Текст книги "Демоны Олимпа: Мой дорогой злодей (СИ)"

Автор книги: Валентина Зайцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 23 страниц)

Глава 28

Аня

– Я не совсем понимаю, Аня, – Александр Викторович Дроздов хмуро разглядывал мою работу. – Ты всегда была одной из лучших на курсе. Лариса Павловна, честно говоря, тоже в замешательстве. Что произошло?

Я опустила голову, стараясь не встречаться с ним взглядом. Я и без зеркала прекрасно знала, как паршиво выгляжу сегодня: бледная, синяки под глазами от бессонной ночи, опухшее лицо.

– Я просто не успела дописать реферат по истории, – пробормотала я. Голос звучал сипло, и скрывать это было бесполезно. – Навалилось всё разом. Обычно я лучше справляюсь, извините.

Александр Викторович отложил мою работу на стопку чужих бумаг:

– Тебе нужно зайти к Маргарите Григорьевне в учебную часть.

Я резко подняла голову:

– Нет, что вы! Я просто... плохо себя чувствую. Обычные женские дела, понимаете? Ничего страшного.

Это была отговорка, но сработала безупречно. Александр Викторович едва заметно поморщился, смутившись:

– Ладно. Тебе нужно умыться?

Если бы я согласилась пойти, меня бы точно заставили объясняться, почему я выгляжу так, будто меня переехал грузовик. Поэтому я просто кивнула, забрала свои вещи и практически выскочила из кабинета.

В дамской комнате я первым делом прислонилась лбом к холодному зеркалу. Вчерашние слёзы давно высохли, но следы моего позора остались: тёмные круги под глазами, растрёпанные волосы, бледные, искусанные губы. Я достала из сумочки пудреницу, попыталась хоть немного привести себя в порядок, но пальцы так сильно дрожали, что зеркальце выскользнуло из рук и со звоном ударилось о кафельный пол.

Один из крупных осколков отлетел прямо к моей обуви.

Я нагнулась, подняла стекляшку и сжала её в ладони. Острый край врезался в кожу, но боль от пореза была ничем по сравнению с той тупой, всепоглощающей тоской, что разрывала меня изнутри. Я прижала пудреницу к груди, чувствуя, как сердце колотится где-то в самом горле.

«Забудь, – приказала я себе, тяжело дыша. – Ты не должна показывать свою слабость. Ни перед кем из них».

Я обмыла прохладной водой лицо, убрала волосы в строгий хвост и аккуратно спрятала осколок в карман пиджака. Нужно было держаться.

Обед и ужин я пропустила, потому что меньше всего на свете хотела пересечься с Глебом в столовой. Но побег не мог продолжаться вечно – в конце дня мне всё равно нужно было подписать обходной лист у коменданта.

Когда я подошла к нужной двери в Южном корпусе, мои ноги были словно из ваты. Я перевела дух, натянула на себя максимально равнодушную маску и толкнула дверь.

Глеб сидел за большим письменным столом, наклонившись над какими-то документами. Услышав щелчок замка, он поднял голову, и его голубые глаза мгновенно впились в меня.

На его лице всё ещё виднелись следы нашей вчерашней драки: рассеченная губа, синяк на скуле, который он даже не пытался скрыть. При виде этих ссадин внутри всё сжалось, но я заставила себя сделать глубокий вдох.

Глеб медленно выпрямился, и его плечи напряглись.

– Аня, – глухо произнёс он, прокашлявшись. – Ты пришла.

Я не стала подходить ближе. Шагнула к столу, положила перед ним лист бумаги и тут же отступила на два шага назад.

– Подпиши. Это от Маргариты Григорьевны.

Он даже не взглянул на документ. Вектор его взгляда был направлен исключительно на меня.

– Твоя следующая проверка у медсестры? У тебя совсем нет вида...

