Текст книги "Последний год"
Автор книги: Василий Ардаматский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 31 (всего у книги 33 страниц)
Манус положил трубку.
– Ну, Николай Федорович, что будем делать?
– Теряю голову, Игнатий Порфирьевич, – тяжело вздохнул Бурдуков, вытирая лицо платком.
– Не голову вы теряете, Николай Федорович, а четверть миллиона в золоте, – с усмешкой сказал Манус, едва скользнув светлыми навыкате глазами по Бурдукову, и, встав из-за стола, направился к двери.
Бурдуков вскочил и бросился за ним.
– Папку захватите, она скоро понадобится, – на ходу обронил Манус.
Они вышли в переднюю.
– Игнатий Порфирьевич… даю вам честное слово, – лепетал Бурдуков, загораживая дорогу Манусу, он даже раскинул костля-вые руки.
– Знаю я теперь цену вашему честному слову. Одевайтесь. Я доставлю вас в министерство.
– Подождите, Игнатий Порфирьевич, – вдруг решительным тоном сказал Бурдуков. – Возвращать папку в министерство опасно. Она должна быть переправлена в охранку, и на это есть срок – три дня… – Манус видел, что сейчас он говорит правду.
– А пропасть к чертовой бабушке эта папка не может? – задорно спросил Манус– Я выписываю вам чек на пятьдесят тысяч. Ладно, по случаю исчезновения Распутина на семьдесят пять…
Бурдуков стоял перед Манусом, смотря на него остановившимися глазами, и побелевшие губы его вздрагивали, точно не решаясь что-то произнести.
– По рукам, Игнатий Порфирьевич, – прошептал он наконец.
– Вернемся, – сказал Манус, первый прошел в кабинет и стал открывать сейф. – Положите сюда, – сказал он, когда толстая стальная дверь со щелкающим звуком отворилась.
Бурдуков нерешительно подошел и, оглядываясь на Мануса, положил папку в сейф.
Манус запер сейф, прошел к столу, выписал чек и бросил его Бурдукову, тот бегло глянул на сумму и спрятал чек в портфель.
– Задумано было неплохо, Николай Федорович, и за это семьдесят пять тысяч не так уж мало. За такие деньги министры сочиняют правительственные решения. Но я объясню, что вам помешало. У вас впереди ума идет подлость, а надо наоборот. Вы в министерство?
– Нет, поеду домой.
– Как хотите. Простите, я тороплюсь…
Покачиваясь на пружинном сиденье автомобиля, укутавшийся в медвежью доху Манус смотрел на заснеженную пустынную улицу, испытывая привычное чувство успокоения после хорошо проведенного дела… Но какова крыса этот Бурдуков!
Автомобиль резко остановился – Мануса чуть не сбросило с сиденья. Вплотную перед машиной клубилась черная толпа кричащих женщин, окруживших растерянного полицейского.
– Узнай, что там, – сказал Манус шоферу и задернул занавески на боковых стеклах. Попробовал прислушаться к крику толпы, но ничего разобрать не смог. В это время из-за угла вылетели на рысях конные полицейские, они с ходу врезались в толпу, рассекли ее на части и погнали за угол.
Вернулся шофер.
– Булочная объявила, что хлеба сегодня не будет, – сказал шофер, садясь за руль, и добавил – Каждый день такое…
…Манус стремительно вошел в кабинет Протопопова и увидел его понуро сидящим за своим огромным столом.
– Доброе утро, Александр Дмитриевич! – громко произнес Манус, сбрасывая доху на диван. – Убиты горем? – спросил он, крепко сжимая вялую руку министра. – Давайте-ка вместе во всем разберемся и, как положено людям дела, без эмоций… – Манус сел в кресло, поудобнее в нем расположился и спросил легко – Так что же случилось?
