Текст книги "Ловчие Удачи (СИ)"

Автор книги: Вацлав Йенч

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Эльф заскрежетал зубами, вспоминая прочитанную ему отповедь одного мастера из Совета Теней. Сильваниец требовал аудиенции и ждал несколько часов, когда каждая минута была на счету, и в гильдии об этом прекрасно знали. Значит, им, Кеархом, действительно хотели прикрыться. Принести в жертву, создавая иллюзию последствий для «Диких Мечей», которые никогда не оставляли своих адептов совсем без внимания. Даже если последние не знали о том, кто они на самом деле. Получалось, что сильваниец подходил для такого дела лучше остальных. Он был заметной фигурой в гильдии и, на свое горе, успел-таки скрестить клинки с Фениксом. А уж слухи об этом событии распространились самые невероятные. Теперь эльфу предстояло показать «Диким мечам» подлинную решимость гильдии. Гильдии, которая, вместо того, чтобы своим могуществом стереть «ловца удачи» в порошок, посылает вслед одинокого мстителя. Дешевое представление, разыгранное Советом Теней, было курам на смех и приоткрывало Кеарху истинное положение вещей, где мастера довольствовались лишь тем, что вынудили Феникса покинуть Швигебург, избавившись от одного из последних адептов «Диких Мечей» в Фивланде. И этого им вполне хватило.

В итоге же вся щедрость гильдии для сильванийца выразилась в худющем кошельке и это при том, сколько воры заполучили в общак с его помощью. Но Кеарх не отчаивался. Пришлось, конечно, поднапрячь старые связи и напомнить кое-кому о положении его рода, чтобы добыть адрес, где можно было найти союзников в столь щекотливом деле. Один из информаторов гильдии рассказал, что в окрестностях столицы имелся постоялый двор, где останавливались в большинстве своем те, с кем эльфу раньше приходилось иметь дело лишь шапочно. Хозяин заведения, в прошлом многим обязанный Кеарху, рассказал, что недавно приютил странного гостя с косым сабельным шрамом во все лицо. То был человек преклонных лет с изрядной лысиной и скверным характером. Однако рассказывал интересно, платил щедро, а что еще нужно было от постояльца в пригородах? Хозяин заведения подозревал, что постоялец был сведущ в магии и побаивался распространяться слишком уж подробно даже такому хорошему знакомцу, как Кеарх. И все-таки за выданное в гильдии серебро эльфу открылись интереснейшие подробности! В том числе и то, что постоялец настойчиво расспрашивал о некоем «ловце удачи» с красными волосами. Не видя другой альтернативы, сильваниец решил нанести визит тому колдуну, который направился, по словам хозяина, как раз в Лангвальд. Видимо, собираясь как и многие в это время года, посетить Хроноса. Странствующая Башня со дня на день должна была появиться в окрестностях города. Вот только имени колдуна сильваниец не смог узнать. Единственное, что у него имелось, так это скудное описание и прозвище – Шрам. Впрочем, и этого было немало, если учесть все дороги, ведущие путников в Лангвальд, непременно оканчивались у порога гостиницы славного полу-гнома полу-дуэргара мэтра Николауса!

Солнце давно скрылось за горизонтом. С предгорий у Цитадели Бормов повеяло вечерней прохладой. Перекресток двух трактовпоказался на дне долины, и трое путников остановили своих лошадей на её краю, наблюдая, как кипела жизнь на знаменитом фивландском перепутье. Многочисленные костры были охвачены широким кругом истанийских повозок, фивландских шарабанов с огромными колесами и крытыми имперскими фургонами.

