Текст книги "Демоны Олимпа: Мой дорогой злодей (СИ)"

Автор книги: Валентина Зайцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)

– Черт возьми, Аня... – тяжело дыша, выдыхает он, падая на подушки.

Я медленно поднимаюсь выше, оставляя дорожку из нежных, горячих поцелуев на его животе. Я хочу, чтобы он понял: я сдержала слово. Признание, сделанное там, в подвале... я не буду использовать его против него. У меня и без того хватает причин на него злиться. Но он открыл эту тайну, потому что сам считает её своим главным проклятием. Поступком, который жжет его изнутри.

И если Глеб Вилков способен испытывать раскаяние – значит, он всё-таки человек. Человек, к которому я могу прикоснуться.

Его грудь тяжело вздымается, когда я приближаюсь к его лицу. Глеб бережно заправляет прядь моих волос за ухо: – Мне нужно пару минут, чтобы прийти в себя.

Его ладонь скользит по моему бедру, накрывая лаской, но я мягко отстраняюсь.

Он удивленно выгибает бровь: – Ты же еще не успокоилась.

Он слишком хорошо меня знает. Знает эту мою постоянную, сжигающую ненасытность.

– Я подумала... может, попробуем что-то другое? – предлагаю я, возвращаясь на постель.

Глеб мгновенно оживляется, его глаза вспыхивают: – Анальный?

Я тут же сдвигаю колени: – Что?! Нет!

Он разочарованно вздыхает: – И что тогда за «другое»?

Я опускаю ладонь ниже, легко касаясь самой себя: – Я хочу, чтобы ты прикоснулся ко мне губами.

Глеб издает короткий смешок без тени улыбки: – Я бы лучше выбрал первый вариант.

Я возмущенно уставилась на него: – В смысле?

– Я не ласкаю губамитам, – с нажимом произносит он, будто объясняет очевидное. – Не мой профиль.

Я сажусь на кровати, прикрываясь подушкой: – Ты серьезно?! Я постоянно делаю тебе приятно, а ты...

– И делаешь это отлично, пять баллов, – он лениво похлопывает меня по колену, но я тут же дергаюсь в сторону.

– И почему это «не твой профиль»?

Он раздраженно взъерошивает волосы: – Ты реально решила устроить из этого разборку?

– Я просто хочу понять!

– Мне не нравится, – пожимает он плечами. – Это странно.

У меня от возмущения перехватывает дыхание: – Ах, странно?! А то, чем занимаюсь я, по-твоему, прогулка по парку?!

– Я тебя не заставлял, – отрезает Глеб, следя за тем, как я поднимаюсь с кровати и тянусь к своему белью. – Ты сама этого хотела.

– Во-первых, – натягивая белье, чеканю я, – ты буквально вынудил меня в самый первый раз...

– Вынудил? – он приподнимает голову. – Тем, что просто был рядом и позволил тебе взять то, что ты хотела?

– А во-вторых, – игнорирую я его реплику, – если ты не собираешься доводить меня до финала, я с таким же успехом могу уйти к себе в комнату и разобраться с этим сама!

Я хватаю с пола джинсы и футболку, а в голове ураганом крутятся его слова. Слишком эгоистично!

– Надо было сразу догадаться, что ты слишком самовлюблен, чтобы думать о комфорте девушки. Вот в чем твой брат от тебя кардинально отличается!

Глеб резко садится на кровати, его глаза наливаются яростью: – Что ты сейчас, блин, сказала?

– Сергей, – безжалостно продолжаю я, несмотря на мороз по коже от его тона. – Он невероятно чуткий и внимательный. Всегда заботится о том, чтобы девушке было хорошо.

– Ну, как говорится, – с ядовитой улыбкой выплевывает Глеб, – каждому свое.

Я фыркаю, не намереваясь слушать этот детский лепет: – Знаешь что, Вилков? Хочешь анального секса? – Я делаю широкое движение руками. – Пошел ты! Ты же у нас главный эгоист в этой академии.

Он медленно садится и пару раз иронично хлопает в ладоши: – Очень остроумно, Виноградова.