– Мне всё равно, – перебила я, подняв подбородок. Мой взгляд упал на верхнюю полку шкафа у него за спиной – туда, где раньше стояла та самая камера. Внутри всё снова закипело. – Где флешка, Глеб?

– Насчёт этого... – он поднялся из-за стола и сделала шаг в мою сторону, но я тут же отшагнула назад. Глеб замер, поймав мой ледяной взгляд. – Её больше нет у Белых. Я забрал её из сейфа.

– Прекрасно, – я сжала лямку сумки так, что побелели костяшки. – Отдай её мне.

– Она у Гены, – признался он, понизив голос. – Я должен выкупить её обратно. Мне нужно всего пара дней, Аня. Пожалуйста. Дай мне пару дней, и я всё улажу.

Я едва не рассмеялась от этой абсурдной просьбы. В его голосе звучала такая отчаянная, почти детская мольба, что мне стало тошно.

– Ты совсем сошёл с ума? – прошептала я, ощущая, как горло перехватывает сухой спазм. – Ты реально думаешь, что если ты вернёшь мне этот кусок пластмассы, всё станет как прежде? Ты не понимаешь, что ты сделал?

Глеб шагнул вперёд, его глаза вспыхнули:

– Я сделал это несколько месяцев назад, Аня! Ты бы уничтожила меня тогда, если бы у тебя была такая возможность! А сейчас... сейчас всё по-другому!

– Ничего не по-другому! – рявкнула я, ощущая, как на глаза снова наворачиваются слёзы ярости. – Ты всё тот же эгоистичный, избалованный мажор, каким был всегда! Только теперь ставки стали выше. Даже тогда... даже тогда ты не смел втягивать мою семью в свои грязные разборки! Это не просто предательство, Глеб. Это мерзость. Я верила тебе! Я доверяла тебе так, как никому в своей жизни!

– Ты ошибаешься! – его челюсти сжались. – Я докажу тебе, что ты ошибаешься! Я верну запись и уничтожу её у тебя на глазах!

– И что потом?! – я всплеснула руками. – Ты думаешь, я после этого прибегу к тебе в постель?! Насколько идиотом нужно быть, чтобы верить в это?!

Глеб сократил расстояние между нами в два быстрых шага. Прежде чем я успела среагировать, он подошёл вплотную, схватил меня за запястье и прижал руку к своей груди. В его глазах бушевал такой шторм, что у меня перехватило дыхание.

– Пусти! – я попыталась вырваться, но его хватка была железной. – Отпусти меня, Вилков!

– Заткнись и послушай! – рявкнул он, и в его голосе прорезались опасные, властные нотки. – Ты режешь себя своими же собственными мыслями! Что у тебя в кармане, Аня?!

Он с силой рванул меня к себе и второй рукой выудил из моего пиджака тот самый стеклянный осколок от пудреницы, который я подобрала в туалете.

Я застыла. Сердце колотилось в ребра, как безумное.

– Ты думаешь, я не вижу, как тебе больно?! – выкрикнул он, разжимая мою ладонь и вкладывая стекляшку мне прямо в пальцы, после чего сам расстегнул верхнюю пуговицу своей рубашки. – На! Режь меня! Если тебе станет легче – ударь! Ударь ещё раз!

– Я не такая, как ты, – выцедила я сквозь зубы, с силой вырывая руку из его пальцев. Осколок упал на пол и со звоном отлетел в угол. – Я не причиняю боль тем, кого... кто мне дорог.

Глеб посмотрел на меня с непередаваемой горечью.

– Если ты думаешь, что я просто уйду в сторону и позволю тебе уничтожить себя из-за этой ошибки – ты ошибаешься, – чеканя каждое слово, произнёс он. – Пойдёшь к директору Белых? Жалуйся. Скажи ему, что я переспал со студенткой.

– Ты бредишь, – я покачала головой, отступая к двери.

– Расскажешь всё «Демонам»? – продолжал он, наступая на меня. – Расскажи Тасе, Карине, Тимуру, моему брату... Расскажи всем! Думаешь, меня это остановит? Да мне плевать на них на всех!