Протопопов ему не нравился – сразу видно, что скис: мятое серое лицо, темные круги под глазами, дергается как петрушка на нитке, ищет на столе какую-то бумагу, а руки трясутся…
– Александр Дмитриевич, нет такого события, с которым нельзя совладать, – спокойно, нравоучительно начал Манус, вертя на пальце тяжелый перстень с сердоликом. – На вашем посту тем более… Кто убил Распутина? Люди. Кто захочет использовать это против нас с вами? Тоже люди. А мы кто – пешки, что ли? Давайте-ка спокойно разберемся, что и как…
Протопопов выслушал это вроде невнимательно, все искал какую-то бумагу. Но вот нашел наконец, положил перед собой, и Манус увидел, что в эту минуту министр вроде бы пришел в себя, в его больших глазах затеплилась живинка…
– Сперва то, что установлено… – Протопопов нервно дернулся в кресле и начал рассказ – Феликс Юсупов…
– Тоже мне фигура, – вставил Манус– Кроме красивой жены, у него за душой ни гривенника…
– Феликс Юсупов… – продолжал Протопопов, – около полуночи свез Распутина к себе во дворец. Это проследил наш агент. Но затем агент совершил оплошность – установив, к сколь высокой особе проследовал его объект, он дальнейшее наблюдение прекратил. Теперь он ссылается на то, что был-де приказ, чтобы возле таких зданий нашими агентами не пахло.
– А был такой приказ? – перебил Манус.
– Говорят, был. Все равно агента под дисциплинарный суд. Дальше: полицейский услышал выстрелы в стороне дворца и увидел отъезжавший от дворца автомобиль.
– Чей? – спросил Манус.
– Неизвестно. Или юсуповский, или великого князя Дмитрия, или Пуришкевича. Ночь была, а агент держался на расстоянии.
– Автомобиль великого князя ваш агент видел?
– Да, но потом, позже, когда полицейский уже смог попасть во дворец. Пуришкевич сразу сказал полицейскому, что они убили Распутина. Полицейский увидел кровь на полу, изъял у Пуришкевича разряженный револьвер. Так что если все сопоставить, он, конечно, убит или тяжело ранен и находится, естественно, без помощи. Или добит где-то в другом месте. После сигнала полицейского во дворец прибыли более крупные чины полиции во главе с градоначальником. Начато расследование, но расследовать-то нечего. Весь вопрос: где Распутин или его труп, увезенный из дворца в автомобиле? Таким образом, в убийстве, кроме этих трех, участвовал кто-то еще, кто увез труп. Минимум два человека. Пока поиски трупа ведут около тысячи человек.
– С царицей не говорили? – спросил Манус.
– Нет.
– Это ошибка.
– Но что я ей скажу? – воскликнул Протопопов и закачался в кресле.
– Хотите меня послушать? – Манус пристально смотрел в темные глаза министра, словно гипнотизировал его… – Бросьте все и поезжайте в Царское Село. Ваше присутствие здесь все равно ничего не даст, а там вы можете спасти все. В том числе и наше с вами дело. Докладывайте царице спокойно, с достоинством, с огромным сочувствием. Ни о каком агенте, которого отдаете под суд, ни слова. Наоборот, агент – герой. Он знал, что Григория Ефимовича увозит князь Юсупов, и в нарушение правила повел слежку. Ну а во дворец он войти не посмел, тем более что он увидел там во дворе автомобиль великого князя Дмитрия.
– Он увидел позже. И не он увидел, а полицейский, – как-то автоматически уточнил Протопопов.
– Когда увидел, неважно. Кто увидел, неважно, – продолжал Манус спокойно и убежденно. – Важно, что увидели ваши люди и не посмели вести слежку за людьми из царской семьи. Был такой приказ. Григория Ефимовича, живого или мертвого, ищут две или, скажите, даже три тысячи человек. Надежд на то, что он будет найден невредимым, мало. Все складывается к тому, что он убит. Вот так вы и докладывайте императрице. А в этом месте потеряйте дар речи. А потом попросите разрешения вместе с ней помолиться за святую душу Григория. А помолившись, включайте гнев против особ царствующей семьи, ставших на путь борьбы с монархом. Скажите ей, какой ошибкой было изъять из вашего министерства охрану Царского Села и лиц царствующей династии и ее друзей.
