Текст книги "Военные приключения. Выпуск 5"
Автор книги: Валентин Пикуль
Соавторы: Виктор Смирнов,Алексей Шишов,Сергей Демкин,Андрей Серба,Иван Черных,Геннадий Некрасов,Юрий Пересунько
Жанры:
Прочие приключения
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 36 страниц)
– Неужто идут по нашему следу? – предположил Григорий. – Не должно быть такого, от погони мы оторвались в первый же день. Здесь наверняка что-то иное.
– Верно, Гриша, и мне сдается, что не из-за нас погнал Ягайло в степь пять сотен своих латников, – задумчиво проговорил атаман. – Буду я проклят, ежели эта полутысяча не идет навстречу гонцу из Орды. Встретятся, где договорились заранее, и никакой черт татарве страшен не будет. Московские заставы тишком обошли, а чтобы и дальше с гонцом ничего не приключилось, Ягайло выслал ему собственную охрану. Вот почему ордынцы шли от Дона лишь одной сотней.
– Думаю, атаман, ты прав, – сказал Андрей. – Но сколько бы ни было степняков и литовцев и как бы они ни хитрили, грамоту мы должны отбить. Не тебе объяснять, что она для Руси значит.
– Сдается мне, что ничего не получится у Мамая и Ягайлы с их затеей, – усмехнулся Дорош. – Имеется у меня думка, как оставить этих мудрецов в дурнях.
Он подозвал к себе находившегося невдалеке ватажника, приказал немедленно разыскать и привести к нему сотника Ярему. Через минуту сотник в полном снаряжении, словно его не оторвали только что ото сна, стоял перед атаманом.
– Ярема, от литовского кордона навстречу ордынскому гонцу движется Ягайлов загон в пять сотен мечей, – сразу начал Дорош, в упор глядя на сотника. – Если они соединятся, не видать нам Мамаевой грамоты, как собственного затылка. Поэтому надлежит тебе утром выступить со своей сотней наперерез литовцам. Знаю, Ярема, что хитер ты, как ведьмак, да и места эти изучил, как свой карман, и потому умри, разорвись, но задержи латников хотя бы на день. Дразни их, не давай им отдыха ни днем, ни ночью, выматывай их коней, но придержи на переход. Не подведешь, друже?
Скуластое, с плутоватыми глазками лицо сотника расплылось в улыбке.
– Когда я подводил тебя, атаман? Коли надобно придержать – значит, придержу. Ярема может черта за хвост изловить, а Ягайловых кобыл с галопа сбить ему все едино, что по ветру плюнуть.
– Потому и посылаю тебя, сотник. Выступишь с рассветом, а покуда отдыхай.
Когда сотник ушел, атаман повернулся к Андрею с Григорием.
– Вам, други, советую то же. Идите и ложитесь, потому что с солнцем поскачем и мы с вами. Но если Яремина дорога лежит навстречу литовцам, то наша к степнякам. Покуда Ярема станет морочить головы Ягайловым латникам, мы должны отбить грамоту…
Когда первые лучи солнца коснулись земли, степной курган был пуст. Лишь сиротливо торчала на его вершине одинокая сторожевая вышка да едва дымился потушенный наскоро костер.
Нахлестывая коней, оба сотника мчались рядом с Дорошем, за ними растянулись ватажники атамана и дружинники Андрея. Они не проскакали и половины пути, как высланный вперед дозор вернулся обратно. Вместе с дозорным были два неизвестных сотникам всадника. Один из них подъехал к Дорошу, они запросто похлопали друг друга по плечам, обнялись.
– Чем порадуешь, сотник? – спросил у всадника атаман после обмена приветствиями. – Что заставило прискакать самого, а не прислать хлопца с известием?
– Не знаю, порадую тебя или опечалю, только залегли басурманы в спячку, как медведь зимой. То скакали как угорелые, а вот уже день и две ночи сидят подле одного неприметного болотца.