Скиера и Филин направились в сторону призывно горящих в наступающих сумерках костров. Оттуда доносился многоязычный говор странников и купцов. Карнаж же остался на краю долины безмолвной черной тенью. Полуэльфка то и дело удивленно оборачивалась, беспокойно глядя на «ловца удачи». В очередной раз позади них никого не оказалось – Феникс словно растворился в ночной темноте. На самом деле полукровка съехал с тракта и скрылся в зарослях под раскидистым дубом, наблюдая, как гном и лучница приближаются к купеческому биваку. Даже если бы в Лангвальд вела добрая дюжина трактов, Карнаж все равно поступил бы также. Когда имеешь дело с воровской гильдией, особенно с теми, кто целил тебе в спину стрелой, лучше немного выждать и ступать осторожно. Феникс спешился и долго стоял в ожидании, поглядывая на зажигающиеся в небе звезды. Наконец донесся стук копыт, и припозднившийся всадник, точно так же, как и полукровка, остановился на краю долины. Незнакомец завертел головой в разные стороны и натянул поводья.

Довольно улыбнувшись сам себе, «ловец удачи» повел лошадь под уздцы вниз по склону, скрываясь среди растущих у предгорий деревьев. Лес зеленой волной спускался на дно долины вплоть до самого тракта. По пути Карнажа заметил, как прибывший, простояв несколько минут, спешился и отвел коня под тот самый дуб, за которым несколько минут назад обретался и сам полукровка. Теперь-то можно было спать спокойно. Кеарх естественно заметил следы лошади и не отважится приблизиться к биваку этой ночью. Нападать же на эльфа было пока что рано. Тот явно был на взводе уже не первый день и оказал бы отчаянное сопротивление. Стоило промариновать его ещё немного, чтобы взять тепленьким, без шума и пыли, когда он совсем выдохнется.

Карнаж вдруг почувствовал непреодолимое желание завалиться где-нибудь рядом с потрескивающим углями костром и хоть на некоторое время выкинуть из головы все эти предосторожности, раздумья над визитом к Хроносу и прочее, что не давало покоя, пока они ехали по тракту до фивландского перепутья. Хотя с Филином и его ослом это было слишком сильно сказано. Они не ехали, а плелись еле-еле, добавляя хлопот полукровке, который давно заметил преследователя в лице сильванийца. Тому пришлось ехать за ними тем же темпом, и эльф наверняка сыпал проклятьями на осла дуэргара так же щедро, как и «ловец удачи». Хотя, именно благодаря тому, что осел дуэргара не показал должной прыти, и удалось обнаружить погоню. Но это было слабым утешением для Карнажа, тоже не сомкнувшего глаз несколько ночей к ряду. Филин оказался уже не тот хват, что был раньше. Пусть и здорово засадил алебарду в спину приставу, но заснул в свой черед сидеть на стреме в первую же ночь! «Ловец удачи» тогда был взбешен до крайности. Им и так приходилось избегать постоялых дворов у большого тракта, так как швигебургская воровская гильдия имела везде своих людей, и ночевать приходилось на голой земле, так еще и Филину вздумалось вздремнуть.

При этом воспоминании полукровку больно кольнула такая редкая гостья, как совесть. Он вспомнил, как дуэргар, опустив голову, молча сносил его упреки посреди ночи, а потом Скиера с укоризной глядела на него и кутала виновато и растерянно трущего мерзнущие плечи Филина в плащ, укладывая спать. Что ж, они оба остались целы, хорошо выспались и не замерзли благодаря тому, что «ловец удачи» остаток ночи бодрствовал и поддерживал костер, злобно терзая зубами одну соломинку за другой, пытаясь тем самым унять непонятное смятение от оставшейся недосказанности. Если полуэльфке было что сказать, пусть сказала бы. Феникса, еще с того времени, как они впервые познакомились, бесила её манера недоговаривать, а молча смотреть, будто он способен читать мысли! Какого черта?! Это же не поединок, где изыскиваешь слабости и страх в самом суровом взгляде. И не сделка, чтобы схватить за ворот, едва шельмовство мелькнет где-то в глубине зрачков, оповестив едва различимым прищуром…

Скиера и Филин удивились той поспешности, с которой Карнаж выскочил из ночной темноты, как черт из табакерки, напугав привязанных у повозок коней. Пристроив свою лошадь и пожелав всем с деланным акцентом доброго аппетита и доброй же ночи, «ловец удачи» завалился спать прямо на траве, подложив под голову седло.

