Текст книги "Полдень синих яблок (СИ)"

Автор книги: Ума Барзи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)

Взгляд случайно упал на бронзовую пепельницу для гостей в виде головы Мефистофеля, стоявшую почему-то не на своём месте. А у каждой вещи в этом доме было своё, строго отведённое ей место и он следил за этим с тщательностью педанта.

Он протянул руку к пепельнице и тут же отдёрнул в испуге.

Ему показалось, что рогатый демон, словно дразня, высунул изо рта язык! Завадский захлопал глазами, пытаясь сморгнуть безобразное видение. Ничего себе, допился! Ещё раз бросив испуганный взгляд на пепельницу, он на всякий случай отвернул её от себя.

По мановению пульта плотные гардины разъехались в разные стороны, обнажая огромные, во всю стену, окна. Яркий солнечный луч, выглянувший ненадолго сквозь пелену набухших облаков, залил шикарную квартиру-студию, отделанной в лучших традициях многозвёздочных отелей и так же безупречно прибранную. Дом-отель без хлама и пыли.Детская мечта о кругосветных путешествиях и тут нашла своё отражение.

Игорь включил компьютер и пока он загружался, снова с опаской оглянулся на пепельницу. Если что-то происходит, то нет никакой гарантии, что это не произойдёт ещё раз – гласит один из законов Мэрфи. И хоть маловероятно, что это ужасающее зрелище повторится, мало приятного хранить вещицу, которая в любой момент может отчебучить невесть что. Он решительно подошёл к столешнице и, стараясь не смотреть на пепельницу, выкинул её с мусорное ведро.

Всё, теперь никакая нечисть не будет отвлекать его от задуманной работы. И даже головная боль совсем ушла, как только он открыл крышку новёхонького, апельсинового цвета ноутбука и растворился на бескрайних просторах Сети.

***

– Я сначала думал, он матерится – лаобань, да лаобань! А это, оказывается, хозяин по ихнему. – Борис Львович хихикнул. – Ну-ка, Вань, – подозвал он повара, – озвучь свою теорию.

– Какую, лаобань? – китаец почтительно поклонился.

– А ту, что ты мне намедни о ваших мумиях рассказал.

– Они не наши, лаобань. Китаец не строит серафиму, нам не можно!

– Ну, в-общем, выдал он мне одну штуку. То ли шумеры, то ли в Древнем Египте...

– Нет, – снова поклонился китаец, – когда люди большой были.

– Вот, – одобрительно кивнул Лесоводский, – существовала технология, что-то вроде обратимой консервации. Тело вскрывали, удаляли из него все внутренности, заливали особым раствором и туго перематывали.

– Борис Львович, – Игорь с аппетитом обсасывал обжаренную на огне куринную ножку, – ну, это же обычное для тех времён мумифицирование. Этих мумий фараона...

– Да это я и без тебя знаю, ты послушай дальше. Мумия...

– Серафима, – упрямо повторил китаец.

– Вот ведь заладил! Ну какая Серафима?

– Якоря, лаобань.

– А, ну да. Это забальзамированное тело, которое он всё время серафимой называет,-китаец кивнул, – было своеобразным якорем, удерживающим душу. Считалось, что таким образом можно даже через очень длительное время оживить тело.

– Для чего? – Игорь перестал жевать.

– А для того, чтобы сохранить знания. Для потомков.

– Но каким образом можно оживить, извините, выпотрошенное тело?

– О! Это не менее интересный ритуал. Если тело принадлежало учёному, то основной предмет оживления – голова, если виному военноначальнику – всё тело. Никогда не знаешь, какие знания понадобятся. Таким образом они хранились, дожидаясь своего часа. Пока на созреет материальная база, нужные технологии, мумия хранится под стеклянным, желательно хрустальным саркофагом. Тебе это ничего не напоминает?

– Ну, разве что 'Сказку о мёртвой царевне', – пожал плечами Завадский.

– Сказка, друг мой, ложь, да в ней намёк. Была ещё одна особенность.

– Какая, – Игорь подавил зевок.

– Если соблюдать определённые условия, мумию можно превратить в эгрегор. И тогда всё психотронное оружие мира может оказаться игрушкой по сравнению с его силой.