– Говоришь, в спячку ударились? – оживился Дорош и подмигнул Андрею. – Пускай отдыхают, нам не жалко. Главное, чтоб наше недремлющее око всегда на них было. Мыслю, други, что дело к концу движется. – Он коротко рассказал прибывшему сотнику о сообщении дозорного с литовского порубежья, а также о собственных предположениях в связи с появлением отряда латников. – Думаю, что болотце, возле которого затаились ордынцы, есть то место, где они должны встретиться с Ягайловой охраной. Оттуда, не страшась никакого ворога, они вместе с латниками, ни от кого не таясь, поскачут дальше. Предлагаю сообща обмозговать, как завладеть грамотой раньше, чем к болоту пожалуют литовцы.
– Чего мудрить? – пожал плечами прискакавший сотник. – Степняков сотня, нас почти в три раза больше. Навалимся все разом – ни один ордынец не уйдет.
– Вдруг да уйдет? – прищурился Дорош. – И как раз тот, кто единственный нам нужен? У которого грамота при себе… Степь широкая, кони у ордынцев быстрые, литовцы почти рядом. Так что рисковать нам никак нельзя, уж больно дело серьезное.
– Никакого риска не будет, атаман, – возразил прибывший. – В моей сотне имеются стрелки, что птицу на лету бьют, а человеку за сто шагов стрелой в переносицу попадают. Три стрелы – и одного из секретов, коими ордынцы обложились у болотца, как ни бывало. Мои хлопцы знают все вражьи секреты наперечет, к любому без звука подкрадутся. Да и кони у нас не хуже татарских, догоним любого беглеца.
– Верно задумал, друже, – сказал Дорош. – Снимем потихоньку один из секретов и подберемся к самому логову. Свершим это дело в самую жару, когда всякую живую тварь в сон клонит…
Все произошло, как было задумано. В полдень ватажники бесшумно сняли татарский секрет, ползком подобрались почти вплотную к ордынскому лагерю и по команде Дороша выпустили по нему тучу стрел. Прежде чем уцелевшие татары, полусонные, кое-как одетые и вооруженные, смогли оказать организованное сопротивление, нападавшие уже отрезали их от пасшегося невдалеке табуна и прижали с трех сторон к болотцу.
Сотник Андрей первым ворвался в единственный небольшой шатер, стоявший на берегу, принял на щит удар сабли прыгнувшей на него из полутьмы фигуры в полосатом халате, нанес удар мечом сам. Тотчас шатер затрещал под дружным напором снаружи, в него с разбегу влетели Дорош и Григорий, на входе с копьем в руках застыл сотник, встретивший их в пути.
– Мурза, – кивнул сотник на лежавшую в шатре неподвижную фигуру в халате. – Шатер для него одного везли, он в нем на всех привалах от солнца прятался. Видать, непростая пташка.
– Да, птица важная, гонец самого Мамая, – сказал Дорош, выпрямляясь над трупом и держа в руках пергаментный свиток – На грамоте печать золотоордынского хана.
Он протянул грамоту Григорию, сконфуженно улыбнулся.
– Держи, сотник. Понимаешь, я три десятка годков за спиной оставил, а в грамоте ни черта не смыслю.
Григорий бросил меч в ножны, принял от Дороша грамоту. Сорвал с нее печать, развернул свиток Какое-то время молча всматривался в пергамент, затем нахмурился.
– Тайнопись. Ничего не поймешь. Не для нашего брата писание писано, не нам его читать.
Через его плечо в свиток заглянул Андрей, недоуменно передернул плечами.
– Читаю по-русски и польски, разумею письмо фряжское и татарское, а такого еще не видывал. Ни одного слова, ни единой буквицы, одни какие-то закавыки.
– Тайнопись это, – повторил еще раз Григорий, сворачивая пергамент. – Каждая закавыка – буквица иль даже слово, а вот какие – для сего ключ знать надо. По этому делу особая наука имеется, только я ей не обучен.