Я упёрлась спиной в закрытую дверь. Глеб подошёл вплотную, обоими руками упёрся в косяк по обе стороны от моей головы, заперев меня в ловушку. От него пахло знакомым парфюмом и той самой опасной страстью, которая всегда сводила меня с ума.

– Скажи, что мне сделать, чтобы ты перестала меня ненавидеть? – тихо, с надрывом спросил он.

Я выпрямилась, прямо встречая его горячий взгляд:

– Подпиши бумагу, Вилков. И дай мне уйти.

Он резко развернулся, подошёл к столу, схватил ручку и размашисто расписался на листе. Затем швырнул документ мне в руки.

– Держи, – выдохнул он.

Я сжала лист и уже взялась за дверную ручку, когда он вдруг произнёс совершенно другим голосом – тихим, рваным и отчаянным:

– Я люблю тебя.

Я замерла. Рука на дверной ручке дрогнула.

– Не говори глупостей, – прошептала я, не оборачиваясь.

– Я в жизни никому этого не говорил, – продолжал он, и я слышала, как тяжело он дышит за моей спиной. – Только матери. И тебе. И если ты думаешь, что я говорю это ради того, чтобы выпросить твое прощение, ты ошибаешься. Я действительно люблю тебя, Аня. И я скорее пойду ко дну, чем позволяю тебе уйти из моей жизни.

В комнате повисла оглушительная, густая тишина. Моё сердце билось так сильно, что больно отдавало в ушах. Я не знала, верить ему или нет. Извиняется ли он за видео, за то, что сдал его Гене, или за то, что вообще появился в моей жизни?

Я так и не получила ответа.

Я просто дёрнула дверную ручку и выбежала в коридор так быстро, как только могли нести меня мои дрожащие ноги.

* * *

– Рога всё ещё недостаточно шикарные, – произнесла Карина, поправляя оправой очков сползающую на нос дужку. – Мне кажется, их нужно сделать чуть остроконечнее. И изгиб добавить!

Тася задумчиво постучала пальцем по подбородку, разглядывая огромную заготовку из папье-маше, которую мы сооружали в центре комнаты.

– И более изогнутыми, да? Подожди, дай я ещё раз посмотрю на эскиз.

Девочки сгрудились вокруг ноутбука Карины, обсуждая мелкие детали казачьей папахи – символа нашего Заречья. А я тем временем продолжала накладывать слой за слоем: вымоченная в клейстере газетная бумага, разглаживание пальцами, опять бумага, опять клей. Простой, механический процесс. В каком-то смысле это успокаивало – почти так же, как вязание.

– Ох, мамочки, – вздохнула Карина, потирая затекшую шею. – Тяжело-то как! Разве четвёртый «Демон» не должен нам помогать?

При упоминании Глеба у меня внутри всё сжалось. Я постаралась сделать вид, что полностью поглощена работой.

Тася фыркнула:

– Ну конечно! Он заглянет ровно на пять минут, чтобы вставить свои пять копеек и критически покритиковать наш дизайн, а всю чёрную работу оставит нам.

Каркас фигуры был уже практически готов – три массивные секции. Здесь, в подземном подвале – нашем Бункере, – потолок был слишком низким, чтобы собрать гиганта в полный рост. Сама папаха получилась размером почти с капот от «Лады», так что нам пришлось расчистить пол-комнаты и сдвинуть всю мебель к стенам. Сырой подвальный воздух пропитался запахом клея и старой газетной бумаги, и нам приходилось каждые полчаса делать перерывы, чтобы подышать свежим воздухом на улице.

– А ты что думаешь, Ань? – спросила Тася, повернувшись ко мне.

Моим главным «вкладом» в этот арт-объект пока оставалось лишь то, что я бездумно намазывала клейстером очередную полоску «Комсомольской правды». Голова была абсолютно пустой, а на большее я оказалась просто не способна.