Дуэргар, как мог, постарался успокоить сидящих вокруг костра сотрапезников. У тех кусок в горле застрял, а глаза от изумления вылезли из орбит, не говоря уже о кинжалах, почти покинувшихз ножны. Дело в том, что, до последнего момента, не то, что люди, животные не заметили приближения полукровки.

– Зачем он говорил с ран’дьянским акцентом? – шепотом спросила Скиера у Филина.

– Да ладно, – ответил дуэргар, – неплохая уловка. С ран’дьянцами никто не любит связываться, неважно, где встретит. Сама знаешь, эти коренные снискали себе дурную славу. Мало кто любит тех, кто умеет поглощать чужие жизненные силы. Сам-то я с ними, слава богам, не сталкивался, но видывал, какие штучки ещё выкидывал подростком Карнаж. Ей-ей, впечатляет! Хорошо, что его чистокровные родственнички редко колесят по Материку, а всё больше сидят себе в туманных долинах на своих жутких деревьях. Ты, наверное, видела такие?

Скиера утвердительно кивнула:

– У нас раньше тоже росли. Почему-то только в одном месте. И так плотно-плотно, переплетаясь стволами и ветвями. Гиблые то были места. Если кто и селился подле, быстро старился.

Филин пожал плечами и покосился на сопящегоФеникса. На лице дуэргара появилось умиленное:

– Посмотри-ка на него. Хитер, бродяга! Спит без задних ног у костра, пока тот, кто ехал следом, отбивает зубами на холодной земле эльфийские марши, боясь даже лучину запалить.

– Почему? – удивилась полуэльфка.

– Ну, это же очевидно, – Филин откупорил флягу и, сделав пару глотков, продолжил, утирая губы, – наш недруг боится схлопотать сталь под ребра. В этом деле Карнаж мастак. Уж не знаю, только ли воры выучили его так ловко владеть клинком, то ли раньше где нахватался. Главное, если что, медлить он не станет. За это, как ты слышала, я его частенько ругаю. Кровожадность вообще действенна далеко не всегда. Да что я тебе говорю? Ты же была среди защитников лесов Роккар и знаешь, почём фунт лиха?

– Почему бы просто не подстеречь этого провожатого на дороге? Если нас преследовали, мы всегда устраивали засады и после уходили в лесные дебри.

– Дело в том, – перебил дуэргар, значительно подняв указательный палец, – что с нашим, как ты выразилась, «провожатым», совсем другое дело. Опытного вора не так просто застать врасплох. Пусть он и один, так как, будь у него сообщники, давно бы нагнал и устроил нам кровавую баньку. Всё же Кеарх сам по себе довольно искусный сукин сын, и Карнаж вряд ли бы смог его так просто кончить. В конце концов, доберемся до Лангвальда, а дальше не наши заботы. Феникс сам нашел на свою жопу приключеньице. Вот пусть и расхлебывает. Не впервой ему!

– Странно, мне всегда казалось, сколько я его помню, что он…

– Что? – не удержался от улыбки Филин. – Вы же с ним не так часто, как я понял, пересекались. По его рассказам, дорожки ваши как случайно сходились, так и разбегались. С «ловцами удачи» всегда так. Они исходят сотню дорог, заимеют хоть тысячу знакомых, а своего угла как не было, так и нет. Привычка что ли…

– А ты? – изумилась Скиера такой отповеди.

– Всё так же. Только я еду в Лангвальд, чтобы там остаться, а мой молодой друг за тем, чтобы вновь куда-то отправиться. Уверен, своими острыми ушами тот наловит много интересного в гостинице у Николауса. На его век занятий хватит. Благо заведение мэтра кишит слухами, сплетнями и прочей дребеденью. Иной раз попадаются действительно выгодные авантюры, если, конечно, выгорят.

Полуэльфка бросила на спящего Карнажа озадаченный взгляд.