Качая головой, я влезаю в кроссовки, даже не завязывая шнурки: – Ты просто невыносим.

– А ты просто не умеешь останавливаться, – бросает он, откидываясь назад на матрас.

Его слова бьют не хуже пощечины. К глазу подступают жгучие слезы.

– Пошел ты, Глеб.

Он вздрагивает от интонации в моем голосе, но не делает ни единой попытки меня остановить, пока я выбегаю из его квартиры. Меньше всего на свете я хочу, чтобы он видел мои слезы. Я-то думала, между нами вспыхнуло хоть какое-то взаимопонимание.

Оказывается, мне просто показалось.

Глава 17

Сергей

– Вилков, – Белых отрывается от пухлой папки, лежащей на столе. – Садись.

Будучи учеником, я провёл в кабинете директора немало времени. Сколько мучительных, тягучих нотаций и воспитательных бесед выслушано вот в этом самом кресле! Странное чувство – снова сидеть здесь, погружаясь в мягкую кожу и разглядывая через вычурный, покрытый резьбой стол недовольную физиономию Алексея Владимировича.

Но, пожалуй, ещё никогда я не ощущал себя настолько не в своей тарелке.

Бояться Белых я не боялся, но в его руках сейчас находилось куда больше моего будущего, чем мне бы того хотелось. Потому я и подчинился без лишних споров. В конце концов, это не так уж и больно – особенно если вспомнить, как всего пару недель назад я в этом самом кабинете ласкал Аню Виноградову прямо на столе.

Съешь, старый хрен.

Директор тяжело вздыхает и поворачивается к металлическому сейфу. Едва он открывает дверцу, глазам открывается ровный ряд бумажных дел с аккуратными ярлычками. Алексей Владимирович быстро перебирает их, задвигает нужную папку до мягкого щелчка и отпирает соседнее отделение. На серебристом ключе, торчащем из замочной скважины, пошатывается изящная шелковая кисточка – прямо как на книжной закладке.

Директор Белых до сих пор предпочитает бумажный документооборот.

Старый консерватор.

В прошлый раз, перед тем как вызвать сюда Аню, я пытался ковыряться в его компьютере – искал хоть какой-то компромат: липовые пожертвования, взятки, финансовые махинации. Зацепился бы за любую зацепку! Но искал я явно не там. Белых – человек старой закалки. Этот ископаемый дед, поди, и от собственной электронной почты пароль восстановить не сможет. Надо было сразу догадаться.

– По закону я обязан регулярно отправлять отчеты в уголовно-исполнительную инспекцию, – вещает Белых, поправляя очки на переносице. – Тренер говорит, что ты отлично справляешься: находишь общий язык со студентами, выполняешь учебную программу, не уклоняешься от поручений. – Он строго смотрит поверх очков. – Комендант Андрей Дмитриевич тоже ничего плохого не докладывал. Что, признаться, довольно неожиданно.

– Потому что докладывать нечего, – отзываюсь я, подперев кулаком подбородок с таким откровенно скучающим видом, что играть эту роль становится физически больно. – Понимаю, поверить трудно, но я мечтаю свалить отсюда не меньше вашего.

На бланке перед ним отчетливо виднеется шапка Федеральной службы исполнения наказаний. Директор отмечает галочками несколько пунктов и снова поднимает взгляд:

– Программу по борьбе с зависимостями посещаешь?

Я встречаю его взгляд не моргая:

– Проблем у меня хватало всегда, но зависимость – точно не из их числа.

Хотя в последнее время я, кажется, всерьёз подсел на Аню Виноградову. Впрочем, реабилитационных центров для парней, которые не могут перестать спать с девушками, разрушившими их жизнь, пока ещё не придумали.

Белых заносит ручку над бумагой и строго смотрит на меня:

– Азартные игры официально считаются зависимостью. И судья четко дал понять: ты обязан пройти курс.

Здесь он прав. Судья действительно настоял на этом. Я просто надеялся, что все благополучно забудут.

– Ладно, – бурчу я, отворачиваясь к окну. – Сделаю.

Он вносит ещё одну пометку, но замирает прямо над строчкой для подписи. И, к моему раздражению, ставить её не спешит.