– Ты не обучен, зато боярин Боброк ее знает, – уверенно заявил Дорош. – Князь Данило не раз говорил, что Дмитрий Волынец всем хитростям обучен и все науки превзошел. Коли так, послание быстрей к нему доставить надо…
4Однако атаман переоценил способности боярина. Получив грамоту и оставшись наедине с князем Данилой, Боброк долго смотрел на столбцы непонятных ему знаков, после чего отложил пергамент.
– Выходит, зря мы охотились за этой писулькой? – спросил князь, указывая на грамоту.
– Нет. Догадывался я, что грамота должна быть с хитростью, и захватил с собой из Москвы одного ученого грека-схимника. Уж он воистину все тайны сущего постиг. Он и займется посланием.
– А коли не осилит ордынского да литовского секрета?
– Тогда плохо наше дело. Впрочем, у нас с тобой сейчас иная забота: доставить эту грамоту тому, кому она предназначалась. Желательно как можно скорее.
У князя Данилы от удивления округлились глаза.
– Вернуть послание Ягайле? Зачем мы его тогда отбивали?
– Отвечу. Охотясь за грамотой, мы узнали, как поддерживают между собой связь Орда и Литва. Но чтобы Ягайло не заподозрил ничего неладного и не изменил свою тайнопись, нам и следует вернуть ему захваченную грамоту. Причем сделать это так, дабы у него не возникло подозрений, что она побывала в наших руках.
– Однако как свершить подобное? Мамаево посольство перебито до единого человека, гонец без головы, печать с грамоты сорвана.
– Предоставь сию заботу мне, князь. Лучше скажи, имеется ли человек, которому ты доверял бы, как себе? Хочу послать его на опасное дело. Могут ждать его смерть и пытки, а посему никак нельзя в нем ошибиться.
– Такой человек есть, боярин. Атаман, что отбил грамоту.
В глазах Боброка мелькнуло удивление.
– Ты говоришь о Дороше? Но что связывает тебя, родовитого русского князя, с безродным степным ватажником? Отчего он у тебя в такой чести?
Князь Данило задумчиво потер переносицу.
– Сомневаешься в моих словах, боярин? Ладно, слушай. Давно это случилось, десяток лет назад. Настигли однажды в лесу мои челядники беглого холопа, ловок и преисполнен ярости он был. Крепко отбивался, двоих или троих моих людей рогатиной своей зацепил. Да только скрутили его мои молодцы и привели ко мне на расправу. Молчал он, волком на всех смотрел, да нам не нужны были его слова. Потому что еще два дня тому назад присылал ко мне боярин Векша гонцов, и те рассказали, что один из холопов из-за опозоренной невесты подстерег ее обидчика, старшего боярского сына, и хотел его жизни решить. Однако тот, раненый, сумел от него ускакать, а холоп после того в бега подался. И доставили челядники ко мне как раз этого холопа, поднявшего руку на своего паныча. А наши законы ты знаешь, боярин: за кровь своих челядников я мог беглеца сам насмерть забить или отдать псам порвать, а мог вернуть на расправу к бывшему хозяину, боярину Векше. Только не сделал я ни того, ни другого. Велел его накормить, напоить, укрыть подальше от чужих глаз. А через время, темной ночью, дал ему коня, саблю, харчей на дорогу, проводил до степного порубежья и отпустил на все четыре стороны… Не забыл он той встречи, боярин, однажды и меня от лихой беды спас. С тех пор держимся мы друг дружки, всегда на помощь один другому приходим. Ежели нужен тебе верный человек, положись на Дороша смело. Порукой тому мое княжеское слово.
Некоторое время Боброк раздумывал, потом медленно скатал пергамент в свиток, положил сверху сорванную печать.