– Да, да, я ей однажды говорил об этом, – оживился Протопопов, его руки заерзали по столу.
– Прекрасно, напомните ей об этом разговоре. И дальше. Ей надо подбросить…
Мануса прервал телефонный звонок. Протопопов коротко поговорил и, положив трубку, по другому телефону отдал распоряжение кому-то немедленно отправиться к великому князю Дмитрию Павловичу и сообщить ему, что выезд в Крым ему категорически воспрещен.
– Кто звонил? – спросил Манус.
– Ростовцев. Он передал приказ императрицы.
– Прекрасно. То, что он хотел удрать, работает на вас. И ей следует подбросить мысль о том, что Распутин – это только начало. Напомните ей о заговоре против нее и скажите: «Извините меня, матушка, но теперь я буду смотреть за всем сам».
– Да, да, да, – мелко кивал Протопопов, и лицо его уже выражало решительность.
– Поезжайте немедленно.
Протопопов распорядился по телефону подать машину к подъезду министерства и уже направился к шубе, скомканной на диване рядом с дохой Мануса, но в это время Манус сказал:
– Есть еще одна беда.
Протопопов замер, согнувшись над шубой.
– Что еще? – выпрямляясь, он схватился за поясницу.
– Установлено, что Грубин был немецким шпионом. Протопопов шаркающей походкой вернулся к столу:
– Откуда вам известно?
Манус рассказал о визите к нему Бурдукова.
– Боже, какой негодяй! Я его выгоню! – воскликнул Протопопов.
– Не надо, не надо, всему свой час, – спокойно сказал Манус. – Пусть лучше будет у вас на глазах. Но нужно сделать вот что: пригласите его к себе и в присутствии надежного человека между прочим скажите, что вам звонили военные по делу 1707, и спросите – у него ли это дело? Пусть он ответит при свидетелях. А дело-то у меня в сейфе. Вы помолчите немного, поиграйте у него на нервах и скажите, что вы хотите попозже услышать его доклад о работе по этому делу. И все, пожалуй…
– Ясно. Очень умно, – оживился Протопопов, вернулся к дивану и стал энергично надевать шубу, благодарно посматривая на Мануса. Нет, нет, не зря понимающие люди говорят, что у Мануса царская голова…
Тревожиться Манусу надо было гораздо раньше…
Как и предрекал Грубин, в семнадцатом году Манус лишился всех своих капиталов. Но кости свои все же собрал и удрал за границу. Там он попытался, не имея средств и полагаясь только на свою изворотливость, начать новую биографию дельца. Он нашел там какого-то тоже бежавшего из России купца, который в отличие от него вывез немного золота. Манус предложил ему совместную игру на бирже. Купец, помня о былой славе крупного удачника, согласился. Игра длилась недолго – они разорились…
Кончилось тем, что Манус зарабатывал на хлеб, работая грузчиком в марсельском порту, и там вскоре умер.
Так завершилась судьба человека, который все же оставил свой след в русских архивах…
Что же касается князя Андронникова, то он тогда, после разговора с Манусом у ресторана, поверил в одно – опасности нет. Ему, конечно, жалко было денег, отданных Бурдукову, но он утешал себя тем, что жизнь и покой души стоят все-таки дороже тех денег. И на другой день Андронников ринулся в новые авантюры…
Насколько ловок был этот проходимец, говорит тот факт, что имя его появляется и в послеоктябрьском, уже советском архиве.
В книге, вышедшей в Издательстве политической литературы, «В. И. Ленин и ВЧК» опубликовано следующее письмо Владимира Ильича Зиновьеву от 10 июля 1919 года:
«Прошу назначить – исключительно партийных, опытных, абсолютно надежных и беспристрастных – товарищей для расследования поведения и данных о случае
1. Исаака Григорьевича Шимановского, секретаря Петроградской Чека (честный ли человек, не было ли случаев воровства, проверить).
2. б. князя Андронникова (друга Распутина, Дубровина и т. д.), служащего в Чека в Кронштадте.