– И что это за условия?

– Жертвоприношения! – выпучив глаза, прошептал Борис Львович, как школьник, рассказывающий страшную историю.

Игорь поперхнулся и, вытирая белоснежной салфеткой губы, взмолился:

– Борис Львович! Ну, хватит меня разыгрывать! Я уж было повёлся, – слукавил он, не веря на самом деле ни одному слову Лесоводского.

– А я тебя не разыгрываю, я тебе глаза открываю.

– Хорошая у вас тактика – закрыть мне рот, чтобы открыть глаза. У меня весь аппетит пропал.

– Да ты кушай, кушай. Я постараюсь лояльненько так обрисовать, без жутких подробностей.

– Вот спасибо!

– Мы остановились на том, что этой мумии нужна постоянная подпитка, энергетическая, в виде поклонений, распевания гимнов, мантр и совсем иного рода, – Борис Львович с опаской посмотрел на Игоря, – ну, то, что я сказал раньше.

– Мгм, – промычал Игорь, – Я понял.

– Тогда подключается усилитель в виде золотой пластины, желательно древней, с начертанными на ней указаниями и душа мумии начинает выполнять любые указания – влиять на огромную национальную общность, диктовать свои условия.

– А зачем это мумии?

– Ну, что ты как ребёнок! За этим стоят люди. Страшные люди!

Первым делом он вбил в поисковик слово 'серафим', но, похоже русскоязычному сегменту всемирной паутины в нужном ему значении это слово знакомо не было.

Поисковик выдавал шестикрылого Серафима, Серафима Саровского, Серафимо-Дивеевский монастырь, Серафимовича и даже какую-то Клавдию Серафимовну.

Игорь ничего другого не ожидал и решил зайти с другой стороны – более продвинутого и многознающего западного интернета и вбил слово латиницей. Тоже ничего особенного.

Он задумался. Что-то во всей этой истории было. Насколько интересное, настолько и странное. Знамёна с головой вождя, демонстрации с портретами, пионеры, бюсты, октябрятские значки – всё это словно было частью какого-то гигантского таинственного ритуала во имя тщательно оберегаемой мумии.

Но предмет трепетного поклонения многих поколений, а поросту говоря, не преданное земле тело, было темой неприкасаемой. В своё время. Но сейчас всё изменилось, строй, правители, люди, всё стало иным, а воз, точнее, труп и ныне там. Современные дети уже понятия не имеют, кто был этот человек, приоритеты, что он культивировал, канули в лету, а кто-то продолжает тратить огромные средства, раз в неделю мыть и переодевать, сохранять неизвестно для чего тело, бывшеее когда-то вождём. И изначально, кому из безбожников пришла варварская мысль устроить усыпальницу в самом центре страны?

Здесь было, где развернуться.

И он набрал на клавиатуре простые, но священные когда-то для каждого советского человека слова 'Красная площадь'.

Пробираясь сквозь частокол патетики и дифирамбов, он наткнулся на прелюбопытнейшую статью. Американский исследователь из числа воинствующих антикоммунистов, которые знают о России гораздо больше, чем сами россияне, но ссылаясь на вполне определённые, не скрываемые источники информации, писал на первый взгляд полную чушь. Чем дальше продвигался Завадский по тексту, с удивлением обнаруживая неожиданные страшные подробности истории сакрального места, тем больше он мрачнел, повысившееся было настроение тут же улетучилось. И вдруг он почувствовал резкий приступ рвоты.

Он еле успел добежать до туалета, как его вывернуло, как ему показалось, со всеми потрохами, в фарфоровый, с сияющей золотом колючей проволокой, лентой вьющейся в глубине прозрачного стульчака, унитаз. Рвало его долго и мучительно, до спазм. Отравленный организм, спровоцированный страшными подробностями казней и пыток, с отвращением исторгал всё, что принесло ему мучительные страдания. Американец словно нарочно издевался, маниакально смаковал издевательства над людьми, описывал процессы вырывания ноздрей, четвертования, стегания кнутом, варения заживо и прочих мерзостей, что веками творились на этой обители страха и боли. Реки и ручейки крови мучимых и убиваемых текли, пропитывая это место насквозь и просачиваясь, скапливались, омывая бледные застывшие лица сброшенных здесь же, в оборонительные рвы, уже казнённых, людей.