– А что насчёт моего отдельного поручения? Есть продвижение?

– Вы про вашу паранойю насчёт того, что «Демоны» всё ещё действуют?

Белых смеривает меня тяжелым взглядом:

– Это не паранойя.

И тут он, черт возьми, прав. Флешка с записью сейчас буквально жжет мне карман. Я таскаю её с собой именно потому, что опасения директора не так уж беспочвенны. Оставь я её в своей паршивой служебной конуре, до неё быстро добрался бы кто угодно: сам Белых, Андрей Дмитриевич или обычные уборщики. Что именно на ней записано, я пока не разбирался, но после того, как меня заставили вывалить свой самый темный грех перед всей компанией, догадаться несложно.

«Мы храним секреты, а не разбазариваем их».

Мне достаточно просто отдать эту флешку Белых – и он навсегда отвалит от меня со своими отчетами.

Я подаюсь вперед, упираясь локтями в колени:

– Алексей Владимирович, а вы не думали, что перейти дорогу тайному обществу с многолетней историей – не самая умная идея?

Директор замирает, у него даже глаз нервно дергается:

– Ты мне угрожаешь?

– Я констатирую факт, – качаю я головой. – Вы думаете, что воюете со студентами, а на самом деле задеваете интересы серьезных выпускников. В чём, по-вашему, вообще смысл таких закрытых клубов? В связи с влиятельными людьми и круговой поруке.

– Это банальный бандитизм и самоуправство! – отрезает он, откладывая ручку. – Судя по этой тягомотине, показать тебе абсолютно нечего.

Удерживая его взгляд, я приподнимаюсь и вытаскиваю из кармана сложенный вчетверо листок бумаги. Небрежно бросаю его на полированный стол.

– Нашел вот.

Белых медленно разворачивает лист. Внутри – список имен. Взял я его не из подвала под башней. Ну, точнее, не совсем оттуда. Я успел мельком взглянуть на их рабочий список кандидатов, набросал на скорую руку несколько менее ценных персонажей, и решил сдать их в качестве временной кости для собаки.

Директор хмурится, въедаясь взглядом в строчки:

– Откуда это?

Я вальяжно откидываюсь на спинку кресла и потягиваюсь:

– Вы просили компромат, а не мои источники.

– С чего мне верить, что список настоящий? – Он снова перечитывает имена, и уголки его губ удовлетворительно ползут вверх. О да. Это развлечение займет его на несколько недель.

– А вот это уже не мои проблемы, – я протягиваю руку через стол и тыкаю пальцем в строчку подписи на своем бланке. – У меня через пятнадцать минут зачет. Вы подпишете бумагу или как?

Он недовольно морщится, но всё же размашисто расписывается внизу страницы. Быстро, брезгливо, лишь бы я поскорее сгинул с глаз долой. Меня вполне устраивает.

– Жду более убедительных доказательств, иначе итоговый отчет ты не получишь.

Я лишь едва заметно киваю – большего уважения он от меня не дождется. В моем кармане лежит всё, что нужно, чтобы разнести клуб «Демонов» в пух и прах.

Но я этого не сделаю.

Белых надо быть законченным идиотом, чтобы не понять простые вещи: «Демоны» – это моя территория. И мне плевать, что они провели ребрендинг. Плевать, что я им больше не нужен. Плевать на их новые правила, ритуалы и глупые традиции. Меня уже вышвырнули из академии, из круга друзей, из семьи и из собственного дома.

Я смотрю на самодовольное лицо директора, изучающего список, и мне хочется расхохотаться ему в лицо. Казалось бы, за столько лет мог бы уже усвоить уроки.

Демоны не проигрывают.

* * *

За все выходные мы с Аней пересекаемся лишь однажды.

Я как раз собираюсь ехать в клуб на встречу с местным диджеем. Субботние вечеринки у нас самые прибыльные, обычно их выручки хватает, чтобы даже Гена на время ослабил хватку. Это обстоятельство заметно поднимает мне настроение, да и честные шесть часов непрерывного сна явно пошли на пользу.