Председатель Совета Народных Комиссаров 10.07 1919 г.». В. Ульянов (Ленин)ВП
После Октябрьской революции Андронников перебрался в Кронштадт – надеялся, может быть, что здесь его в лицо никто не знает. Там он связался с контрреволюционной белогвардейской организацией «Петроградский национальный центр»… Потом, на допросе в ЧК, он будет клясть себя за то, что он поверил «этим из-центра», будто они в два счета сбросят Советскую власть. Между прочим, на следствии и потом на суде Андронников был уличен и признался в том, что до революции занимался шпионажем в пользу Германии.
По делу «центра» он был осужден.
Но почему в записке В. И. Ленина он назван служащим Кронштадтской Чека? Дело в том, что, находясь в Кронштадте, он до самого ареста посещал семьи оставшихся не у дел или скрывшихся бывших морских офицеров, выдавал себя за чекиста и за обещания всяческого содействия брал деньги. Очевидно, до В. И. Ленина дошла жалоба кого-то из пострадавших. В общем, Андронников до конца оставался авантюристом, быть на этой земле в какой-нибудь другой роли он не мог.
ГЛАВА СОРОКОВАЯ
За утренним чаем царь сказал жене, что у него будет Бьюкенен. Она сжала пальцами виски и простонала:
– Боже мой… боже мой!.. Они все живут и продолжают терзать тебя, а нашего Друга нет, и это они его погубили.
– Успокойся, дорогая. – Он погладил бело-голубоватую холодную руку жены. – Успокойся, никому не позволено меня терзать.
– Все они торжествуют, что рядом с нами нет отца Григория! – Глаза царицы расширились, задрожали губы.
– Успокойся, успокойся. – Николай видел, что надвигается вспышка истерии, против которой он всегда употреблял одно средство: спокойный, рассудительный разговор. – Ты не права, дорогая, ни один мало-мальски уважающий себя человек не может торжествовать по поводу такого мерзкого убийства. Англичанин тем более. Ты же знаешь англичан. Бьюкенен, я уверен, потрясен этим так же, как и мы.
– Ты сравниваешь с ним меня, себя. Боже мой! Что ты сказал? Что ты сказал? – Ее голос задрожал, она уронила голову и прижала кружевной платок ко рту.
Он встал, приблизился к жене и молча гладил ее вздрагивавшие плечи. Она вдруг выпрямилась и, закинув к нему голову, заговорила по-английски быстро и совершенно спокойно:
– Хочешь, я скажу, с чем к тебе явится Бьюкенен? На Григории они не успокоятся. Он будет требовать новую жертву – Протопопова. Но и это не все. Они хотят, чтобы ты прогнал все свое правительство и создал новое из лиц, которых они давно приготовили. Ты же сам говорил мне, что думские хулиганы то и дело бегают в английское посольство. Зачем они туда бегают? Выкурить сигару с Бьюкененом? О нет, нет!
Николай вернулся на свое место и, отодвинув тарелку, сидел с нахмуренным, недовольным лицом, смотрел на разрисованные морозом окна.
– Ники, пойми, пойми. Григорий только начало заговора против тебя, против нас, против твоей самодержавной власти. И я не удивлюсь, когда станет известно, что Бьюкенен находится во главе заговора, – быстро, со злостью проговорила царица.
– Ах оставь, пожалуйста. – Лицо царя сморщилось, потухшие глаза его смотрели на жену, но точно не видели ее. – Нельзя во всех видеть своих врагов. Тогда лучше не жить и, во всяком случае, не считать себя самодержцем великой России.