В детстве, по вечерам, когда они в приюте для сирот собирались вокруг старого камина и монахиня из феларского ордена читала им сказки, Скиера внимательно слушала и запомнила все. Книга была старая, и многих страниц не хватало, отчего сказок без начала и конца было гораздо больше, чем с завязкой и развязкой довольно простых сюжетов. Частенько монахине приходилось самой додумывать окончание историй. Но была в книге одна сказка, которую полуэльфка особенно запомнила, потому что вразумительную концовку наставница так и не смогла сочинить. Это была сказка о мальчике, который родился сыном родовитой графини и сбежал, когда мать умерла, в поисках приключений. Его приютила семья феларских крестьян, но, не смотря на свою красоту, мальчик оказался холодным и жестоким… Феникс в самом деле был ей симпатичен, но, чем дольше она его знала, тем больше понимала, что это только на первый взгляд. «Ловец Удачи» всё сильнее напоминал того жестокого мальчика из сказки, который отправился бродить по белому свету, когда его прогнали приютившие крестьяне. А дальше… Страниц той сказки не было, и начиналась очередная история про принцев, принцесс и драконов…

* * *

Гостиница с незатейливым названием «У мэтра Николауса» была довольно вместительным пристанищем для всех желающих, исходя из немалого числа странников, которое ежегодно топтало Большой Северный Тракт своими сапогами. Здание было в целых четыре этажа – постройка невиданного размаха для такого места, как Лангвальд. По большому счету, его и городом-то назвать можно было с сильной натяжкой. Большинство жилищ возводились на деревьях, и лишь треть всех построек, состоящая из не особо выразительных строений в привычной для вольниц стилистике «с миру по нитке» наполняли центр города, раскинувшегося на берегу Покинутого Моря. И хотя Лангвальд помещался на побережье, он не имел ни верфи, ни пристаней, – ничего не показывало хоть какого-то отношения жителей к водной глади, кроме нескольких старых, едва державшихся на плаву лодок. Да и с чего бы, если после эпохи первых завоеваний из-за магического катаклизма в означенном море не водилось больше никакой живности, даже водорослей. В спокойную погоду через кристально прозрачную воду можно было созерцать зловещую картину пустого, оголенного дна, на котором виднелись лишь россыпи осколков черного оникса и белый, как снег песок – мрачное Наследие одной из самых масштабных попыток разорвать барьер вокруг Материка. Неизвестно, кем, когда и как надолго оставленный.

Местный жители предпочитали без лишней необходимости не приближаться к водной глади, но нашелся один пожилой постоялец, которого завораживающая мрачность мертвых вод влекла к себе, словно магнитом. Едва осадив у порога лошадь и устроившись в снятой комнате, он ушел на берег. Старик сидел там и любовался восходящей луной. С одной стороны – огни Лангвальда и городской шум, с другой – пустота до самого горизонта, словно край мира и правда находился где-то там, далеко-далеко. Странного постояльца узкие круги знали под прозвищем Шрам. И сейчас, испустив тяжкий вздох, он провел морщинистой рукой по обвисшей коже на шее, где красовался заметный даже сейчас, через много лет, след от петли. Что-то опять сдавило горло и он тяжело закашлялся. Продленный многоступенчатыми заклятиями жизненный путь, похоже, подходил к концу. Он чувствовал это, хотя бы потому, что в последнее время сознание посещали назойливыми и поразительно яркими кошмарами воспоминания о былых деяниях. Особенно настырными были краткие видения, где грубая веревка стягивала горло, и чей-то безжалостный кнут стегал по крупу лошади, уводя из-под ног белокурого юноши последнюю опору, отделяющую от небытия. Вместе с этим пробудилось ещё одно старое воспоминание. Казалось бы оно давно оставило его, пошатнувшийся после крушения Ордена Стихии Воды, рассудок: чернокнижник снова видел перед собой злые, горящие во тьме изумрудным пламенем с крестовидным зрачком глаза последнего Xenos – Аира А’Ксеарна. Этот ублюдок, прозванный эльфийской братией nim craban – белым вороном, рассек ему лицо саблей кинжалом в тот самый момент, когда, казалось, триумф был так близок…