Красная, стало быть, кровавая. И снова острый приступ рвоты сжал в спазмах истерзанный желудок.

Тщательно умывшись и налив себе чаю, он снова сел за монитор. В голове пронеслось, как всего один только раз, будучи ещё школьником, попал в Мавзолей, который так гнетуще подействовал на его неокрепшую детскую психику, что потом всю ночь он метался в кошмарах.

Вчитываясь в текст, Игорь вдруг споткнулся на слове терафим и по телу пробежал озноб. Так вот, что имел в виду китаец! Никакая не Серафима! Терафим!

Иностранец через строчку упоминал заветное слово и иначе, как зиккурат, Мавзолей не называл.

И тут Игоря поджидал очередной шок! Оказывается, терафимом главного бога вавилонян ВИЛа (на этих словах он почесал затылок, совпадение весьма необычно!) была забальзамированная голова рыжего, бородатого и лысого мужчины (тоже случайность?), заключённая в стеклянный саркофаг (третья случайность – уже закономерность!).

Игорь, боясь пропустить каждое слово, с жадностью вперился в экран.

Историк лихо, со знанием дела, как будто только этим и занимался всю жизнь, описывал технологию изготовления терафима, создание энергоинформационного поля, подпитку. Слова, сплетаясь в длинную логическую цепочку, обрастали неожиданными потрясающими выводами. Он манипулировал ими, сведя воедино события и факты, которые бывшему советскому человеку даже в голову не могли прийти. Игорь не был верующим человеком, но иногда ходил в церковь и даже покрестился, отдавая дань моде, захлестнувшей Россию. И хоть духовность эта была, скорее, ярморочной, показной, но людям нужно во что-то верить. И когда развалилась вера коммунистическая, на её обломках возникла другая крайность. Люди, подавленные бездуховностью общества, массово ринулись в церкви, патаясь заменить освободившееся место новым заблуждением – религией, которой их лишали мучительные десятилетия.

Но даже у него, читающего эти строки, волосы вставали дыбом. Страшно было подумать, что это может оказаться правдой. Ещё страшнее, что всё это похоже на правду!

Он схватил телефон.

– Светочка! – от тошноты дыхание перехватило, голос задрожал, что можно было принять, не видя собеседника, за сладостное томление.

– Да, Игорь Николаевич, – испуганно произнёс женский голосок на том конце

провода.

– Слушай, у меня к тебе дело. Я понимаю, сегодня выходной, но не в службу, а в дружбу! Тут одна темка наметилась, давай её сместе проработаем, – многозначительно предложил он.

Голосок радостно защебетал.

– А вот это будет зависеть от проделанной тобой работы, – расплылся Завадский в заячьей улыбке. – Нет, не обижаюсь. Записывай, к завтрашнему дню... Записывай, я сказал, запомнит она! К завтрашнему дню ты должна мне подготовить материал по терафиму. Те-ра-фим, записала? Смотри, ничего не перепутай! В библиотеку сходи, книги какие-нибудь возьми. А ты запишись! В библиотеку иногда полезно ходить. Да, и ещё. Нужен представитель церкви, пригласи попа – батюшку, дьякона, чёрт их знает, как они там называются, пусть озвучит точку зрения церкви на Мавзолей. Не думаю, что она это одобряет. В-общем, мне нужно всё, что касается Мавзолея. Как причем? – Вот ведь курица непонятливая! – зло прошипел он в сторону и продолжил в трубку: – Мавзолей, терафим – всё это звенья одной цепи. Давай, работай, на этой неделе должны запустить экстренный выпуск! И помни, без труда не поймаешь и триппер!

Завадский отключился. Он откинулся на высокую спинку кожаного кресла , закинул руки за голову, надул щёки и, имитируя звук барабана, отстучал одними губами пионерский марш, потом прокрутил мышкой леденящие душу подробности, громко отхлебнул обжигающий напиток и попытался сосредоточиться на тексте. На столе завибрировал телефон. Не открывая глаз от экрана, Игорь раскрыл новомодную 'ракушку'и приставил к уху.