Наверное, именно поэтому, когда я замечаю её на парковке – она сидит, прислонившись спиной к колесу моего внедорожника, – первым делом я ощущаю дикий укол удовлетворения.

Аня постелила на асфальт легкий свитер и… вяжет? В её руках быстро мелькают две металлические спицы, а нить тянется из текстильной сумки, лежащей рядом. Когда она поднимает взгляд на шум моих шагов, на её лице на долю секунды мелькает откровенное облегчение – плечи опускаются, она судорожно выдыхает.

Но эмоция мгновенно исчезает. Лицо превращается в непроницаемую маску, а щеки заливает яркий, вспыхнувший румянец. Аня поджимает губы, поднимается на ноги и молча прячет вязание. Мы секунду смотрим друг на друга. Она закидывает сумку на плечо, крепко сжимая лямку пальцами.

Всё еще дуется, что я отказался ласкать её губами.

– Мне нужно поехать с тобой, – чеканит она холодным тоном, отводя взгляд.

Но уговор держит.

Я подавляю ухмылку и щелкаю кнопкой автозапуска:

– Садись.

В салоне висит ощутимое напряжение, но мне на него глубоко плевать. Едва выехав с парковки, я опускаю ладонь ей на затылок и слегка прижимаю вниз, к приборной панели.

– Эй! – шипит Аня, вспыхивая от ярости и тут же вырываясь.

– Нас могут увидеть, – поясняю я и киваю другой рукой на окна учебного корпуса впереди.

Она с силой бьет меня по руке:

– Словами говорить не пробовал, умник?! Господи.

Тем не менее она пригибается ниже, поворачивая ко мне раскрасневшееся, разгневанное лицо. При звуке моего короткого смешка её взгляд становится совсем свирепым.

– Пошел ты.

– Терпение, радость моя, – философски замечаю я, катясь к выезду. На воротах приходится опустить стекло и приложить пропуск.

– Смотрю, настроение прямо зашкаливает, – бурчит она, и это звучит скорее как обвинение. – Раздражает.

Я не спорю. Выехав за перекресток на восточную дорогу, слегка хлопаю её по плечу:

– Проехали. Можно подниматься.

То, что у меня уже вовсю встает – отдельная проблема. В нормальной жизни я не должен так заводиться от одной мысли о близости. Но становится только хуже, когда Аня выпрямляется, тяжело дыша и поправляя растрепанные рыжие волосы. На ней облегающий топик с глубоким вырезом, открывающий аппетитный вид на ложбинку. Не понимал парней, которые тащатся от строгого кроя. Вот это – действительно горячо: нежная, фарфоровая кожа, чуть вздымающаяся от дыхания. На шее покачивается тонкая цепочка, и золотой крестик уютно устроился прямо между грудей, рискуя быть зажатым.

Аня указывает пальцем на дорогу и возмущенно вздыхает:

– Ты серьезно?! Только что знак «Стоп» проигнорировал!

Я с трудом отрываю взгляд от её декольте и сжимаю зубы.

К моменту, когда мы подкатываем к нашему месту – незаметному пятачку у водохранилища, – в штанах у меня всё буквально пульсирует от нетерпения. В прошлый раз я приезжал сюда с Региной. Ужасная была поездка. Она устроила дикую истерику, кричала, что не какая-то там дешевая девка, чтобы миловаться в машине, требовала везти её в мой особняк и относиться к ней как к «настоящей леди».

Аня действуем иначе.

Она молча швыряет на панель упаковку влажных салфеток, без лишних слов перебирается на заднее сиденье и начинает расстегивать джинсы.

– Ну? – подгоняет она, крутя кистью. – Доставай свой агрегат и погнали. У меня нет времени тут просиживать.

Какая разница.

Скептически фыркнув, я выбираюсь из-за руля и пересаживаюсь назад – как цивилизованный человек. Она ждет меня с насупленным видом, будто делает мне величайшее одолжение. Да и пожалуйста. Когда она приподнимает бедра, чтобы сбросить джинсы, я подаюсь вперед за поцелуем.

Аня отворачивает лицо.