Шрам помрачнел. Опять эти мысли посетили его, выжигая остатки души ядом досады и ненависти. Зачему? Ведь этого пусть безжалостного и неотступного врага давно не было в живых? Пусть смерть последнего Xenos и не являлась его, Шрама, заслугой, но к гибели последователей он приложил-таки свою руку, и приложил основательно! А тот триумф должен был стать триумфом одного молодого аспиранта, но в итоге превратил юношу в ренегата, предавшего всё, во что он когда-то верил и чему служил, и кого теперь лишь немногие помнили как Шрама. Ирония состояла в том, что подлинное имя сохранилось только в памяти врагов, последнего из которых маг сокрушил с десяток лет назад. Однако время теперь не имело особого значения. Он уже давно обречен на незавидную участь жалкого призрака эпохи Сокрушения Идолов, не смея претендовать на спорное в своей почетности звание «Наследия».

Из какой-то, непонятной тогда ему самому зависти, Шраму хотелось уничтожить всех, кто подлинно оставался Наследием. Ведь сторонников у Аира имелось не так уж много, а в живых осталось и того меньше – по пальцам одной руки перечесть. Он очень хотел поквитаться, но успел настигнуть всего парочку выживших, одним из которых был старый мастер с острова Палец Демона. Тот, как оказалось, приютил одного из последних потомков Xenos. Словно малюсенький черепок от разбитого вдребезги горшка, который не достала из дальнего угла метла времени, тот отравлял Шраму существование.

Старый мастер конечно же оказался не промах, но годы брали свое, и Шрам, не без труда, но прикончил островитянина. Да что там? Испепелил мощным заклятием, и горстки пепла не оставив! Чернокнижник позже не без удовольствия вспоминал последние слова, которые он бросил бывшему мастеру «Диких мечей», ведь ранкены сами нередко произносили что-то над умирающим противником. Молодого же ученика и вовсе откинул, как щенка, даже не используя магию, а просто хорошенько резанув того по лицу припрятанным за пазухой шабером. Вышло случайно, но Шрам оказался настолько доволен столь удачным совпадением, что посчитал это достаточным и забрал лишь меч старого мастера, оставив у тела лежавшего без сознания ученика тот стилет, который оставил на юношеском лице горизонтальную метку.

Подул ветер, раскачивая кроны деревьев. Сквозь шум листвы донеслось карканье ворона и звон колокольни феларской миссии неподалеку. Шрам потер глаза – нет, ему не почудилось: по берегу прямо к нему шёл огромный черный как смоль пёс. Хоть руки и ноги чернокнижника отказывались слушаться, но он не паниковал. Бессмысленно скидывать путы pishogue*. Когда-то он лично наладил устойчивую связь с потусторонними явлениями Бездны для собственной пользы. Ведь там, за гранью мироздания, обретались многие, кто обладал незаурядными познаниями в области колдовства. Те, кого принято считать объектами суеверий простых смертных – разношерстное сборище существ из слишком близких миру плоскостей и измерений, как своего рода тонкой прослойки, предбанника Бездны.

Собака приблизилась на расстояние тринадцати шагов, села и заскулила протяжно и жалостливо. Что-то слишком громко в этот раз… Шрам не без смятения вслушивался в эту песню, ведь подобное наваждение в конце концов к тому и устремляло рассудок любого чернокнижника, ищущего прорицания или знака судьбы.

На месте глаз у черного пса зияли пустые впадины, из которых струились тонкие ручейки крови. Он прервался ненадолго, потом снова протяжно завыл, на этот раз заставив, казалось, сам окружающий воздух дрожать.

По спине Шрама невольно пробежал холодок – грим*сулил плохое предзнаменование. Собака увязалась за чернокнижником еще от кладбища возле Швигебурга. Сначала маг подумал, что это обычная дворняга, которая шатается за путниками и попрошайничает. Но, когда для верности поинтересовался у прохожих, видят ли они пса, все, как один изумленно таращились на пустой тракт и недоуменно вертели головой.