– Инициативу проявляешь? – вкрадчиво спросил голос.

– Алё! Кто это?

– Ну-ну..., – в трубке раздались монотоннные гудки.

Завадский посмотрел на дисплей. Номер не определён.

– Что за шутки? – Гарик раздражённо швырнул телефон. Но всё только начиналось. Сразу вслед за этим он почувствовал неприятную изжогу, будто в рот попал пучок волос. Покатав языком и не найдя его, Игорь ещё раз отхлебнул подостывший чай и прополоскал рот. Может, пойти прилечь? Но уж больно не хотелось остаться один на один со своим похмельем, молча лежать и прислушиваться к этому ужасному состоянию. Самое лучшее сейчас – отвлечься, тем более, что нетерпимо хотелось узнать, до чего же дошёл в своих изысканиях ушлый америкос.

Дальше оказалось как в сказке – ещё страшнее.

– Нет, таких совпадений не бывает! Не может быть, чтобы Борис Львович строил свои предположения, начитавшись эту статью. Он же говорил про какие-то свои источники, – раздумывал Игорь.

Он жадно вчитывался в текст и сомнения его улетучивались.

Если верить исследователю, зиккурат работал. Но не в полную силу и охватывая лишь небольшие массы людей, чтобы подпитывать жизненной энергией терафима. В том, что труп в усыпальнице был именно им, Завадский уже не сомневался, как и то, что убийство последней императорской семьи было ритуальным, чтобы зарядить проклятую батарейку.

Игорь ожесточённо взлохматил волосы, вскочил с кресла и взолнованно подошёл к огромному окну.

Такую информацию трудно переварить. Он потёр небритые щёки.

Перед ним растилалась вся Москва, залитая солнечным светом, где-то вдалеке маячил Кремль со сверкающими в бликах кровавыми звёзами.

Сколько же тайн хранишь ты, Белокаменная?

Терафим, терафим – отдавалось в голове странное, незнакомое слово. Тера – земля, фим – дух. Голова. Мёртвая голова.

Смутные воспоминания всколыхнулись, вызванные мерцающим рубиновым сиянием звёзд и, словно отражаясь от них проецировались, уплотнялись в голове, пробуждая детские ощущения прикосновения к страшной тайне.

***

– Один тамплиер любил знатную даму, но она умерла в юном возрасте. В ночь после похорон обезумевший от любви рыцарь проник в могилу, открыл ее и удовлетворил свое желание с безжизненным телом.

– Что он с ней сделал? – испуганно переспросил Гарик, хлопая глазами.

– Не перебивай! – огрызнулся Гришка, удивляясь, как в таком взрослом возрасте, двенадцать лет всё-таки парню, можно не понимать таких простых вещей. – Трахнул он её!

– Мёртвую? – Гарик так и остался сидеть с открытым ртом. Изумлению его не было предела. Он вообще с трудом представлял весь процесс, но одна мысль, что это делают голыми, была сама по себе омерзительна. А тут ещё и мёртвую!..

Дино бросил на Гришку укоризненный взгляд и продолжил замогильным голосом читать невесть где раздобытую страшную книжку. Его лицо, подсвеченное дрожащим пламенем свечи было ничуть не лучше таинственной говорящей головы.

– И тогда из мрака донесся голос, приказывающий ему прийти сюда девять месяцев спустя, чтобы найти плод его деяния. Рыцарь повиновался приказанию, и когда подошло время, он снова открыл могилу; меж больших берцовых костей скелета он нашел Голову. "Не расставайся с ней никогда, – сказал тот же голос, – потому что она принесет тебе все, что ты пожелаешь". Рыцарь унес ее с собой, и, начиная с этого дня, всюду, где бы он ни был, во всех делах, какие бы он ни предпринимал, голова была его ангелом-хранителем и помогала ему творить чудеса, пока не стала собственностью ордена.

Голова могла заставить цвести деревья, заставляла землю давать урожай, могла сделать их богатыми. Они обвязывали эти головы или притрагивались к каждому идолу маленькими шнурочками и носили их потом на шее.