– Но, милый, в том-то и счастье наше, что Россия вся с тобой! С тобой! – Теперь царица говорила воодушевленно и смотрела на мужа восторженно блестевшими глазами. – Но ее любовь к тебе должна помочь тебе разглядеть твоих врагов. Они и враги России. Смерть Григория как молния осветила мне все вокруг. И мне стало страшно. Я увидела пустыню, и по ней бегали шакалы. А ты знаешь, что сказала Аня? Что, стреляя в него, они стреляли в меня. Боже, боже! Какая пустыня! Один Протопопов, один он. Никогда не забуду, как он стал вместе со мной на колени и молился за нашего друга Григория. Один человек среди шакалов. Один! А Бьюкенен против Протопопова, против. И когда убедишься з этом сам, вспомни наш разговор. Последнего хотят убрать. Единственного. – Она всплеснула руками и, уронив их на стол, точно окаменела.
– Решаю я, а не Бьюкенен, – мягко начал царь. – Протопопову я тоже верю, и поэтому я принял отставку Трепова, который не хотел с ним работать. Я дал ему отставку, я ему предпочел Протопопова. В общем, прошу тебя, милая, успокойся, я все вижу, и, если Бьюкенен позволит себе хотя бы одно лишнее слово, я дам ему отпор…
Бьюкенен приехал в царскосельский дворец за десять минут до назначенного срока. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Старый дипломатический служака, он пристально следил за протоколом своего приема у монарха. Когда прошло пять минут после назначенного часа приема, он стал думать, что бы это значило: случайность? Умышленное пренебрежение? Крайняя занятость монарха?
В обитой высокими дубовыми панелями комнате ожидания никого, кроме него, не было. Бьюкенен подошел к высокому окну. И отшатнулся. Мимо окна проходил царь. Он явно прогуливался – шел медленно, сцепив за спиной руки и подставив лицо морозному солнцу.
Бьюкенен знал, что царь любил иногда между двумя аудиенциями совершать прогулочный моцион, но почему в час, назначенный для приема именно его? Случайно ли, что царь гуляет именно здесь, прекрасно зная, что оп уже в приемной и может увидеть его в окно? Все это промелькнуло в голове посла, пока царь неторопливо направлялся к левому подъезду дворца… Бьюкенен решает: «Сегодня портить из-за этого нервы не следует».
Почти неделю по служебным каналам шла шифрованная телеграфная его переписка с Лондоном по поводу предстоявшей аудиенции у царя. Английское правительство к этому времени уже имело представление о положении в России, составленное по донесениям посла, разведки и военной миссии. Вывод в документе исключал всякую двусмысленность – Россия накануне государственной политической катастрофы, а это повлечет за собой и катастрофу военную. Последнее было главным. Если Россия выйдет из войны, Англии придется резко увеличить свое участие в войне на фронтах Европы и Азии. Особенно в связи с назревающим вмешательством в войну Америки. И сейчас, когда развал Российской империи стал абсолютной реальностью, в Лондоне всполошились не на шутку и, взвесив все, решили, что в настоящий момент в России единственной реальной силой, способной на необходимые для Англии действия, все же остается царь с его правами самодержца. Лондон разрешил Быокенену говорить с царем в открытую и не очень придерживаться дипломатического этикета.
Войдя в кабинет, Бьюкенен увидел царя стоящим посередине с бесстрастным лицом, с опущенными по швам руками. Вся его фигура выражала холодную официальность. Они обменялись положенными приветствиями, и Николай, возвращаясь к столу, не оборачиваясь, показал на кресло у стола. Они сели. В это мгновение у Бьюкенена мелькнула мысль, не отказаться ли от задуманного им разговора, но он не успел принять решения.
– Вы уже знаете, наверно, о смерти графа Бенкендорфа, – тихо сказал Николай.
– О да, это огромное горе и огромное несчастье, – ответил Бьюкенен. – В качестве вашего посла в Англии граф сделал невообразимо много для нашего военного союза. Англия скорбит о его кончине.
Царь грустно покачал головой и некоторое время молчал, не поднимая глаз. И вдруг выпрямился и сказал:
– Я бы не знал, кем его заменить, если бы не было Сазонова…
Бьюкенен молчал, не зная, следует ли ему считать сказанное царем как официальное назначение Сазонова в Лондон на место умершего посла.