– Что ж, князь, коли ты веришь атаману, мне верить и бог велел. Теперь послушай, что за мысль мне в голову пришла…
Поглаживая пышную бороду, боярин Векша с нескрываемым интересом рассматривал стоявшего напротив него атамана Дороша. Да, сильно изменился за последнее время его бывший холоп. Пожалуй, ничего не осталось от вчерашнего челядника в этом бравом плечистом молодце с дерзкими глазами.
– Не признаешь, боярин? – с усмешкой спросил Дорош, вдоволь насмотревшись и сам на Векшу.
– Узнал, как не узнать, – важно проговорил тот. – Изменился ты знатно. Никогда не подумаешь, что мой беглый холоп.
Атаман весело блеснул зубами.
– Пустые слова молвишь, боярин. Не твой холоп я, а вольный человек и сам себе хозяин. Так что забывай при мне это слово.
Рука Векши замерла на бороде, он нахмурился.
– Кому дерзишь, холоп?
Положив ладонь на рукоять сабли, Дорош громко рассмеялся.
– Очнись, боярин, где зришь холопа? – Он моментально согнал с лица улыбку, его глаза стали колючими. – Еще раз говорю тебе и запомни хорошо мои слова: не твой челядник, а казачий атаман Дорош стоит перед тобой, вольный человек, у которого только один хозяин – он сам. Не вспоминай былого, боярин, не береди душу, не тревожь память. Не то свистну – и раскатают мои ватажники твои терема по бревнышку.
Выпучив глаза, забыв закрыть от испуга рот, внимал Векша словам Дороша. Когда тот смолк, он дрожащей рукой перекрестил сначала его, потом себя.
– Свят, свят, о чем говоришь, атаман? Прости за глупое слово, невзначай, по привычке вырвалось из уст. Разве поминаю я прошлое, заросло уже все быльем, кануло в Лету. Как говорится, кто старое помянет, тому глаз вон.
– Вот так будет лучше, боярин. Поскольку не былое пришел ворошить я, не о старом говорить с тобой. Сдается, что можем мы сегодня помочь друг другу в одном важном деле.
В глазах Векши зажглись огоньки любопытства.
– Чем смогу – помогу, – обрадованно сказал он. – Все, что только в моих силах, сделаю для дорогого гостя, казачьего атамана.
Дорош покосился на боярских челядников, стоявших у двери с копьями в руках, однако Векша успокаивающе махнул рукой.
– Говори смело. Что при них сказано, то навсегда похоронено.
– Коли так, слушай. Казак – вольная птица, а посему не сидит на одном месте. Нет поэтому у меня и моих другов-товарищей лугов и пашен, не имеется у нас кузниц и сукноделен. Кормимся и живем лишь тем, что господь бог да ночка темная нам посылают, что сабля острая да удаль молодецкая нам даруют. Не разбираем мы в этом деле никого: ни фрягов и литвинов, ни крымцев и поляков. Вот и третьего дня наткнулся мой дозор на татарскую сотню. На самих ордынцах было кое-что из рухлядишки и воинского доспеху, да и шли они каждый о двуконь. Словом, решили мы, что лишние они в нашей степи. И взяли мои казаченьки-ватажники этих нехристей возле одного болотца в сабли да копья.
По мере того, как Дорош говорил, в глазах Векши появлялся все больший интерес. От волнения он несколько раз облизал толстые губы.
– Однако дело не в этом, боярин. Когда обшаривали мои хлопцы их главного, что один спал в шатре, то нашли при нем одну забавную штуковину. Смотри…
Дорош сунул руку за широкий пояс и достал печать со шнуром от Мамаевой грамоты. Боярин выхватил печать у атамана, поднес к глазам. Казалось, он рассматривал ее целую вечность.
– Что молчишь? – насмешливо спросил Дорош. – Вижу, знакома тебе сия вещица.
– Это печать великого золотоордынского хана, – прошептал Векша. – Ее он ставит на личные послания. – От внезапно пришедшей в голову догадки в глазах боярина мелькнул ужас. – Значит, эту печать ты сорвал с ханской грамоты? Выходит, твои разбойники перебили посольство самого Мамая?