Так возник у тамплиеров культ говорящей головы. Бафомет. Символом Бафомета стала пентаграмма.

– Что? – снова не понял Гарик.

– Гарик, ты что, тупой?– злился Гришка. – Пентаграмма. Звезда.

– Но у них же кресты были, – не унимался Гарик.

– Да плевали они на крест! Отрекались от него, ты что, не слышал?

– Зачем, они же сами носили плащи с крестами? – искренне недоумевал Гарик.

– Они считали христа лжепророком, – терпеливо объяснил Динка, – а сами поклонялись Бафомету. Говорящей голове.

– Ага! – Гришка сузил глаза и, сжав зубы, твёрдо произнёс: – Они тоже не верили в эту церковную лабуду. У них тоже звезда была символом, значит, они – наши!

Гарику было очень страшно. Темнота давила со всех сторон, а тусклый свет одинокой свечи отбрасывал причудливые тени на стены тёмного подвала, на лица друзей, уродливо искажая черты. И только слышно, как в полной тишине где-то рядом из трубы зловеще-монотонно капала вода. Кап, кап, кап... – и эхом разносилось по лабиринтам подвала.

Он еле сдерживал себя, чтобы не сорваться с места и не вынырнуть из глубины этого подземелья, где оживают мёртвые головы, но только нервно заёрзал на протёртом топчане, расстеленном прямо на кирпичах.

– Звёзды – это хорошо.

– А я вот что думаю, – Гарик так завидовал Гришке, которому, казалось, не было страшно ничего на свете, – нам тоже надо соорудить своего Бафомета. Если для него не существует никаких тайн, можно у него узнать, где находятся сокровища тамплиеров.

– Соорудить! – хмыкнул Динка. – Скажешь тоже! Это тебе не сарайчик построить. – Он обвёл глазами собственными руками выстроенные дощатые перегородки каморки, втесавшейся между бетонными стенами подвала.

– Бафомета, старичёк, творят! – рассуждал Динка. – Недаром они свои крестовые походы устраивали на Востоке. Тут без кровавой магии не обошлось. И потом, где ты найдёшь отрубленную голову?

Гарик похолодел. Снова захотелось сбежать, но гордость не позволила. Он и так в свои годы выглядит младше своих друзей и ни в коем случае нельзя, чтобы его посчитали трусом.

– Нет, ну там же было сказано, – он кивнул головой на книгу, – что голова не обязательно должна быть человеческая. – Гарик мзо всех сил пытался храбриться и не дать голосу предательски задрожать. – Можно кота, например.

Трепло, казалось, его даже не слышал.

– Ой, тоже мне магия! Засовываешь тело в масло или в другую медицинскую фигню, ждёшь год, пока плоть сама не отпадёт и всё, золотой ключик у нас в кармане! Хотя, – он одобрительно посмотрел на трясущегося мелкой дрожью Гарика, – кот всё-таки проще. Проблем меньше.

Он хихикнул.

– Потом золотую пластинку в рот.

– Да много он тебе намяукает? Трепло, ты не понял, голова пророчествовала, говорила что будет. Вещала.

– Я всё правильно понял! Урожай давала? Давала. Богатство давала? Защиту от врагов, опять же.

– Нет, – упрямился Динка, – голова должна быть обязательно мужской, лысой или рыжей, а лучше и то и другое и бородатой. Тогда это будет настоящий Бафомет.

***

Что же же он там вещает такого? Но точно не 'Верной дорогой идёте, товарищи'. А мозг зачем на кусочки филигранные распилили? Чтобы изучать, как он свой шедевр 'Болезнь левизны в коммунизме' написал?

Мелькнувшая тень вырвала Завадского из раздумий. Он резко повернулся и ему показалось, что он увидел... кошачий хвост. Чёрный пушистый кончик мелькнул и скрылся в проёме двери ванной комнаты.

Что за хрень? Завадский котов с детства ненавидел и даже немного побаивался. Но как он мог попасть сюда, шутка ли 14 этаж! Он бросил взгляд на стеклянную стену, но все створки были плотно подогнанны.

Так, допился, вторая галлюцинация за сегодня – это перебор.