Я замираю, издавая ядовитый смешок. Значит, когда так делаю я – это преступление, а ей можно? Ну уж нет, я не из обидчивых. Бережно, но ощутимо беру её за подбородок и насильно притягиваю к себе, полностью игнорируя её недовольное мычание. Впрочем, сопротивляется она недолго. Стоит мне залезть ладонью под топ и сжать мягкую, горячую грудь, ощущая, как под большим пальцем твердеет сосок, как она тут же обмякает и начинает отвечать на поцелуй.

Она пахнет терпким кофе, но звуки, которые она издает, когда я покрываю поцелуями её шею и спускаюсь к ключицам, звучат невероятно сладко. Я смакую каждую секунду: кусаю ложбинку на груди, поднимаюсь обратно к губам, а когда она снова пытается отвернуться – вплетаю пальцы в её волосы и накрываю её губы своим, заставляя принимать мою ласку. В ответ Аня больно въедается зубами мне в нижнюю губу. Выдерживаю стойко, продолжая дразнить её языком. Черт, я мог бы заниматься этим часами: бороться с ней, вынуждать её плавиться в моих руках, чувствовать, как её бедра самовольно подаются навстречу, вымогая продолжения, пока гордость трещит по швам.

Но она права.

Время ограничено.

Я сдергиваю с нее остатки одежды, действуя рвано и нетерпеливо, едва уворачиваясь от её ноги, когда она сбрасывает джинсы с лодыжек. Провожу ладонью по её гладкому бедру, внимательно осматривая кожу – проверяю, не появилось ли новых синяков, держит ли она слово.

Кожа чистая, свежих следов нет.

Удовлетворенный, я слегка надавливаю ей на плечо, но она и сама всё понимает – разводит ноги, опираясь руками о дверцу, и тяжело дышит.

Я даже не проверяю, насколько она готова – просто подхватываю свой член и медленно вхожу в нее. Аня сжимает кулак, упираясь в стекло, и судорожно выдыхает, принимая меня сантиметр за сантиметром. Ей чертовски нравится этот момент, я знаю. Как-нибудь я обязательно помучаю её: войду на половину и замру, заставляя её умолять о каждом движении.

Но сегодня я хочу её жестко и быстро.

При первом же резком толчке она ударяется лбом о стекло, выдыхая громкое «О боже!» и подаваясь назад, настречу моему движению.

– Забудь про бога, – рычу я, сжимая в кулаке ее волосы и наращивая темп. – Я хочу слышать твои крики.

До нее наконец доходит, что мы в абсолютной глуши. До этого нам всегда приходилось контролировать себя. Даже в моей квартире висел этот страх: кто-то мог пройти по коридору, да и звукоизоляция в том бараке оставляет желать лучшего. Не говоря уже о том, что комендант Андрей Дмитриевич мог заявиться в любой момент.

И когда я вбиваюсь в нее с полной силой, её тихий стон срывается на звонкий, громкий крик. От этого отчаянного, высокого звука кровь мгновенно прилипает к голове. Я припадаю губами к её шее, чтобы телом чувствовать эту внутреннюю вибрацию.

И тут в голову залетает мерзкая, абсолютно непрошеная мысль: а ведь именно это слышал Сергей, когда спал с ней.

Следующий её возглас звучит слишком болезненно, и Аня с силой хватает меня за запястье.

– АУ! – Она одаряет меня разъяренным взглядом и сталкивает мою руку со своей груди. – На груди синяки оставлять нельзя, придурок!

Я тяжело дышу ей в плечо, шевеля пальцами, будто только что осознал, что они у меня вообще есть. В каком-то смысле так и было. Заторопившись, я вместо этого мертвой хваткой впиваюсь в её бедра – и дело тут вовсе не в синяках. Это наказание.

Вот именно таких мыслей в моей голове быть не должно.

Обратная дорога к академии проходит в тяжелом молчании. Я настежь открываю окна, чтобы выветрить устойчивый запах секса, но вместо этого салон заполняет аромат её волос, которые хаотично развеваются на ветру. Мы не роняем ни слова, и я поворачиваюсь к ней только тогда, когда глушу двигатель на подъезде к перекрестку.

Кажется, я хочу извиниться.

