю, и моё тело тут же состряпало письмецо бывшей жене. В нём моё тело уведомляло Клавдию, что находится в тюрьме и более не нуждается в квартире и что следует нашу квартиру сдавать. Кроме того, моё тело призналось жене в своих чувствах и ошибках, чем просто жестоко подставило мой мятущийся дух. Я не успел разорвать письмо, поскольку тело моё, закончив с первым, тут же начало сочинять новое, для Николая. И тут, признаться, я испытал горькое чувство стыда. Мне было тяжело признать факт того, что презренная плоть проявляет заботу о товарище и справляется о его здоровье, а дух мой за всё это время даже не почесался. Отчего сами идеи превалирования духовного начала над физическим были подвергнуты скорейшей ревизии.

Письмо от супруги пришло спустя неделю, а с Николаем мы переписывались почти каждый день. Моя разлюбезная Клавдия была весьма рада, что меня наконец-то посадили в тюрьму, что бог не Тимошка – видит немножко, и выражала надежду, что тюрьма меня исправит и я выйду на свободу совершенно другим человеком. В конце письма тон её поменялся с холодного на более чувственный, и она обещала ждать меня и хлопотать о моём скорейшем освобождении. Николаю же, вот была новость так новость, разрешили не только читать местные газеты, но сочетаться законным браком с его невестой Инной Валерьевной. Церемония была скромной и без свидетелей, о чём он очень сожалел и переживал, ибо хотел видеть меня в качестве своего свидетеля.

«…Наши мучители и сатрапы сейчас пребывают в полнейшей растерянности, – писал Николай. – Если бы они могли, то уже давно бы казнили нас, но не могут, поскольку должны следовать букве закона. Представьте себе, меня уже навещал адвокат и показывал моё дело, а там нет ни слова о коробочке, из-за которой мы с вами сидим. Скоро адвокат явится и к вам, просто его пока не пускают, используя различные бюрократические проволочки. Нам предъявят проникновение в квартиру Александра Ивановича, но и не более. Слуги закона, которые нас поймали, не могут выступать свидетелями, не показав своих лиц, а они не станут их показывать вследствие того, что может быть разглашена государственная тайна. Видите, что получается: нет свидетелей. А нет свидетелей, нет и проникновения. Гвоздодёр тоже не является орудием преступления, поскольку следствие установило, что Александр Иванович, пусть земля ему будет пухом, скончался от естественных причин язвы и сильнейшего цирроза печени».

Узнав об этом, я испытал глубочайшее облегчение и практически полностью погрузился в работу. Я уже знал, каким выйдет барельеф. Он изображал последний день нашего общения с Александром Ивановичем. У меня должен был получиться стол, где с одной стороны сижу я, с другой – Николай Сергеевич, а по центру стола – сам Александр Иванович, и мы втроём держим эту коробочку. Духовное начало, физическое начало и… человек разумный как синтез, объединяющий в себе эти два понятия.

Понемногу охранники начали выдавать мне инструменты. А когда в камеру мою пришёл адвокат, то я и вовсе не обратил на это внимания. Он с жаром рассказывал о моих попранных правах честного гражданина и налогоплательщика, говорил, что он этого так не оставит и мне стоит только мигнуть, как он обеспечит мне более надлежащие условия. Трёхкомнатную камеру с видом на пруд, в ней имеется телевизор, беговая дорожка и доступ к интернет-ресурсам. Вы гибнете тут, в застенке, Геннадий Степанович! Не губите себя. Подумайте о своих близких!

Я ему пространно ответил, что нашёл нужное дело и истинное призвание. Я обрёл смысл и не желаю менять свою камеру на иную золотую клетку. Воля есть воля, и её не спрячешь за железной дверью и не закроешь на пудовый замок. Я сказал, что буду смиренно ждать решения суда и готов принять любое положенное мне наказание. Он ушёл от меня, утирая слёзы и приговаривая: «Святой человек. Боже, какой святой человек! Это немыслимо».

А мне выдали набор для вязания и предложили любую пряжу на выбор. Я выбрал мохер и даже не удивился тому, с какой прытью моё тело приступило к работе. Стук спиц так успокаивал, а первый же свитер моё тело отправило посылкой моей жене. Ещё я связал шарф, варежки и задумывался об оригинальном женском платье, но, к сожалению, имелись проблемы со схемами для вязания. И я побаивался вязать на глазок. Однако же другой свитер с капюшоном у меня вышел отменно, и я подарил его Николаю. Он был так рад, но в письмах своих тревожился за моё самочувствие и особенно переживал за барельеф.