Но тут раздалось явственное и такое тоскливое мяуканье, что все сомнения отпали – в доме был кот! По телу пробежала дрожь.

На цыпочках, чтобы не шуметь, он прокрался к ванной, включил свет и осторожно заглянул в щель. На мраморной раковине сидел, обмахиваясь пушистым хвостом и облизывался огромный чёрный котяра! Шёлковая шерсть его лоснилась и переливалась серебристым инеем, подсвеченная сиянием настенного хрустального бра.

– Эй! А ну-ка, брысь отсюда! – Игорь испугался не на шутку. К тому же, он понятия не имел, как обращаться с этими скверными животными. – Кис, кис, кис, как там тебя зовут?

– Глюк, – облизнулся кот и удивлённо посмотрев жёлтыми глазищами, потоптался передними лапами по мрамору, будто прицеливаясь перед прыжком, грациозно прыгнул, где-то по середине, между полом и раковиной завис на секунду и... исчез. Растворился в воздухе.

Завадский зажмурился. Холодный пот прошиб его с головы до ног и тут же сменился жаром.

– Твою мать! Да что же это творится сегодня? Он тут же вспомнил сказанные на одной из передач слова потомственной ведуньи, над которыми тогда вволю посмеялся, что лучшее средство от нечисти – это простой русский мат. И тут же выдал такой перл, что даже привыкшие к этой его особенности – изъясняться нецензурными выражениями, сотрудники, провалились бы от стыда. Что уж говорить о бедной маме-учительнице!

Он нервно вытер испарину со лба. Нет, срочно на воздух, а ещё лучше, в редакцию, уйти с головой в работу, отвлечься и вместе со Светочкой поработать над сенсационным материалом. А там, глядишь, вместе и вечерок скоротаем и забудутся, как кошмарный сон все эти утренние, нет, скорее, уже дневные, глюки.

Он вышел из ванной и, споткнувшись о валяющиеся на полу джинсы, замер, озираясь в недоумении. Одежда, где же у него одежда? Он тупо стоял и смотрел на своё отражение в зеркальной двери, совершенно позабыв, что именно за ней и находится огромный гардероб со шмотками от Гуччи, Ковалли и прочих именитых брендов, которые тоже напрочь выветрились из головы. В зеркале отражался беспомощный, растерянный, взлохмаченный человечек, совершенно не напоминаюший того импозантного и себялюбивого шоумена, что ежедневно сходит с экранов телевизора в каждый дом, чтобы по-соседски простирать чужое бельё. Сексуальный, жиголло, душка. В распахнувшемся халатике, бесстыдно обнажившим голое тело, он был похож на испуганного ребёнка, беззащитного от детских страхов. Но, похоже, страшилки начинали оживать в его реальной жизни.

За его спиной в отражении что-то зашевелилось. Он с ужасом смотрел, как чашка с недопитым чаем легко заскользила по поверхности стола. Подкатившись к самому краю, повисела, качаясь, словно раздумывая и рухнула на пол, разметав со стеклянным звоном мелкие осколки, смешанные с остатками чая.

Завадский резко развернулся, не понимая, что происходит, но тут тяжёлое кресло отлетело и с глухим стуком брякнулось о стену, словно отброшенное мощным щелчком. Посыпались куски краски и одновременно раздался оглушительный звонок телефона. Игорь хорошо помнил, что поставил его на вибровызов. Телефон продолжал дребезжать. Совершенно разбитый и растерянный, он пробрался к столу и похолодел. Вдруг ниоткуда раздался... похоронный марш. Казалось, звуки лились прямо из головы, будто самодеятельный духовой оркестр с растроенными музыкальными инструментами, поселился прямо у него под лобной костью. Музыка звучала всё громче и громче. Инструменты безбожно фальшивили, а барабанное бумканье отдавалось во всём теле.

Телефон продолжал противно дребезжать. Игорь заткнул уши, но и это не помогло. Труба пронзительно и визгливо перешла на крещендо, сорвавшись, поперхнулась неимоверным киксом и оборвалась.