– Ну видите, как все складывается в жизни, – продолжал царь мягко, но глаза его смотрели на посла холодно и отчужденно. – У нас с поста министра иностранных дел ушел Сазонов, а у вас с этого поста ушел сэр Грей, и мы, кстати заметить, по этому поводу никаких протестов не делали.
Подбеленные сединой густые брови посла напряженно сдвинуты, глаза обращены внутрь – он вроде пытается сейчас понять сказанное… Но не понять тут нечего, и напоминание царя о его протесте ничего хорошего не сулило. Кроме всего прочего, оно было и предостережением по поводу новых подобных попыток, с которыми он сюда как раз и приехал.
– Меж тем события идут своим ходом, – продолжал Николай, поглаживая свою лежавшую на столе руку. – И союзническая конференция, которая скоро состоится в нашей столице, я почти уверен, будет последней, посвященной войне. А следующая будет уже о победоносном для нас мире.
В эту минуту Бьюкенен все-таки решил, что откладывать то, с чем он приехал, не следует и не царю увести разговор в сторону.
– У меня, к сожалению, нет уверенности, что эта конференция будет последней о войне, – заговорил Бьюкенен с печалью в голосе, чувствуя холодок на спине от собственной смелости. Он смотрит в неуловимые глаза царя… – Более того, я сомневаюсь в ее острой необходимости, требующей, однако, весьма рискованной поездки наших государственных деятелей в Россию. Мы не забыли трагическую гибель по пути в Россию лорда Китченера.
– Почему такой пессимизм? – ободряюще мягко спросил царь, чуть приподняв брови.
– Ваше величество, – чуть повышает голос посол и продолжает торопливо, точно боясь, что его остановят – Меня и других ваших друзей в Лондоне тревожит, если не сказать, удручает политическое положение в России. Русское общество разобщено, правительство не имеет ни авторитета, ни поддержки. На будущей конференции с таким партнером союзные правительства не смогут чувствовать себя уверенными, что решения конференции будут претворены в действие. А речь-то идет о войне, которая нам всем так дорого стоила и которую еще надо завершить. – Закончив, Бьюкенен стиснул пальцы сплетенных на коленях рук.
– Я и мой народ едины в нашем решении выиграть войну, – помолчав, сердито произнес Николай и спросил – Этого союзным правительствам мало? И вообще, разве есть у кого-нибудь основание предъявлять нам претензии по поводу исполнения нами союзнического долга? – Его продолговатые глаза сузились, спрятались…
Бьюкенен прекрасно понимал, что отвечать на это очень опасно. Ведь он сейчас должен подвергнуть сомнению сказанное царем, а это значит оскорбить его. Но Лондон сказал ясно: вы обязаны выяснить решимость царя при нынешних обстоятельствах продолжать активную войну. Решимость он высказал, но понимает ли он обстоятельства, даже знает ли он их?
– Ваше величество, – Бьюкенен упрямо наклонил голову, смотрит на царя исподлобья. – Все дело в том, что вы и ваш народ не едины в оценке способности людей, которым вы вверили ведение войны, – заговорил Бьюкенен не о самом главном, а о том, о чем кричат русские газеты. – В этом смысле между вами и народом стена взаимного непонимания. Народ судит об этих людях с железной логичностью – столько на фронте потеряно жизней, а успеха нет. В стране ощущается жестокий продовольственный кризис… – Заметив, что царь согласно кивнул головой, Бьюкенен умолк.
– Вы забыли еще железнодорожную разруху, – с чуть приметной усмешкой сказал царь и спросил – И что же, по-вашему, следует сделать, чтобы на фронте появились успехи, в магазинах хлеб, а на транспорте порядок?
– Сам я рекомендаций дать не могу, не способен. – Сейчас Бьюкенен тоже следует указанию Лондона: в наиболее резких моментах ссылаться на русское общественное мнение. – Но, если судить по вашей прессе, народ ваш хочет одного – сильного правительства, которое могло бы победно завершить войну.
– Я уже усилил правительство. – Бьюкенен увидел, что царь снова раздражен. Но нужно было доводить разговор до конца.