– Нормально получается, – вяло пробормотала я.

– Так, всё! – Карина с громким щелчком захлопнула крышку ноутбука и уставилась на меня. – Нам нужно поговорить.

– О чём? – переспросила я, не поднимая глаз.

Тася упёрла руки в бока:

– О том, что с тобой происходит последние дни! Ты ходишь как пыльным мешком ударенная. То есть... когда ты не плачешь и не делаешь вид, будто мы ничего не замечаем. Что-то случилось, Аня. И это что-то очень серьёзное.

Карина вздохнула:

– Мы думали, ты сама захочешь поделиться, когда будешь готова. Но ты молчишь.

Тася присела рядом со мной прямо на пыльный пол и мягко положила ладонь мне на спину. Наклонившись ближе, она тихо прошептала:

– Пожалуйста, расскажи нам, Анечка. Что произошло? Тебе станет легче, правда.

Плечи у меня бессильно опустились. Я провела испачканным в клейстере пальцем по щетине кисти.

– Я не могу...

– Почему? – настойчиво спросила Карина, садясь с другой стороны. – Это из-за того... ну, из-за того, что я тогда наговорила? Я была дурой, Ань, честно! Но сейчас я правда хочу помочь. Нам можно доверить всё что угодно.

– Всё что угодно, – эхом подтвердила Тася.

Я покачала головой:

– Только не это.

На мгновение в подвале повисла тишина. Я лишь стискивала пальцы, ощущая, как липкий клей засыхает на коже тугой плёнкой.

– Это из-за того парня, да? – осторожно предположила Карина, лёгким толчком плеча задев моё. – Из-за того, кого мы бы не одобрили?

Я согнула кисть и тяжело, рвано вздохнула:

– Я просто не могу сейчас об этом говорить.

В глазах Таси отразилось полное замешательство:

– О ком «об этом»?

Я наконец подняла на неё взгляд. Не знаю, какое выражение было у меня на лице, но Тася внезапно поседела в лице.

– Ох, Анечка... – выдохнула она.

Я искренне думала, что у меня больше не осталось слёз. Но они снова подступили к глазам – горячие, обжигающие, полные стыда и отчаянной, тупой боли.

– Эй-эй, ну ты чего, – Тася тут же притянула меня к себе, обняла за плечи и уткнулась подбородком в мои волосы. – Ну-ка перестань. Что бы там ни было, ты точно ни в чём не виновата!

– Нет, виновата... – зарыдала я прямо ей в плечо, понимая, насколько глупо и беспомощно выгляжу. – Я такая дура, Тась... Какая же я дура!

– Не смей так говорить! – строго перебила Карина.

– Нет, дура! – я вытерла слезы кулаком и сделала глубокий, судорожный вдох, пытаясь взять себя в руки.

Вот она, суровая правда. У Глеба Вилкова есть своя натура, и я знала её с самого начала. Я прекрасно понимала, на что он способен. Вдруг он соврал про флешку и про Гену? Вдруг эта запись уже гуляет по рукам, и завтра моему отцу позвонят с Законодательного Собрания? Вдруг всё это – просто очередной хитрый ход, чтобы прижать меня к стене и заставить плясать под его дудку?

Но даже если он говорит правду... лучше от этого не становится. Если он действительно изменился, если я каким-то образом стала для него важна, и он правда хочет удалить эту запись – это значит лишь то, что я проиграла. Я впустила его к себе в душу. Я позволила себе полюбить его, прекрасно зная, что он настоящий злодей.

Самая большая проблема была вовсе не в том, что я не могу верить Глебу.

Самая большая проблема заключалась в том, что я перестала верить сама себе.

Обессилев, я опустила голову Тасе на колени и уставилась в одну точку на недоделанной папахе.

– Как вы думаете... можно ли любить человека и при этом продолжать причинять ему боль?

Карина задумчиво хмыкнула:

– В каком смысле?