– Боярин, для нас все татары одинаковы, будь он самый знатный бей или последний ханский нукер, – беспечно заявил Дорош. – У нас с ними со всеми один разговор…
У Векши, только сейчас полностью осмыслившего все услышанное, зашевелились на голове волосы.
– Неужто у тебя и Мамаева грамота? О Боже, он вырезал ханское посольство, завладел грамотой и после этого является в мой дом, – схватился Векша за голову. – Да что подумает обо мне великий князь, если узнает?
– Боярин, не будь бабой, – засмеялся атаман, беря из рук Векши печать со шнуром и снова суя их за пояс. Чего страшишься? Не ты побил ордынцев, а я, не тебе ответ держать за это, а мне. Посему не хнычь, а выслушай, что я дальше скажу.
– Дальше? – изумился Векша. – Неужто думаешь, что стану слушать тебя и дальше?
– Будешь, боярин, поскольку выгоду от моих слов будем иметь мы оба. И не знаю, кто из нас большую.
Векша перестал причитать.
– Выгоду? Ничего подобного покуда не вижу. А вот великокняжеский гнев за связь с тобой на собственную голову накликать могу.
– Выгода наша, боярин, вот в чем. У нас, ватажников, такой закон: как завладели добычей, валим всю в общий котел и делим на всех по-братски. Досталась мне при дележке добычи, захваченной при ханской сотне, эта кольчуга. – Дорош ударил себя кулаком в грудь, которую обтягивала тонкая, венецианской работы кольчуга с серебристым отливом. – Богатая вещь, знатная, с ихнего бея сняли. Под такой доспех и конь добрый нужен, и шелом достойный. Загрустил было я, а тут мне грамоту сию приносят. Сорвал с нее печать, глянул на письмена и хотел было в костер ее за ненадобностью бросить. И вдруг на меня снизошло: ведь кому-то эта грамота писана, значит, кому-то нужна. А ежели следует она из Орды, то, может, ждет ее сам Ягайло-литвин? Так почему бы мне, грешному, не сотворить людям доброе дело? Надобно же и о душе своей думать…
Векша от волнения зажал бороду в кулак, его глазки радостно заблестели.
– Правду молвишь, атаман, сущую правду. Люди мы все, христиане, и добро должны человекам творить. Зачем быть собакой на сене? Сам не ам и другому не дам.
– И я тогда подумал об этом, – продолжал Дорош. – И сразу вспомнил тебя. У кого табуны лучше, чем у боярина Векши? Знаю сие не с чужих слов, а сам пас их. Да и шеломов боярину не занимать, полно их у него разных и на любой вкус. Поразмыслил я и надумал повидаться с тобой, обговорить и решить дело с грамотой полюбовно и по-христиански. Хочешь меняться товар на товар – давай. Не желаешь – сыщу другого покупателя не хуже тебя. Вот весь мой сказ.
Сделав вид, что раздумывает над предложением Дороша, Векша какое-то время молчал, задумчиво уставившись на носки своих сапог.
– Хорошо, атаман, допустим, возьму я у тебя грамоту, а что скажу, ежели ответ придется держать, откуда она у меня? Ведь Мамай не мне ее вручал, а гонцу, который ныне порубанный в степи валяется. Большая кровь на этой грамоте.
– Что хочешь, то и говори, – спокойно ответил Дорош. – Какое мне дело до твоих слов? Я отбил грамоту у татарского гонца, точно так ты можешь отбить ее у меня. Кто проверит? Не я же явлюсь к князю Ягайле уличать тебя во лжи?
Векша, решившись, рубанул рукой воздух.
– Уговорил, атаман. Давай грамоту.
Дорош рассмеялся.
– Не рановато, боярин? Когда будут конь и шелом, тогда получишь и грамоту. У нас с тобой дело без обмана, по-честному. Как и подобает быть промеж старых друзей.