Аня хлопает дверью с такой силой, что внедорожник буквально содрагается, и отходит прочь, не обернувшись и гордо задрав подбородок.

Поскольку директор Белых явно не намерен снимать с меня требование по посещению группы, в воскресенье я ищу в телефоне ближайшие варианты. Подходящая встреча обнаруживается в церкви за тринадцать километров отсюда.

Я свято убежден, что эти принудительные собрания – обычная пытка, а не какая-то там «реабилитация». Я прекрасно знаю, как выглядит настоящая помощь, и получают её точно не в сырых подвалах. Это психотерапевт за тридцать тысяч в час в кабинете с панорамным видом на центр города. Это горсти ярких пилюль – красные, чтобы подняться, синие, чтобы уснуть, белые, чтобы просто не сойти с ума. Это жесткие графики, проверки и постоянный контроль под видом «заботы». Это моя мать, которую выносят из нашего особняка на санитарных носилках, пристегнутой ремнями. «Чтобы она ничего с собой не сделала», – говорили они.

Защитники хреновы.

Здание церкви даже не похоже на храм. Обычная унылая коробка – приход в бывшем ДК или в переоборудованном магазине на первом этаже панельки, среди таких же серых построек. Рядом приютилась закусочная с азиатской кухней. Стоит мне переступить порог, как в животе тоскливо и больно урчит от голода – пахнет не ладаном, а жареным луком и курицей в кисло-сладком соусе.

Но вишенкой на торте становится знакомое лицо у столика с чаем. На груди у парня красуется бейджик с именем.

Андрей Максимович Сивов. Отец Максима.

Я делаю три шага назад к выходу, но тут же слышу за спиной:

– Самое сложное – это переступить порог.

Я закатываю глаза так сильно, что, кажется, один из нейронов просто совершает суицид, лишь бы не участвовать в этом бреду.

– Вы ошиблись, – бросаю я через плечо. – Но рад за вас и за то… с чем бы вы тут ни боролись.

– С сексоголизмом, – абсолютно спокойно и буднично отзывается он. – Я пришел на первое собрание два года назад. Теперь сам веду группу.

– Ну, я точно не сексоголик, – хмыкаю я, с опаской разглядывая подтягивающихся людей. – Во всяком случае, не больше обычного парня. Так что я мимо.

– Наш круг объединяет разные формы зависимостей. Алкоголь, еда, секс… – Он приподнимает бровь. – Азартные игры?

– У меня нет зависимостей. У меня есть амбиции. – Я достаю из заднего кармана бланк. – Но судья требует отметку. Давайте как Демон Демону: вы ставите подпись, и я сваливаю?

Сивов-старший смотрит на бумагу, затем переводит взгляд на меня:

– Это не то место, где можно решить вопрос через связи, Глеб. Я знаю, что последнее время тебе приходится несладко, и понимаю, что ты к такому не привык. Ты можешь всё исправить, но придется долго и тяжело работать над собой.

– Господи, – я отворачиваюсь, чтобы не заржать ему прямо в лицо. – Вы и Максима так на «путь истинный» наставляли? Шаблонными цитатами из пабликов?

Он лишь спокойно улыбается:

– Вовсе нет. Максима отправил суд, а у меня всё было куда хуже. Я разрушил свой брак, едва не потерял сына. Я позволил своим порывам рулить моей жизнью. И когда Максим вернулся… я понял, что обязан взять себя в руки. Ради него.

Я кривлю губы в фальшивой улыбке:

– Повезло, что я пока не отец.

– Это уж точно, – Сивов кивает в сторону стульев, расставленных кругом. – Пошли. Обещаю, кусаться никто не будет.

Понятно. Подписывать бумагу просто так он не собирается. Черт с ним. Скрепя сердце, я плетусь за ним и опускаюсь на свободный стул. Сивов толкает короткую вступительную речь и предлагает желающим высказаться. К счастью, парень справа от меня тут же берет слово.

И снова: раскаленные гвозди, ногти.