– Ну... если кто-то сделал тебе очень больно. Очень. А потом приходит и говорит, что любит тебя... Ты ведь не поверишь ему, правда?

Тася запустила пальцы в мои волосы, гладя их от корней до самых кончиков:

– Ну... Я верю Максиму, когда он говорит, что любит меня.

Я закрыла глаза и горько усмехнулась:

– Это другое, Тась. Ваша авария была случайностью. Максим не хотел причинить тебе вред.

– Да, – согласилась она, накручивая прядь моих волос на палец. – Но он хотел угнать ту машину. Он хотел втянуть меня в эту авантюру. Он просто не понимал, чем всё может закончиться.

– А если бы он сделал это снова? – спросила я, хотя сама понимала, что сравниваю несравнимые вещи.

– Сивов никогда больше не поставит меня в такое положение, – твёрдо ответила Тася. – Он скорее жизнь отдаст, чем допустит подобное.

– Вот видишь! – я резко села и уставилась на неё. – Вот это и есть любовь! Она не появляется вдруг, после того как тебя смешали с грязью! Максим любил тебя, наверное, ещё с самого детства!

Тася нахмурилась, но ответить не успела – вмешалась Карина:

– Не знаю, насколько это справедливо, Ань. Мне кажется, каждый любит по-своему. И каждый проходит этот путь с той скоростью, на которую способен.

– Здорово, – саркастично буркнула я. – То есть Тасе досталась нормальная, настоящая любовь, а мне – какая-то подделка с вещевого рынка?

Я горько ухмыльнулась, признавая очевидное:

– Хотя... похоже, только на такую подделку я и способна.

– Значит, этот парень сделал что-то действительно ужасное? – догадалась Карина. – И теперь пытается тебя вернуть?

Я качнула головой, чувствуя, как подступает тошнота:

– Не знаю... Он говорит, что хочет всё «исправить». Как будто можно просто взмахнуть волшебной палочкой и сделать вид, будто ничего не было.

Я вовремя осеклась, чтобы не выдать лишнего. Наговорить подругам лишнего сейчас было бы роковой ошибкой. Мне хватало каши в собственной голове, и меньше всего хотелось, чтобы они добивали меня правильными нотациями.

– Я не знаю, кто этот парень, – Тася заправила мне прядь волос за ухо и заглянула в глаза. – Но я знаю тебя, Аня... И иногда мне кажется, будто ты сама себя убедила в том, что не заслуживаешь ничего хорошего.

– Ты слишком строга к себе, Виноградова, – мягко поддержала её Карина, сжав мою ладонь. – Помнишь, что ты мне говорила тогда, в начале года? Это было жёстко. Но со временем я поняла: ты просто притворяешься бронированной. Ты создаёшь вид, будто выдержишь любой удар. Но быть сильной не значит не иметь чувств.

Тася подбирала слова очень осторожно:

– Если этот человек сделал что-то непростительное, ты заслуживаешь лучшего. И меня правда пугает, что я до сих пор не услышала от тебя главного. Ты заслуживаешь счастья, Ань. Ты ведь знаешь это?

– А если... если он действительно сделал это? – я шмыгнула носом, сдерживая подступающие слёзы. – Что это говорит обо мне? Если самый худший человек на свете сумел заставить меня чувствовать себя так, как никто никогда не заставлял? Это значит, что я слабая? Что я легкомысленная дура?

Девочки переглянулись.

– Нет, – твёрдо сказала Тася. – Это говорит лишь о том, что люди не бывают только черными или белыми. Максим тоже далеко не святой. Тимур – гиперопекающий чурбан. Карина – жуткая зануда.

– Эй! – возмутилась Карина, но Тася лишь тряхнула меня за плечи:

– А ты – гораздо больше, чем просто строгая папина дочка, Аня Виноградова! Если в этом парне действительно есть хоть что-то хорошее, и ты сумела это разглядеть и полюбить... я не думаю, что это делает тебя слабой.