– Пусть будет по-твоему, атаман. Позволь лишь взглянуть на грамоту. Удостовериться, что не обманываешь меня.
– Э нет, боярин, – лукаво усмехнулся Дорош. – Лучше сделаем так, назначай место и время, где завтра встретимся, там и получишь ханское послание, а с собой вели прихватить белого аргамака, коего я вчера под твоим Николаем видел. И привози аланский шелом с бармицей, что в углу стоит. А заодно прихвати и вон ту саблю. – Взгляд Дороша уперся в большой персидский ковер, висевший на стене позади Векши, на котором были развешаны сабли и мечи, шестоперы и булавы, боевые топоры и кинжалы.
– Какую еще саблю? – спросил Векша, поворачиваясь к ковру и стараясь проследить за взглядом Дороша.
– Ту, косожскую, что с чернью по ножнам. Люблю тонкую работу, особливо по серебру, – простодушно признался Дорош. – Да и клинок должен быть неплохой. Я их встречал и знаю: надежен, легок, остер. Как раз для моей руки.
– Послушай, атаман, но договор был только о коне и шеломе, – запротестовал Векша. – Ты мне ханскую грамоту, я тебе – белого аргамака и аланский шелом с бармицей.
– И саблю в серебряных ножнах с чернью, – упрямо повторил Дорош. – Станешь торговаться, уйду и сыщу другого покупателя, а заодно скажу ему что вначале предлагал грамоту тебе, а ты пожалел за нее саблю дать. Пускай великий князь Ягайло знает, как ты о благе Литвы печешься и что его милость и расположение к себе дешевле какой-то сабли ценишь. Ну как, боярин, даешь саблю в придачу? – прищурился Дорош.
– Ладно, бери, – потускневшим голосом ответил Векша. – Для тебя мне ничего не жалко.
– Тогда добро, боярин, – расцвел Дорош. – Говори, где и когда завтра встречаемся?
– У старого дуба на поляне. Надеюсь, то место еще не забыл?
– Помню, боярин. В полдень с двумя хлопцами буду тебя там ждать. До встречи.
Развернувшись, Дорош неторопливо направился к выходу из светлицы. Ударом сапога распахнул дверь, прошел между двумя парами боярских челядников, неподвижно стоявших по ее сторонам. Едва замер шум его шагов, ковер с оружием, висевший позади Векши, зашевелился. Из маленькой ниши в стене, которую он скрывал, в комнату шагнул старший сын боярина, Николай.
– Слышал? – спросил его Векша.
– До единого слова. Хотя, откровенно говоря, с большим удовольствием услышал бы твой сигнал, чтобы разделаться с этим разбойником.
– Потерпи. Степной атаман может сослужить нам вначале неплохую службу.
По губам сына пробежала презрительная усмешка.
– Ты на самом деле веришь в его сказку о ханской грамоте?
– Я собственными глазами видел и своими руками держал печать великого золотоордынского хана. Так что ошибиться я не мог никак.
– Печать еще не грамота, – назидательно заметил Николай.
– Верно, поэтому завтра я и встречаюсь с Дорошем. Если у него действительно грамота Мамая, я не пожалею за нее целого табуна, а не только твоего аргамака.
– Думаешь, это грамота, которую сейчас так ждет из Орды великий князь Ягайло?
– Уверен в этом. Судя по рассказу Дороша, речь идет о ханском посольстве, которое на днях бесследно сгинуло в степи. Печать подтверждает его слова.
– Тебе видней. Скажи, ты на самом деле собираешься отдать атаману моего лучшего скакуна? – нахмурился Николай.
– Я отдал бы ему даже своего… Пока не получил бы из его рук грамоты, – хихикнул Векша.
Сын понимающе улыбнулся.
– Ты прав, отец. Этого человека нельзя отпускать живым. Если получим от него ханскую грамоту он будет ненужным свидетелем того, каким образом она очутилась в наших руках. К тому же его труп лучше всяких слов докажет, что мы отбили грамоту у степного разбойника в бою, рискуя жизнью, а не обменяли ее.