«…Не стоило бы вам и начинать это дело, Геннадий Степанович, – писал он в каждом письме. – Мой душа трепещет от одной только мысли, что кто-то ещё может увидеть ту злополучную коробочку. Вы ведь не хуже меня знаете, что сильные мира сего не любят, когда появляется что-то, способное превзойти их волю. А существование коробочки, пусть даже в виде изображения, может пагубно сказаться на самом мироустройстве, которое и так погрузилось в хаос».

«Не усердствуйте, вы становитесь похожим на дикаря-фанатика, только-только узнавшего про ислам, но уже запрещающего всем и каждому рисовать истинный образ пророка. Это смешно, Николай Сергеевич, и по-детски наивно – посягать на моё право увековечить память о нашем дорогом Александре Ивановиче, – отвечал ему я. – Искусство – это прежде всего форма общественного сознания. Я придаю форму сознанию и буду продолжать так до тех пор, пока не сочту своё творение окончательным».

Ко мне приходили разные люди: представители власти, судьи, скульпторы-консультанты, блогеры и журналисты. Поначалу я не сильно обращал на них внимание, и они отвечали мне взаимностью. Их гнал сюда мой барельеф. Они обсуждали и хвалили его. Я видел, как их тела выполняют привычную механическую работу, но при этом я узрел главное: их глаза блестели от возбуждения. Они жаждали прикоснуться к моему труду. Их души знали, что работа не окончена, что это всего лишь серый пупырчатый бетон, но они не могли с этим смириться. Это было хуже, чем потерять знание о самом Боге. Знание, что ты всего лишь песчинка под пятой бесконечной вселенной. Что ты никто и ничто. Что ты пустота, требующая постоянного наполнения. Мой барельеф раскрывал их блестевшие от страсти глаза и заставлял ощущать себя частью великого замысла. Он показывал им, что истинное чудо возможно. Такие чувства, наверное, испытывал сам Рафаэль, впервые демонстрируя «Тайную вечерю».

Освободили меня внезапно. Я даже не ожидал. Спустя три месяца после моего заселения в одиночку ко мне в камеру зашли Николай Сергеевич и сияющий, будто золотой рубль, адвокат.

– Собирайтесь, Геннадий Степанович, пора на волю! – торжественно сообщили мне.

Я, признаться, несколько растерялся и с тоской поглядел на неоконченное своё творение. А Николай подошёл к барельефу, потрогал его, повернулся, и на глазах у него заблестели слёзы.

– Как живой, Александр Иванович. Как живой. Вы просто гений, мой дорогой друг. Жаль только, что сию поделку нельзя перенести в иное, более подходящее для любования, место.

Мы с ним обнялись, а адвокат прыгал вокруг нас и щебетал, что тут обязательно организуют если не музей, то уж на худой конец просто кунсткамеру.

Мы покинули тюремное обиталище, и я заметил, что оно несколько преобразилось. Пожалуй, что нынче только я один имел право щеголять серыми стенами. Помещения просто сияли от чистоты и свежего косметического ремонта. И я говорю не про стандартный узбекский ремонт, где стоит только прикоснуться к стене, как она рушится. Когда они только успели? Зачем? Тюрьма должна выглядеть как тюрьма и угнетать тело и душу. Однако повсюду сменили тяжёлые двери и решётки на нечто лёгкое и изящное, и ни один из узников не спешил нарушать тюремный покой. Все охранники имели при себе аптечки на случай неотложной помощи. Форма выглажена, всё подогнано тютелька в тютельку… И тут до меня начало доходить, что изменения, происходившие со мной с момента изъявления наших желаний, коснулись и окружающих.

«Господи! Неужели и Клавдия тоже?» – ужаснулся я про себя. Она так любила закусывать по вечерам, отчего её объёмы могли дать фору любой доброй свинье, поставленной на задние лапы.

На улице меня ждала супруга, которая умудрилась полностью преобразиться за эти несколько месяцев. Ей удалось удивительнейшим образом похудеть, но только в нужных местах, от чего у моего тела непроизвольно отвисла нижняя челюсть, а мой дух не мог не отметить цветастое платье-колокол в стиле шестидесятых, туфли на шпильках и летние воздушные перчаточки до локтя.