Я слушаю его историю про алкоголь, тупые поступки и паршивую мать лишь вполовину уха. Андрей Сивов передает слово по кругу, а мне глубоко наплевать – в самом буквальном смысле этого слова. В мире просто нет человека, которому было бы настолько же побоку до чужих соплей, как мне. Я подключаюсь к процессу лишь для того, чтобы лишний раз убедиться: мы из разного теста. Мой выбор – азарт, хороший секс и яркие вечеринки. Ничто из этого не управляет моей жизнью. Меня сгубили банальная зависть, чужая мелочность и катастрофическое невезение.

Где-то на задворках сознания всплывает голос Ани Виноградовой: «Ты сам во всем виноват».

– Глеб, – вырывает меня из мыслей голос Сивова. – Не хочешь поделиться?

Я откидываю голову назад и тихо шиплю:

– Мать вашу за ногу…

На потолке красуется темное пятно, похожее на оплывший глаз. А, да какая разница. Скрывать мне от этих неудачников все равно нечего, а если я сыграю в их дурацкую коллективную терапию, Сивов, может, быстрее черкнет мне подпись.

– Я Глеб. Я здесь, потому что так велел суд, – чеканю я сразу, расставляя точки над «и». – Я делал ставки – играл на деньги: на бои, гонки, чужие долги, баб. – Я пожимаю плечами. – И у меня это отлично получалось.

– Что ты чувствуешь, когда делаешь ставку? – интересуется Сивов.

Я прищуриваю глаза. Вот она, та самая «саморефлексия».

– Чувствую азарт, когда выигрываю, и злость, когда проигрываю. – Я оскаливаюсь. – Правда, проигрываю я крайне редко.

– А что ты чувствуешьдо того, как узнаешь результат? Каков твой внутренний мотив?

Я смотрю на Сивова как на идиота. Он это серьезно сейчас? А тот лишь спокойно ждет ответа. Уйти прямо сейчас – значит показать, что меня это задело. Тяжело вздыхая, я взъерошиваю волосы и выдавливаю:

– Скуку. Простую скуку. Поверьте, когда у тебя слишком много возможностей – это тоже проблема. Машины, деньги, безлимитные карты, нужные знакомства. Моя жизнь была распланирована еще до моего рождения. Отец все устроил – сплошная зона комфорта. Сколько бы я ни косячил, он вытаскивал меня из любой дерьмовой ситуации, потому что ничто не должно было помешать его великому плану.

– До сегодняшнего дня, – вставляет Сивов. – Он ведь отрезал тебя от денег? Не думаешь, что он просто хочет, чтобы ты сам разгреб свое дерьмо?

– Ну да, мой старик – прямо-таки икона педагогики, – с сарказмом отзываюсь я, чувствуя, как нога начинает нервно отбивать дробь по линолеуму. – Народ, вы реально такие наивные? Думаете, дело во мне? Ни черта подобного. Просто у него появился новый любимчик.

– Твой брат.

– О да, молимся на святого Сергея! – Гнев жгучей волной подкатывает к горлу. – Все кругом делают вид, будто я тут главный злодей. А кем был Сергей раньше? Да никем! Обычным щуплым пацаном, который вечно напрашивался на неприятности! – Я тыкаю пальцем себе в грудь. – Это я дал ему шанс стать кем-то! Я тащил на себе все ожидания отца, пока его опекали и дули ему в жопу! Я оставил ему чертово наследие, а он просто пришел и забрал всё мое!

«Знаешь, в чем твое главное отличие от брата? Он восхитительно ласкает губами. Находит время, чтобы девушке было действительно хорошо».

Я резко подрываюсь со стула:

– Хватит с меня откровений?!

– Думаю, на сегодня мы закончим, – спокойно произносит Сивов, будто перед ним не взбешенный парень, а капризный ребенок.

Я уже почти дохожу до двери, когда он бросает мне вслед:

– Глеб, если тебе нужна подпись – заполни бланк перед уходом.

Я стою в темном коридоре минут десять, давая злости выгореть внутри. В этом и заключается мое настоящее отличие от брата. Сергей прямо сейчас уже махал бы кулаками, совершенно не контролируя себя. А я собираю всю эту ярость, трамбую глубоко внутрь и возвращаюсь в комнату с чувством привычной, холодной скуки.

Скуки и легкой тошноты от самого себя.