Шрам протянул руку и потрепал за ухом улегшееся у его ног животное. Полночный гость полежал немного, затем поднялся и медленно, на подгибающихся лапах захромал, жалобно поскуливая, к черной морской глади. Не потревожив её покоя, грим продолжил медленно брести, погружаясь, словно в складки прозрачного шелка. Маг с вновь возникшим смятением наблюдал, как пес исчез в Покинутом Море, покорно возвращаясь в Бездну…

Постепенно, сначала будто издалека, но потом всё ближе и ближе, вернулись звуки близкого города, последние удары церковного колокола и плеск волн. Перед магом стояла в нерешительности фигура, закутанная в накидку с надвинутым на лицо капюшоном. Незнакомец некоторое время явно собирался с духом под недружелюбным взглядом Шрама и, наконец, решившись, произнес:

– Рад приветствовать! Я искал с вами встречи, сударь. Мое имя – Кеарх, я из гильдии воров Швигебурга и хотел бы…

– С чем и поздравляю, – перебил его маг, – а теперь убирайся!

Чернокнижник прикоснулся к медальону, висящему у него на шее, и исчез. Через мгновение сильваниец увидел его силуэт в шагах тридцати от прежнего места. Эльф решил проявить настойчивость и последовал за Шрамом, пусть даже тот мог своими заклятиями фазового перемещения дать фору леприкону. Воспоследовавшая «погоня» длилась добрых полчаса, но, в конце концов, упорство Кеарха принесло свои плоды. Старик пребывал в подавленном настроении после увиденного и быстро сдался, наконец, выслушав настырного просителя, который продемонстрировал ему специальную метку для таких случаев.

Когда Шрам снял повязки с лица эльфа, то искренне удивился следу от проклятого клинка, который почитал уничтоженным каким-нибудь усердным сбиром из инквизиции или, на худой конец, оголтелым паладином. Они, являясь верными и недалекими прислужниками церкви, не раз крушили многие подлинные шедевры колдовского и кузнечного искусства, ведь ограниченное сознание не воспринимало ценность подобных артефактов. Чернокнижник цокнул языком, по достоинству оценив и удар, и мощь заклятия лезвия, после чего скорбно изрек:

– Увы, останется уродливый шрам. Вот и ты получил одну из тех регалий судьбы, которые часто носят, как свидетельство непростого наживного опыта. Только меньше повезло с тем местом, где она появилась. Я тут мало чем могу помочь, но, по крайней мере, рана затянется. Впрочем, о делах где попало не беседуют. Ты устроился на ночь у мэтра Николауса?

– По правде сказать не успел, – Кеарх готов был провалиться на месте, ведь подобный просчет мог дорого ему обойтись. Найти ночлег после полуночи было делом не сказать, что простым, но вызывало подозрения и кривотолки. Особенно в Фивланде, где всякий добропорядочный странник заботился о таких вещах заранее, иной раз посылая с кем-нибудь вперед весточку для мэтра, если не поспевал затемно.

– Однако! При таком-то роде деятельности? Тебе что, мало одного шрама? – изумился маг. – Ладно, прошу за мной. Думаю, в одной комнате переночевать сможем. Заранее предупреждаю, мои услуги стоят недешево, а должников я не оставляю в покое. Никогда.

К тому времени, когда обоз, с которым прибыли Карнаж, Скиера и Филин остановился у порога гостиницы, в заведении «У мэтра Николауса» уже вовсю клацали пивные кружки и скрипели от натуги дубовые стулья под седалищами не отличавшихся субтильностью телосложения постояльцев.

Не смотря на все протесты Филина, «ловец удачи» силком усадил того в повозку, а осла продал тому купцу, который вез в этой повозке товары в Лангвальд. Он даже пообещал присматривать за обозом, хотя действительно «присматривать» осталась только полуэльфка, а сам Феникс решил положить конец преследованию Кеарха, рыская по дороге, как голодный волк, пока двое спутников были в относительной безопасности среди купцов, для надежности сбившихся в большой караван.

Когда троица вошла внутрь, ужин был в самом разгаре. В центре залы, окруженной столами, парила в необычайном своей веселостью танце полуэльфка с черными, как крыло ворона, длинными волосами. Угольки её огромных глаз сверкали, словно звезды в ночи, когда она кружилась с бубном под восхищенными взглядами зрителей.