Молодая супруга Николая Сергеевича выглядела сходным образом. И в первую секунду я даже позавидовал тому, с какой страстью бывшая Инка Фингал бросилась на шею своему возлюбленному. Но это же просто тела. Наши тела были предоставлены сами себе, но всё же я постарался сохранить тактичность в приветственных лобзаниях с супругой. Я смотрел ей в глаза, и моя душа видела насквозь её душу. Та словно говорила: «Ну что же, такова традиция. Ждать своего мужика из узилища. Не более чем традиция, и уж лучше бы ты там и оставался…»

Впрочем, тела считали иначе. Царил восторг, поцелуи и нежные объятия. Наши жёны гордо и чинно шествовали с нами под ручку, щебеча различную чепуху, как и положено в таких случаях. Моя душа металась внутри меня и понимала, что это, конечно, ад. Ад духовный, ведь мы всегда будем знать, что более не властны над своими телами. Они, будто заграничные роботы, обеспечивают нам полный комфорт и процветание, но кто мы? Кто? Жалкие душонки, запертые в смертных телах.

Я видел, как преобразился наш город. Он был чист и ухожен. Автомобили стройными рядами мчались по гладким дорогам и магистралям, и нигде я не видел ни одной, даже самой маленькой, ямки. Все автомобилисты соблюдали правила дорожного движения, никто не рвался подрезать, проскочить, окатить грязью спешащего пешехода.

Все вокруг нас старались работать и приносить пользу. Все были заняты делами и полезным трудом. Исчезла кричащая реклама, в магазинах было полно продуктов, все были крайне вежливы и опрятны, от чего мне хотелось завыть. Завыть, подобно дикому волку. Особенно когда я посетил поликлинику. Там же пропали очереди! Там было пусто, и стоило только подойти к стойке регистратуры, как тебя тут же направляли к терапевту. Причём без всякой карточки. Карточки стали электронные. А терапевт вместо того, чтобы назначить рентген и барбидол, предлагал сразу отдельную палату и комплекс профилактических мероприятий.

Вы понимаете, что это значит? Нашим телам было не всё равно, как они живут, с кем и что едят. Получив власть, они первым делом позаботились о собственном благополучии. Чиновники перестали воровать, полицейские перестали брать взятки, бизнесмены перестали обманывать, политики перестали врать, а знаете, почему? Почему вдруг разом закрылись все заведения быстрого питания и заведения, торгующие алкоголем? Тела отказались от всего, что сочли вредным и бесполезным. Алкоголь был повсеместно признан ядом. То же самое произошло с курением. Полностью исчезли из продажи осетрина и чёрная икра, поскольку добыча осетров сопряжена с насилием. Исчезли все охотники и рыболовы. Запрещено копчёное мясо. Запрещено употребление кофе. Из новостей я узнал, что под запрет добычи попадают киты и дельфины. И ходят упорные слухи, что мясо будут выращивать искусственным способом, поскольку коровкам и свинкам больно, когда их… того.

Человеческий мир обретал новую форму. Такую, где духовным стремлениям и бешеному азарту познания больше не было места. Почему прекратились все войны? Телам стало невыгодно убивать друг друга в поисках истины, и, оказывается, деньги, выделенные на оборону, можно потратить на что-то другое. На борьбу с раком, например. Религии стали не нужны. Президент больше не говорил с экрана: «С нами Бог». Он говорил: «С нами эволюция». И призывал устроить патриотическую пробежку.

Я продержался так до зимы, а потом ни ласки моей драгоценной Клавдии, ни семейный уют и размеренность быта не смогли остановить меня. Я вернулся обратно в свою камеру, потребовав, чтобы меня там заперли и позволили мне закончить работу. Меня сначала хотели выгнать, но это же была моя, авторская работа! Я с жаром упирал в своих речах на то, что, лишённое права на самовыражение, моё тело зачахнет и может умереть. И мне было разрешено остаться. Моя бывшая камера превратилась в мастерскую, где я денно и нощно продолжал работать над барельефом. Мне оставалось нанести всего несколько последних штрихов, когда в дверь камеры постучали и попросили забрать посылку от моего друга Николая Сергеевича.