– По-моему, это делает тебя удивительной, – с мягкой улыбкой добавила Карина.

Я молчала. Я не могла спросить их напрямую: «А если Глеб Вилков – просто избалованный, манипулятивный эгоист? Можно ли верить хоть одному его слову?»

Потому что, если всё это окажется очередным обманом, если его план заключался лишь в том, чтобы растоптать меня, заставить усомниться в себе и возненавидеть всё, что мне дорого... что ж, тогда у него это отлично получилось.

Моим подругам нужно было верить в любовь, в исправление и в счастливый конец.

Но я знала жизнь слишком хорошо.

Для таких, как я, счастливых концов не бывает. Бывает только боль.

* * *

Каждый раз, когда я закрывала глаза, меня накрывала липкая волна лихорадочного страха. Заснуть так и не удалось. Чтобы хоть как-то отвлечься и занять дрожащие руки, я села довязывать шарф для своего брата Кирилла. Из-за пряжи с добавлением блестящей люрексовой нити он получался невероятно пушистым – переливался всеми цветами радуги. Наверное, это была лучшая вещь из всех, что я когда-либо вязала. Наблюдая за тем, как петелька за петелькой ложится в ровный рисунок, я хотя бы на пару минут забывала о том кошмаре, в который превратилась моя жизнь.

Тихий писк телефона мгновенно развеял этот хрупкий покой.

На экране высветилось сообщение с незнакомого номера. Но инициалы я узнала сразу.

Г: Приходи к клубу.

Г: Это насчёт видео.

Удушливая тяжесть вновь сдавила грудь. Сердце заколотилось о рёбра, как пойманная птица. На часах было чуть больше трёх ночи – самое глухое время, когда нормальные люди спят, а клуб уже давно закрыт. Вылезать из тёплой постели, сбегать из общежития и ехать на закрытую городскую окраину было верхом глупости.

Именно это я и твердила себе, пока натягивала джинсы, свитер и нащупывала в темноте куртку. Пальцы дрожали так сильно, что я еле застегнула молнию. Из всей стопки готовых вещей я наугад сгребла самый тёплый шарф и выскочила за дверь.

Это было безумием. Чистой воды безумием. Но у меня и без того хватало поводов для сожалений, чтобы добавить к ним ещё и упущенный шанс выкупить эту чёртову флешку.

На улице стоял плотный, пронизывающий до костей холод. В воздухе завис густой туман, и выдыхаемый пар вырывался изо рта белыми клубами. Территория Академии казалась вымершей. Покрытая инеем трава хрустела под подошвами моих ботинок, пока я пробиралась к парковке.

Заведя машину, мне пришлось пару минут подождать, пока печка хоть немного прогреет лобовое стекло и сойдёт иней. По дороге через спящий город я сто раз пожалела, что не сказала ничего Тасе и Карине. Нужно было хотя бы скинуть им геолокацию на всякий случай. Я не чувствовала себя в такой одинокой и беспомощной изоляции уже очень, очень давно.

Когда я въехала на улицу, ведущую к клубу, в груди всё окончательно сжалось. Вокруг – ни души, только редкие тусклые фонари да далёкие огни Зареченского корпуса на горизонте.

Я припарковалась через дорогу и замерла на месте, стиснув руль. Дышать было трудно. Наклонив голову к груди, я попыталась сделать глубокий вдох и только тут сообразила, какой именно шарф сгоряча захватила из комнаты.

Из горла вырвался нервный, тихий смешок.

Это был шарф Глеба. Тот самый, который я связала для него прошлым летом. Я взялась за него спонтанно, просто чтобы поднять ему настроение после очередной тяжёлой ссоры с отцом. Мы тогда сидели у меня, ели китайскую лапшу из коробочек и смотрели какой-то глупый сериал, и Глеб всё жаловался на скучные цвета нашей формы. В ту же ночь я вылезла из постели, достала спицы и решила связать ему что-то особенное – ярко-зелёное с чёрным. Чёрный символ увядания и застоя, а зелёный – жизни и перерождения. В тот момент мне это казалось невероятно глубоким и романтичным жестом.