Мэтр Николаус исправно наливал пива и следил, чтобы поварята были расторопнее и вовремя подносили жаркое еду.

Когда танец закончился и в воздух поднялся одобрительный гвалт, полуэльфка обворожительно улыбнулась публике и отошла передохнуть к столу, за которым сидел, взвалив на ноги, бард. Рядом с кружкой доброго лангвальдского стаута лежала широкополая шляпа со срезанной тулей – такие носили раньше в Южном Феларе, а рядом с ней соседствовала редкостной красоты лютня. Когда полуэльфка приблизилась, бард спустил ноги и усадил её на колени. Их губы слились в нежном поцелуе под завистливыми взглядами собравшихся.

– Эй, красотка! – осклабился подсевший к милующейся парочке рыжебородый горбун. – Старине Жилю тоже хочется сладенького. Как ты смотришь на то, чтобы пересесть ко мне на колени за пригоршню серебра? Не надолго, уверяю тебя!

– Эй, приятель! Полегче! Хоть бы лысину прикрыл сначала!

После этих слов нога в сильванийском ботфорте выбила из-под горбуна стул, а рука в черной перчатке с набойками схватила того за шиворот и отбросила под общий хохот к дверям гостиницы. Карнаж поднял стул и устроился на нем сам, облокотившись на спинку руками.

Парочка совсем не обращала внимания на происходящее и продолжала целоваться, словно остальной мир перестал существовать. Полукровка терпеливо прождал несколько минут, но потом всё же окликнул барда:

– Лан! Лан, черт возьми! Ты же мне всегда говорил, что вас связывает исключительно любовь к искусству!

– Вот я и выражаю эту любовь, – ответил ему человек на вид лет двадцати пяти-тридцати, освободившись из объятий страстной подруги, – коль скоро музы бесплотны и не могут принять твоего восторга в творческом экстазе… Рад видеть тебя, дружище! Какими судьбами?

На небольшом треугольном лице отразилась искренняя радость. Карие глаза весело посмотрели из-под сбившихся на лоб темных, вьющихся волос. Небольшая, аккуратно подстриженная бородка и усы обрамляли доброжелательную и открытую улыбку. Полуэльфка тоже развернулась к Фениксу, задорно подмигнула ему и, подхватив со стола лютню, уселась на скамье, что-то наигрывая.

– Ты здесь надолго? – спросил Карнаж, искоса наблюдая за тем, как разгневанный горбун, осыпая всех заранийской бранью, пробивался обратно в зал.

– Зачем? Мир огромен, и на одном месте долго оставаться нет смысла, – Лан склонился и вполголоса добавил, – тот, кого ты ищешь, здесь. Он попросил нас исполнить одну песню и щедро заплатил.

– Наконец-то! Я же говорил, что рано или поздно он снова придет к Хроносу на поклон. Чертов фанатик! – Феникс непроизвольно вцепился рукой в висящие у него на шее мешочки.

Барда передернуло от дикого взгляда загоревшихся азартом золотых глаз. Будто в противовес вспыхнувшей злобе «ловца удачи» полуэльфка заиграла тихую мелодию, чуть слышно, почти шепотом, напеваячто-то на лангвальдском наречии.

«Тарабарщина полукровок», как незаслуженно обзывали многие этот мелодичный язык, созданный бродягами и менестрелями за века скитаний по дорогам Материка. Небольшими группками, пытающиеся выжить и скопить на кусок хлеба, они развлекали народ в больших городах и окрестных деревнях. Сколько песен было сложено за все те времена, пока в Фивланде полукровкам не досталась крохотная земля, где позволили жить сильные мира сего, не раз спускавшие на менестрелей собак. Это была одна из тех немногих песен, которые Феникс знал, а не просто слушал, не разбирая слов. «Ловец удачи» переменился в лице, когда разобрал, что именно заказал тот, кого он столько лет тщетно искал по Материку, имея лишь скудную надежду на личную встречу.