Я развернул бумажную упаковку. Внутри находился электронный планшет. Я включил его и прочитал новомодное письмо:

«Уважаемый и бесценный Геннадий Степанович, мне хорошо известно, где вы находитесь и чем сейчас занимаетесь. Я долго думал над вашим барельефом и над тем, почему он так важен для вас. Сейчас мне точно известно, что он важен для нас всех. Для всего нашего существования, ведь как только вы ударите зубилом в последний раз, известная нам коробочка проявится в своей настоящей форме, и она снова будет готова исполнять желания. Я знаю о вашем желании, я слишком хорошо вас знаю, как и то, что ваша мятежная душа не желает быть на вторых ролях. Вы поступаете эгоистично. Одумайтесь! Умоляю вас! У меня скоро родится дочь, и я рассчитываю, что вы станете её крёстным. Неужели вы считаете, что раньше мы с вами жили лучше? Вы просто вспомните всю эту мерзость, гнусь и невыносимое похмелье. Вы этого хотите? Вы хотите позволить душе снова владеть и царствовать? Наши души полны порока. Они несут погибель нашим телам, в погоне за знаниями и за новым опытом мы готовы разбивать себе и другим головы просто потому, что нам интересно. Вы не вправе брать такую ответственность на себя, Геннадий Степанович. Вы просто не вправе. Не хотите слушать меня, подумайте о судьбе несчастного Чики! Знаете, почему он умер? Я никому не рассказывал об истинных причинах его смерти: ни вам, ни другим. Я молчал на допросах, но молчать более не имеет смысла. Это ваше бредовое желание, озвученное как: «Пусть тело пашет, а душа думает о великом и прекрасном», погубило его. Он! Он первый отказался существовать в вашем идеальном мире! Он первый пал жертвой волшебной коробочки. Он – это та самая сакральная жертва, которую вы принесли, дабы этот мир, в котором мы живём, обрёл окончательное оформление. Вы понимаете меня? Вы и есть творец этого мира! Вы породили его, а теперь эгоистично пытаетесь отказаться от своего творения? Чего стоит тогда ваша душа, Геннадий Степанович? Ведь душа ваша – это единственное, чем вы могли гордиться. У вас ничего не было, вы были никем и ничем. Вы регулярно пропивали всё нажитое и заработанное, оправдываясь широтой души и философскими принципами. Чего стоят ваши принципы в таком случае? Задумайтесь хотя бы об этом. Дайте этому миру шанс. Дайте всем нам хоть немного пожить спокойно, без очередных потрясений. Вы всегда сможете вернуться к коробочке на склоне лет, когда станете мудрее, и тогда уж примете окончательное решение. Общество даже не успело приспособиться к вашей мировой революции, а вы снова готовы раскрутить колесо фортуны. Дайте нам шанс. Остановитесь! Прошу вас как друга, Геннадий Степанович… Я прошу вас от имени всего человечества».

Я отложил планшет в сторону и посмотрел на барельеф. Мне осталось совсем немного. Что этот Николай Сергеевич понимает в страданиях души, заключённой в стареющем смертном теле? Тела хотят жить, они берегут себя, а не души. Они будут заботиться о том, чтобы их жизнь была долгой и интересной. Им интересен труд, а как же душа? Она узник в темнице тела. Я подошёл к своему творению и коснулся рукой коробочки. Она была практически завершена. Само совершенство. Само понятие Бога. Всесильного и всемогущего. Стоит только пожелать, и это сбудется. Телу желать нечего, оно следует правилам тела. Оно живёт и даёт жить другим, но душа всегда стремится к совершенству.

И тут я увидел себя со стороны. Другого себя. Я лежал в луже собственных испражнений пьяный, замёрзший, на холодном полу. Я увидел, как прижимаю к груди недопитую бутылку водки, словно мать, которая пытается согреть своим телом собственное дитя. Я был жалок и беспомощен. Я настолько не любил собственное тело, что готов был травить себя каждый день, только чтобы почувствовать, как парит моя душа. Это моё настоящее? Это моё бытие? Или же весь этот мир всего лишь мои последние предсмертные грёзы?

Я в страхе отдёрнул руку, отошёл от незавершённого творения и в бессилии опустился на стул. Теперь мне не хотелось знать настоящую правду. Барельеф был больше не нужен. Мне не нужна коробочка. Мир прекрасен, и пусть всё остаётся как есть.