– Он должен умереть, даже если у него ничего нет, – с металлом в голосе произнес Векша. – Это мой и твой враг, недруг всей нашей семьи. Чтобы спокойно жили мы, не должно быть его.
– Завтра он навсегда останется на поляне, где собирается встретиться с тобой, – твердо сказал Николай. – Имеется у него грамота или нет, это будет последний день его жизни.
– Будь осторожен. Я знаю казаков, их не так просто обхитрить, а в бою с ними лучше не встречаться.
– Я отправлюсь на поляну еще затемно и обоснуюсь там с вольными задолго до прибытия Дороша. Я вовсе не собираюсь рисковать.
– С богом, сын…
Боярин Векша прибыл на поляну ровно в полдень. Рядом с ним восседали на огромных конях два великана-телохранителя, закованные в доспехи и с копьями поперек седла. Сам боярин тоже был в кольчуге и шлеме, его левое плечо прикрывалось щитом. Один из сопровождавших Векшу воинов держал в поводу красивого, золотистой масти иноходца, на седле которого были прикреплены затребованные Дорошем шлем и сабля.
Атаман и два его спутника уже ждали боярина. Их вид был вполне мирным и дружелюбным и не вызвал у Векши никаких подозрений. Пока Дорош любовался конем и вертел в руках шлем и саблю, боярин с любопытством рассматривал его спутников. Он многое слышал о воинственных и свободолюбивых выходцах из русских земель, бежавших от княжеского и боярского гнета в пограничные с Ордой степи и живущих там своими ватагами и станицами. Он несколько раз встречал в походах их быстрые, неуловимые конные отряды, в мгновение ока исчезавшие в степи. Однако видеть казаков так близко, лицом к лицу ему приходилось впервые.
Сейчас, глядя на их суровые, обветренные и обожженные солнцем лица, на сухощавые, мускулистые фигуры, на легкую пружинистую посадку в седлах, боярин ощутил в сердце неприятный холодок Вот они какие, казаки. Те, что своим существованием заставляли теплиться в душе каждого смерда и холопа извечную мечту о воле.
Эти отважные, не признающие над собой ничьей управы воины всегда были опасны для княжеской и боярской власти. Вначале, во времена Киевской Руси, беглецы устраивали пристанища в низовьях Дуная и именовали себя берладниками. Позже стали уходить за Дон и Днепр и называться ватажниками, станичниками, черкасами, а чаще всего казаками. Если отношение к ним русских властей постоянно было враждебным, то ханы Золотой Орды старались проводить в их отношении гибкую политику. Сначала, считая всю степь собственной вотчиной, они безжалостно истребляли казаков, затем, боясь роста могущества Руси, стали поощрять отток мужского населения из центральных областей Руси на окраины. Ордынские баскаки даже получили указание организовывать в степном пограничье с Русью и Литвой поселки для русских беглецов из княжеских и боярских вотчин.
Однако не для того бывшие смерды и холопы покинули родные избы и хаты, чтобы сменить кабалу русских и литовских князей и бояр на гнет татарских ханов и баев. Собираясь в вооруженные ватаги и станицы, ценя пуще всего свободу и беспрекословно подчиняясь своим выборным атаманам и сотникам, беглецы стали представлять настолько грозную военную силу, что вскоре отбили у русских и литовских бояр всякую охоту бороться с ними и заставили кочевавших рядом татарских и ногайских мурз искать с собой мир и дружбу.
Никто не знал точно, откуда пошло это слово – казаки. Одни искали его корни в тех далеких временах, когда в степях господствовали племена скифов и сарматов, и искали корень подобного названия в их языке. Другие считали, что это слово пришло из языка татар, как прозвание свободного, независимого человека. Третьи серьезно утверждали, что корень слова взят из названия дикого степного животного – козы, мясо которой было основной пищей казаков, и вооруженные отряды которых быстротой и осторожностью ничем не отличались от поведения этого пугливого животного.