Конечно, когда я закончила, шарф выглядел кривовато. Но для него он был идеальным.

А сейчас я искренне жалела, что не сожгла его вместе с воспоминаниями.

Едва я вышла из машины, как колкий ночной ветер больно ударил по щекам. Пересекая проезжую часть, я вглядывалась в полумрак у входа в «Аид». Клуб выглядел абсолютно тёмным и вымершим. И только повернув за угол, я увидела его.

Машина Глеба стояла прямо у обочины. Сам он сидел на капоте, откинувшись назад и запрокинув голову, и делал долгий глоток прямо из горлышка тёмной бутылки. Я поплотнее запахнула куртку, спрятала подбородок в шарф и медленно пошла к нему, не сводя глаз с темной фигуры.

Подойдя ближе, я разглядела его как следует. Несмотря на холод, на нём были только потертые джинсы и старая, полинявшая худи. Челюсть дергалась, когда он сглатывал обжигающий алкоголь. Выглядел Глеб невероятно измождённым – глаза покраснели, а взгляд казался мутным и отстранённым.

Мы молча смотрели друг на друга несколько бесконечных секунд. В воздухе висело то редкое, резкое напряжение, от которого закладывает уши.

– Я не смог её найти, – первым нарушил тишину Глеб. Голос у него был сиплым.

Я молчала. Он опустил взгляд на бутылку в своих руках, а у меня внутри всё перевернулось.

– Я искал! – его голос сорвался на рычание, он судорожно провела ладонью по волосам, опустив плечи. – Я перерыл всё! Клуб огромный, там сотни занычек... Мне потребовались бы недели, чтобы проверить каждый угол. А недель у меня нет. – Он криво, с горькой ухмылкой уставился на меня. – Гена должен был приехать за ней сегодня ночью, забрать из клуба. И я ничего не смог бы сделать, чтобы его остановить. Я перерыл всё и в его кабинете. Но найти не смог. Но я точно знаю, что флешку он спрятал в клубе.

Я почувствовала, как пересохло во рту.

– Кто такой Гена? Ты не первый раз о нем говоришь.

– Неважно, – Глеб облизнул губы. Губы у него были сухими и потрескавшимися. – Дело не в нём. Дело во мне. – Порыв ветра растрепал его светлые волосы, бросив их на глаза. – Я просто хотел, чтобы ты знала... Ты – единственное светлое, что было в моей жизни, Аня. Всё остальное – сплошной мусор. Моя семья, Белых, Гена... Всё вокруг превращается в дрянь. Но ты... ты была единственной, ради кого стоило стараться. И я всё испортил.

Он наконец поднял на меня взгляд. В его глазах стояла такая отчаянная, мёртвая тоска, что у меня пресеклось дыхание.

– Я всё испортил, Аня.

– Глеб... – я попыталась сделать вдох, но лёгкие будто обожгло морозом. Сжав кулаки на груди, я сделала шаг к нему. – Ещё есть время! Я могу помочь. Мы привлечём «Демонов», мы можем...

– Бесполезно, – перебил он меня, мотнув головой. Похоже, он даже не слышал моих слов. – Похоже, кроме плавания и всей этой дряни, я больше ни на что не годен. Это моя суперсила, понимаешь? Я рушу всё, к чему прикасаюсь.

Он поднял бутылку коньяка, как будто произнося тост в адрес чего-то у меня за спиной.

Я обернулась, абсолютно потерянная, думая, что он совсем пьян и не соображает, что несёт.

И тут до меня дошло.

Оранжевый отсвет на ночном небе вовсе не был далёкими огнями Заречья.

Воздух был горячим не от печки моей машины.

И это был не туман.