– Вы, ваше величество, так часто последнее время меняете членов правительства, что их трудно даже запомнить. России необходимо созданное вами твердое правительство. Это сразу вернуло бы вам доверие народа, которое вы имели в начале войны, и тогда впереди у всех нас уверенная победа. – Бьюкенен замер, слыша стук собственного сердца, – сказано почти все…
Николай сделал движение, будто хотел встать, но только выпрямился в кресле, одернул гимнастерку и, чеканя слова, сказал:
– По-вашему, я должен приобрести доверие своего народа? А может быть, он должен приобрести мое доверие?
– И то и другое, ваше величество, – поспешно ответил Бьюкенен и снова замер, ожидая взрыва, который оборвет разговор. Но царь молчал, слепо смотря в сторону. Бьюкенен выждал еще немного и сказал – Поймите меня правильно, ваше величество, стены между вами и народом воздвигают германцы. Это им так же необходимо, как раздоры между нами, союзниками.
– Да, да, ваше величество, у Германии есть в России и возле вас верные ей люди, ее агенты. Они косвенно влияют на ее величество и прямо на других лиц в отношении рекомендации на государственные посты различных бездарностей. Ведь не случайно же в народе говорят, что ее величество работает в интересах Германии.
– Это гнусная инсинуация, – произнес Николай, и глаза его сверкнули гневом.
– Конечно! Конечно! – заторопился Бьюкенен. – И тем же германским агентам нужно, чтобы эту инсинуацию люди повторяли, и основания для правдоподобности инсинуации создали те же немецкие агенты.
– Кандидатов на высокие посты выбираю я сам, – вдруг заявил царь.
– Но вы физически не можете знать всех возникающих кандидатов, – тихо и сочувственно сказал Бьюкенен. – Ну как мог, например, стать министром внутренних дел Протопопов? Пока он министр, разлад между вами и народом, между вами и Думой будет усугубляться. Ну как может питать доверие народ или Дума к министру, который поменял общественную деятельность на карьеру, изменив своей партии, пославшей его в Думу, который тайно встречался с германским агентом в Стокгольме, вся деятельность которого на посту министра пахнет содействием Германии. – Бьюкенен умолк, весь сжался – теперь он сказал все. Поднял взгляд и увидел невероятное – царь смотрел на него с задумчивой улыбкой. Боже, чему он может сейчас улыбаться? А царь просто вспомнил свой утренний разговор с женой, предсказавшей атаку Быокенена на Протопопова. «Какая же она у меня умница», – думал он сейчас. Воспользовавшись тем, что посол замолчал, Николай сказал, резко повысив голос:
– Протопопов не является германофилом. Вы сами, сэр Бьюкенен, подхватили и эту инсинуацию, распространяемую теми самыми немецкими агентами, о которых вы изволили здесь говорить. Стокгольмская история раздута любителями этим заниматься. И вообще, разрешите все-таки мне самому выбирать своих министров.
Бьюкенен покорно склонил голову. Он понял: больше эту тему трогать нельзя и, пока царь не оборвал аудиенцию, следовало перейти к последней теме…
– Ваше величество, разрешите мне сказать все, тем более что мне осталось сказать наиболее важное, – сказал он, не подними головы.
Николай чуть кивнул, смотря на Бьюкенена недобро сузившимися глазами.
– Думаете ли вы, ваше величество, об угрозе революции? – Бьюкенен не отрываясь смотрел в глаза монарха. – Знаете ли вы, что на страшном языке революции говорят уже повсеместно? Но что самое страшное – это проникло и в армию. Страшно подумать, как могут дальше развиваться эти события. Кто защитит вашу семью, если развяжутся инстинкты толпы? Люди, знающие положение лучше меня, говорят, что революцию сейчас может подавить только армия.
– Что-то мне непонятно – то вы говорите, что в армии революция, и в то же время армия должна подавлять революцию. И вообще мне кажется, вы преувеличиваете эту опасность, – совершенно спокойно заключил Николай и встал, одергивая суконную гимнастерку.