Веселый голос Дороша вывел боярина из задумчивости.
– Вижу, сдержал ты свое слово. Коли так, вот тебе ордынское послание.
Он сунул руку за пазуху и протянул боярину пергаментный свиток, обвязанный шнуром с ханской печатью. Схватив грамоту, Векша лихорадочно развернул ее, впился в пергамент глазами и не смог удержать возгласа разочарования.
– Что это? – с недоумением спросил он. – Я здесь ничего не понимаю.
– Что отбили у гонца, то и передаю, – невозмутимо ответил Дорош. – А ежели тебе не суждено понять написанного, так это немудрено. Не боярину Векше сия грамота послана.
В словах казака была определенная логика, и Векша успокоился. Осторожно свернул грамоту, снова перевязал шнуром и сунул себе за пазуху.
– Вот, атаман, и свершили мы каждый свое дело, – сказал он. – Прощай и не поминай меня лихом.
– Прощай и ты, боярин, – спокойно ответил Дорош.
Перехватив повод с приведенным Векшей аргамаком в свою руку, он кивнул боярину и вместе со спутниками медленно тронулся к лесу. Оставшись на месте, Векша с улыбкой провожал его глазами, время от времени поглядывая по сторонам.
Поляна, на которой происходила встреча, занимала весьма значительную площадь. Давным-давно, еще во времена славянского язычества, люди выжгли в лесу этот участок, распахали и занимались на нем земледелием. Затем ушли на юг, на более плодородные почвы, и бывшее поле постепенно превратилось в обыкновенную лесную поляну, густо поросшую высоким, чуть ли не в человеческий рост разнотравьем, кустами бузины и лещины. На поляне пересекалось несколько лесных дорог и пешеходных тропинок. По одной из них, ведущей в сторону южного рубежа, двигалась сейчас тройка казаков.
Они проехали половину расстояния до леса, как из-за кустов и деревьев стали появляться вооруженные всадники и растекаться направо и налево от дороги, охватывая казаков широким полукругом. С десяток конников, сомкнувшись плечом к плечу, перегородили дорогу. В одном из них по блестящему шлему и развевающемуся пурпурному плащу Векша узнал своего старшего сына. Однако, к величайшему удивлению боярина, Дорош и его спутники, словно не замечая высыпавших из леса всадников, как ни в чем не бывало спокойно и по-прежнему неторопливо ехали по дороге прямо на выставленные им навстречу копья.
Громкое конское ржание, раздавшееся одновременно с разных сторон поляны, моментально объяснило Векше причину их спокойствия. Из травы, покрывавшей бывшее лесное поле, во множестве появились вначале шлемы и лохматые шапки, затем плечи, лошадиные морды, и вот уже все пространство поляны оказалось усеянным незнакомыми боярину всадниками. С копьями в руках, со щитами на плечах они подъезжали к дороге, по которой ехал Дорош, и выстраивались за ним в колонну по четверо в ряд.
«Полусотня, сотня… Две, три…» – машинально прикидывал на глаз их число Векша. Да, Дорош оказался не той птичкой, которую можно было взять голыми руками. Его ватажники залегли на поляне вокруг дуба еще с вечера, сразу после прибытия атамана от Векши. Привычные к многочасовым безмолвным засадам, сумевшие приучить к этому и своих коней, они поднялись с земли именно в ту минуту, когда их присутствие стало необходимым.
Закусив от ярости губу, вцепившись рукой в бороду, Векша следил за тем, как Дорош и двигавшаяся за ним казачья колонна приближались к его сыну и находившимся с ним воинам. Едва расстояние между ними сократилось до дальности полета стрелы, всадник в блестящем шлеме первым поднял коня на дыбы и, освобождая дорогу, быстро поскакал в сторону. Вслед за ним, перегоняя друг друга, бросились другие боярские воины.