Над аркой центрального входа в клуб «Аид» плясали языки яркого, бессовестного пламени. Густые клубы чёрного, ядовитого дыма валили из разбитых окон второго этажа, поднимаясь к самому небу тяжелой тучей. У меня опустились руки. Я стояла, открыв рот, и не могла вымолвить ни слова.

– Господи... – выдохнула я. – Что ты сделал?!

– Я знаю, о чём ты думаешь, – Глеб бесшумно подошёл ко мне со спины, не сводя глаз с огня, пожирающего крышу. Он сделал ещё один глубокий глоток. – Отец как-то брал меня с собой на банкет для силовиков. Пару лет назад. Ну, знаешь, стандартные генеральские посиделки, чтобы наладить полезные связи и получить парочку неприкосновенностей. И я тогда кое-что усвоил. Если знать, кому дать на лапу, то дежурная смена в МЧС соизволит принять вызов только через полчаса. А за полчаса здесь всё выгорит дотла.

В глубине горящего здания что-то с грохотом обрушилось. Взмыл столб искр.

Глеб молча протянул мне бутылку. Я механически взяла её, всё ещё отказываясь верить в происходящее. Взглянув на горлышко, я закинула голову и сделала один большой, жгучий глоток. Коньяк обжёг пищевод не хуже того пламени, что сейчас уничтожало клуб «Аид».

– Как долго? – спросила я. Голос звучал глухо и треснуто. – Через сколько они приедут?

Глеб посмотрел на огонь, в котором отражались отблески пламени.

– Минут через тридцать. Может, позже.

Я молчала. Поджог – это уголовка. Серьёзный срок. Я должна была испытывать шок, ужас, отвращение... Но вместо этого внутри была только звонкая, опустошающая пустота.

– Тебя же посадят, – тихо произнесла я. – Даже с связями твоего отца. Это же... минимум лет пять.

Глеб повернулся ко мне. В его глазах больше не было паники – только глубокое, спокойное смирение.

– Да и к чёрту, – он забрал у меня бутылку и снова приложился к ней, сделав долгий глоток. – Это моя последняя ставка, Ань. Последняя ва-банк.

Он допил остатки и передал пустую бутылку мне. Я молча засунула её в глубокий карман своей куртки.

– Это всё из-за меня? – тихо спросила я.

– Нет, – его голос прозвучал весомо и твёрдо. – Не только. Это ради нас обоих.

Где-то внутри здания с треском обвалилась несущая балка. Я сделала шаг назад от накатившего жара.

– Я не смогу сказать тебе «спасибо» за то, что ты решил мою проблему таким способом, – прошептала я.

– Я знаю, – он устало улыбнулся.

Я сделала шаг к нему, расстегнула свой шарф – тот самый, зелёно-чёрный, который вязала для него когда-то, – и аккуратно обернула его вокруг его открытой, замёрзшей шеи. Глеб стоял неподвижно, пока я расправляла мягкие концы пряжи у него на груди. Ода обновлению и бесконечному циклу перерождения.

За моей спиной догорал клуб «Аид». Вместе с ним в огне сгорали прошлые ошибки Глеба, его страхи, его компроматы и его будущее. Я не могла спасти его от следствия. Но я могла сделать так, чтобы этот жертвенный костёр был не напрасен.

– Я больше не буду причинять себе боль, – тихо сказала я, глядя ему прямо в глаза.

То, как он посмотрел на меня в этот момент – с немой, звенящей благодарностью и глубокой, почти болезненной нежностью, – сказало мне больше, чем любые слова.

– Иди, – прошептал он. – Тебе нельзя здесь быть, когда приедут пожарные.

Я развернулась и пошла к своей машине.

Его образ – высокий, одинокий силуэт на фоне бушующего пламени, в моём вязаном шарфе – навсегда въелся в мою память. И сколько бы времени ни прошло, я знала, что никогда не забуду эту ночь.

Ночь, когда я окончательно поняла: Глеб Вилков действительно меня любит.