Расчет вызвать у царя тревогу перед революцией, а значит, действия, не оправдался. Царь разговаривать на эту тему не стал…
В дневниковой записи Бьюкенена об этой встрече с царем он рисует себя эдаким ангелом-хранителем русской монархии. В ней и следа нет главного направления разговора – разведки царя как единственной оставшейся в России реальной силы, способной снова сделать активным русский фронт против Германии. Это, и только это, волновало тогда английского посла…
Но то, что царь был действительно возмущен Быокененом, можно установить по одному очень серьезному факту. У Бьюкенена в царской семье, как мы знаем, был свой преданный человек – великий князь Николай Михайлович. Через него посол знал все о жизни Романовых. Кроме того, Бьюкенен не раз использовал великого князя для влияния на царя в определенном, нужном Англии направлении. Как раз за неделю до визита к царю Бьюкенен имел встречу с Николаем Михайловичем, и они сговорились, что великий князь до встречи посла с царем тоже произведет соответствующий нажим н монарха, что, очевидно, и было сделано, так как спустя два дня после своей аудиенции у царя Бьюкенен получил следующую записку от великого князя:
«Первое (14.1.1917 г.).
Для вас одного.
Дорогой посол!
Я получил повеление от его величества императора удалиться на два месяца в свое Крушевское имение (близ Херсона).
До свидания и всего хорошего.
Да здравствует Англия и да здравствует Россия!
Сердечно вам преданный Николай М.».
Так Бьюкенен накануне революции лишился своего очень важного помощника. А до полного краха русской монархии оставалось меньше двух месяцев…
ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ
Может создаться впечатление, будто русский царь опасности революции не понимал, а поэтому и вся российская власть в этом направлении бездействовала. Это не так. Первая русская революция 1905 года стала для царя грозным уроком, и мы знаем, что он, оберегая трон и монархию, проявил тогда и решимость и беспощадность, по праву заслужив звание Николай Кровавый. Но у него, очевидно, возникла тогда и уверенность, что достаточно иметь хорошего министра внутренних дел и решительно действующую жандармерию и можно покончить с любой смутой. А эта уверенность помешала ему разобраться, что угроза новой революции во сто крат опасней, потому что она впитала в себя силу и гнев всего народа, поднятого на борьбу великой правдой большевиков.
Жандармский генерал Курлов, отличившийся как безудержный лихоимщик и беспощадный каратель первой революции, в 1917 году сбежал в Германию и затем опубликовал там немало воспоминаний о своей верной службе царю. В одном из них он пытается анализировать позицию царя в отношении революции… «Государь, – пишет он, – находился в трагическом неведении о масштабе опасности, созданной на этот раз очень сильной политической партией большевиков, сумевших проникнуть буквально во все поры общества. Уводило его от революции еще и то, что лица, отвечавшие за порядок в государстве и охранение монархии, докладывали ему то, что было на поверхности, что муссировалось газетами и в слухах, и тогда внимание государя отвлекалось то Родзянко с его в общем безопасными идеями, то интригами в дворцовых кругах, то какими-нибудь узковедомственными делами. И еще одно – у него сохранилось наивное представление, что все призванные им к власти лица делают каждый свое дело, а значит, все идет как надо… А мы в это время, засучив рукава и без перчаток, пытались гасить повсеместный подземный пожар, схожий с тем, как горят торфяные болота, когда огня не видно, а воздух накален… Я часто бывал в доме на Александровском – там круглосуточно шла напряженная работа, там все было похоже на фронт, и петроградские тюрьмы были забиты пленными с этого фронта, так что петроградские большевики не могут пожаловаться, что мы были к ним невнимательны, и не случайна их ярость к одному слову «жандарм»…»
Мрачный дом на углу Александровского проспекта и Мыт-нинской набережной, что возле Биржевого моста, официально именовался «Отделение по охранению общественной безопасности и порядка Петроградского градоначальства и столичной полиции». Коротко – петроградская охранка. Здесь был центр борьбы царской власти с революционным Питером.