Лан бросил на друга обеспокоенный взгляд, но тот кивнул, выдавив слабую улыбку, и, опершись лбом на руку, прикрыл ладонью глаза, вперив опустевший взгляд в доски стола. Бард пересел к полуэльфке, взял в руки гитару и, устроившись так, спина к спине, они заиграли. У всякого, кто когда-либо топтал своими ногами землю Материка, были в жизни страницы, которые тот с неохотой перелистывал на досуге или вообще старался забыть, словно школяр со злости вырывает из книги страницу с так и не вызубренным уроком.

Два инструмента повели неторопливый разговор, заставивший угаснуть прочие беседы и шумные обсуждения. От удивления, порожденного такой резкой сменой настроения вечера, даже оскорбленный Карнажем горбун остановился и, что-то недовольно проворчав, уселся за ближайший стол взявшись за кружку недопитого кем-то эля.

Всем им было что вспомнить – это была песня о них и для них. Тех, кто ни то и ни се, кто наполовину, кто вообще не в счет, а кто, возможно, один такой на всём белом свете. И никто, никогда не уступит им угла даже в плохо прогретой старой корчме у дороги.

Лютня плакала, своим тонким голосом, наворачивая слезы на лицах окружающих, размякших от пива, словно корки черствого хлеба в луже. Гитара служила лютне утешением, словно помогая выдержать мотив и не сорваться.

Голос спутницы Лана был странным и незнакомым, как у всех полукровок, словно смешение крови придало что-то чужое в звучание, но вместе с тем и завораживающее в этой своей чуждости. Хоть в чем-то было некое равенство свыше. Бард тихо подпевал. Его голос тоже звучал необычно для человека, хоть Лан и казался таковым с виду. Хотя, кто мог знать, где и как скажутся корни когда-то случайной примеси, что удружила, скажем, прабабка?

Разговоры погасли совсем. Собеседники, даже в самых дальних углах, осеклись. По старой традиции шляпа музыканта упала на пол.

Когда бард впервые принес едва написанную песню в гостиницу, он сделал так же, как делали нищие, прося подаяния. В те далекие времена музыка в трактирах и постоялых дворах людских королевств, где полукровок терпели, считалась своеобразным попрошайничеством, и шляпы клались на пол едва ли не чаще, чем на паперти у феларских церквей. Теперь же это стало больше данью традиции:

Наша кровь кипит, источая пар,

Унося с собой чуждой жизни дар

После сечи той не ушёл никто

Кто был рядом – пал, обратившись в дождь

Всех нас больше нет, а кто есть – не в счет

И не мы тогда открывали счет

Тем кровавым дням, дням мольбы и слёз

Гибели наших чад в памяти отцов…

Полетела б душа на простор родной,

Если б был он…

Страх подошёл, посмотрел бы в глаза

Обернулся старухой с косой

Жизнь наша – сон, и явь наша – зла

Нам не придумать лучше ответ

И уходя, закрыв глаза,

Сказав смерти последнее «нет»…

Они не сорвали бурю оваций, но в шляпе образовалось солидная горсть монет. Это была не самая любимая песня, однако и создавалась она в ненавистные многим из полукровок годы. К сожалению, время пока что не так сильно всё для них изменило. Эхо тех кровавых лет шло рядом насмешками и презрением чистокровных и по прежнему неумолимой ненавистью ларонийцев по ту сторону Цитадели Бормов в горах. Белые эльфы безжалостно истребляли любого полукровку, который смел пересечь их границы.

Скиера подошла и затормошила застывшего, словно изваяние, Карнажа. Тот не обратил внимания. Все вокруг пришли в движение, и снова робко пробивались ростки бесед, сметенные песней будто прошедшим ураганом. Лучница перегнулась через плечо Феникса и увидела, как между пальцев закрывавшей лицо руки горят ненавистью золотые глаза, вперившие взгляд куда-то вперед. Подобно той птице, которой был обязан прозвищем, Карнаж он не выпускал свою добычу из виду ни на секунду.