Тяжело дыша, Гарик опустился на пол и осторожно отнял руки от головы. Сердце бешено колотилось.– Господи, что это было, – только и успел он подумать, как где-то вдалеке раздался звук милицейской сирены. Смешавшись с треском и радиопомехами невидимой рации, звук приближался. Повертев головой, улавливая направление и совершенно позабыв, что с высоты 14 этажа и через толщу звуконипроницаемых стеклопакетов услышать подобное невозможно, Игорь понял, что это снова звучит в его голове, будто туда встроили радиоприёмник. Сирена протяжно выла и, казалось, конца этому не будет. Невероятный, первобытный страх обуял его, но инстинкт самосохранения подсказывал ему путь к спасению. Неимоверным усилием воли он приподнялся с пола и на четвереньках , как собака, пополз к вывернутым несвежим джинсам. Мышцы свело судорогой и ему с трудом, но удалось, лёжа прямо на полу, продеть одну ногу в штанину. Еле как справившись со второй, он пополз к двери, упираясь руками и таща безвольное тело. Уйти, сбежать, уползти из этой взбесившейся квартиры! Что это было – проделки какого-нибудь Барабашки, вдруг поселившемся в его доме или внезапно воспалившееся воображение играет с ним такие злые шутки, он уже не думал. Пальцы на ногах согнулись и никакой силой нельзя было их разогнуть, чтобы как-то натянуть обувь. Кое-как ему удалось втиснуть скрюченную ступню в кожаный ботинок, но тот глухо треснул и мягкая добротная подошва отвалилась, как срезанная бритвой.

В голове шумело, трещало, обрывки каких-то мелодий, заглушая мысли, не замолкали ни на минуту. Одной рукой взявшись за ручку двери, он подтянулся из последних сил и, крутанув ключ, навалился на дверь. Бронированнная дверь не поддавалась!

В голове громко кликнуло и противный писклявый голос жалостно попросил:

– Не ходи, не стоит. – И добавил с игриво, – Работать всё равно не дадим.

Завадский со стоном сполз на пол.

– Кто вы? – всхлипнул он.

– Мы – твои друзья. А ты, – мерзкий голос сделал паузу и вруг резко зачастил, как

автомат, – шизофреник, шизофреник, шизофреник...

Игорь от бессилия схватил себя за волосы, с силой прижал голову к коленям, пытаясь спрятаться от нетерпимого кошмара. Пальцы вдруг странно ослабли и, поднеся оба кулака к глазам, он увидел клочья собственных волос.

– Сукииии! – разнеслось по квартире. – Падлы, что же вы делаете? – голос его сорвался на визг и он забился в истерике.

– А не фиг лезть туда, куда тебя не приглашали.

– Как узнаешь тайну, – торжественно забубнил вдруг голос похожин на женский, – береги её, она ведь с нашим знаменем цвета одного! – И противно заулюлюкал, – Мальчиш Кибальчиш!

– Прекратите! Я дам вам денег. Много денег, у меня есть, только прекратите.

– Слышишь, – хвастливо вещал похожий на женский голос, – он даст нам денег.

– Деньги, – хихикнул мужской, – он думает всё можно купить за эти жалкие бумажки? Да знаешь ли ты, что господу вашему Иисусу Христу даже голову некуда было преклонить?

Голоса издевательски захихикали.

– Так то Иесус, а он – звезда!, – и неумело подражая голосу Цоя, один из голосов пропел гнусавым голосом, – Звезда по имени Солнце.

– Запомни, ты у нас как на ладошке, каждое твоё движение нам известно и не вздумай что-нибудь делать без нашего разрешения.

Собравшись с остатками сил, Игорь резко, как ему показалось, подскочил и рванул к телефону – единственную ниточку, связывающую его с миром. Звонить! В милицию, скорую, пожарную, пусть хоть кто-то приедет и вытащит его отсюда!

– Шизик, – в трубке раздался всё тот-же издевательский голос невидимки, – Чего ты дёргаешься? В психушку всегда успеешь. Как там поётся? В желтом доме чертиков зеленых будешь ты ловить казённой простынёй?

– Ага, – вторил ему другой, – и на тот свет тоже тоже успеет.

Силы окончательно оставили его. Он словно оцепенел и, лёжа на полу безучастно смотрел немигающими глазами перед собой. Из носа тоненькой струйкой вытекала кровь, а в расширенных зрачках отражались огромные окна в мерцающих зигзагах молний на мгновение заливающих мертвенным светом всё пространство шикарной квартиры.

Голову изнутри словно раздуло до гигантских размеров и в самой сердцевине этого невообразимого пространства ослепительно лучился солнечным светом, сиял, притягивая всё внимание, гребень балерины. Вокруг него, как вокруг солнца, затмевая друг друга планетами-спутниками плавали, то увеличиваясь в размерах, то исчезая совсем, лица со старинной фотографии с лопарями. Самого Дарченко, Дино, императрицы Екатерины II, каких-то людей в немецкой форме. Всё кружилось и вертелось. Всеобщий хор голосов стихал и снова, нарастая, оглушал.

Он лежал и равнодушно слушал голоса, которые, казалось, навсегда поселились в его голове.

– Эй, шизик!

– Ой, никак помер.

– Нет, это только хорошие люди долго не живут, а такие, как он, будут жить вечно, – развлекались голоса.

– Только вот арбуз от слона отличить не сможет.

– Что-то он быстро сломался. Я же говорил, хлюпик, а не чувственная натура! Хлю-юпик!

***

Наверху постоянно что-то падало с ужасным грохотом, мебель без конца передвигали и возмущённые соседи подолгу тарабанили в наглухо закрытую дверь, но в ответ только слышалось невнятное бормотание.

А через несколько дней, когда встревоженная мать, обеспокоенная пропажей сына, подняла на ноги всю милицию и та, без промедления взломала заклинившую дверь, взору их предстала ужасная картина.

На полу, перепачканном рвотой и нечистотами, нетерпимый запах которых, насквозь пропитал спёртый воздух и заставил заткнуть носы даже бывалых милиционеров, сидел Игорь Завадский. Абсолютно голый и похудевший настолько, что кожа на некогда накаченном и упругом теле, висела складками, шелушилась и кое-где сходила целыми клочьями. На груди краснела огромная сочащаяся желтоватой слизью язва.

Он подслеповато прищурился и, узнав мать, радостно улыбнулся, но вместо знакомой миллионнам экранной улыбки бескровные губы ощерились, обнажив пустой, без единого зуба, рот.

***

После полугодового курса реабилитации в частной психоневрологической клинике, его подлечили. Но плата за лечение была столь высока, что поглотила все его сбережения. Но и этого было мало. Чтобы окончательно вернуть его к нормальной жизни, пришлось продать квартиру в элитном доме и переехать к старушке-матери в однокомнатную 'хрущобу' на окраине Москвы, которую сам же когда-то ей и купил. Поскольку арбуз от слона он всё-таки отличал, родная редакция снова взяла его на работу. Из жалости. Он добросовестно разносил начальству кофе, никогда не путая, кому и сколько положить ложек сахара или налить сливок.

Глава 20.

Только Дино поднял руку, чтобы постучать, как дощатая дверь распахнулась и на пороге возник видный, ухоженный мужчина в тёмных очках. Опираясь на изящную палочку, больше похожую на трость, он, широко улыбаясь, продолжал разговаривать с кем-то.

– Ты у меня, Давыдыч, будешь ещё на роликах кататься, – звучал из глубины дома молодой голос.

– Скажете тоже, Праскева Фаддеевна! – весело засмеялся мужчина.– Лучше уж на этом... на виндсерфинге.

– Можно и на нём. В следующий раз приедете, расскажете, что это за штука такая. Только чай не забывайте пить. Два раза в день, натощак.

– Да помню!

Мужчина заметил у двери молодую пару и, видимо, приняв из за очередных посетителей, спросил:

– Вы к ней?

И, проходя мимо, ошеломлённо прошептал:

– Волшебница! Просто волшебница!

Лиза просто сгорала от нетерпения. После недолгих размышлений, она пришла к выводу, что Дино не столь горяч, чтобы тянуть её в какую-то глушь, в конце-концов, их объединяют только дружеско-деловые отношения (может, он ему совсем не нравится?) Может, ему удалось выяснить что-то насчёт гребня? И тогда любопытнейшие совпадения последних дней запутанными ниточками одного клубка сводились к этой женщине.