355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Том Харпер » Книга тайн » Текст книги (страница 27)
Книга тайн
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 06:02

Текст книги "Книга тайн"


Автор книги: Том Харпер



сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 34 страниц)

– Вы рассказали ей о письме?

– О письме – да, рассказал. Но для нее важнее было узнать о библиотеке.

– Какой библиотеке? – Ник чувствовал себя как пьяница, бредущий по замерзшему озеру, – он все время поскальзывается и падает и даже понятия не имеет, какая под ним глубина.

– Bibliotheca Diabolorum. Библиотека дьявола.

Синий свет, казалось, еще плотнее обволок Ника. Эмили подвинулась на скамейке и прижалась к нему. У алтаря молодой священник читал литанию.

– Вы о такой знаете?

Ник и Эмили покачали головами.

– Ее название известно очень немногим. Вообще-то, согласно мифу, это ад для конфискованных, отверженных книг. Отчаявшийся ученый, когда все попытки найти нужную книгу не удались, в сердцах восклицает: «Значит, она хранится в Библиотеке дьявола».

– И она существует?

– Должна существовать. – Руки Олафа дрожали. Он сплел пальцы. – Они чуть не убили меня, чтобы защитить ее. Вот каким было примечание в моей книге: «Мы не должны исключать вероятность того, что какие-то книги из коллекции Иоганна Фуста были конфискованы и хранятся в так называемой Библиотеке дьявола». Вот за это они и убили мою жену.

– И об этом говорится в письме Фуста?

– Не совсем. Можете сами посмотреть.

Олаф заерзал на месте, начал что-то делать со своим креслом. Это было старинное устройство с деревянными подлокотниками, прикрученными к металлической раме. Один из винтов был недовинчен. Олаф засунул пальцы под подлокотник и вытащил оттуда лист бумаги, сложенный несколько раз гармошкой до ширины подлокотника.

Он протянул бумагу Нику.

– Информация сохраняется даже в чернейшей из дыр.

Преподобнейшему святому отцу во Христе кардиналу Энею Сильвио Пикколомини.

Пишу это послание, чтобы смиренно сообщить Вашей сиятельнейшей персоне о несправедливости, которую разные негодяи и бродяги творят от имени церкви; сии деяния, ежели Вам они известны, Вы, несомненно как и я, осуждаете от всего сердца.

Вчера днем два человека заявились в мой дом Хумбрехтхоф у церкви Святого Квинтина. Они приостановили работы, которые вел там мой сын и характер которых не стоит того, чтобы утруждать ими Вашу Милость. Они обыскивали дом, пока не нашли определенную книгу. Эта книга, хотя и маленькая и ничем особо не примечательная, попала ко мне от некоего господина, известного Вашей Милости.

Невзирая на мои горячие возражения, эти люди забрали названную книгу с собой. Посему я умоляю Вашу Милость, если Вам известно что-нибудь о сем попрании моих прав, использовать Вашу власть для отыскания этих бесчинствующих молодчиков и возвращения мне моей законной собственности.

Иоганн Фуст.
Хумбрехтхоф, Майнц.

Эмили смотрела на лист бумаги, сморщенный, как кожа Олафа.

– Вы запомнили его слово в слово?

– Священник забрал мои бумаги, но он не мог забрать мою память. Даже после того несчастного случая. С того времени не проходило и дня, чтобы я не повторял это письмо про себя.

– А кто такой Пикколомини?

– Этот человек, родившийся в христианской семье, дослужился до сана кардинала. А потом стал Папой. [48]48
  Энеа (Эней) Сильвио Пикколомини (1405–1464) – видный деятель католической церкви, с 1458 года Папа Римский Пий II.


[Закрыть]

– Типичный человек эпохи Возрождения.

– Он на несколько десятилетий опередил эпоху Возрождения. Кстати, именно он оставил единственное свидетельское описание знаменитой Библии Гутенберга. Он видел ее на ярмарке во Франкфурте и написал о ней своему коллеге-кардиналу.

– «Некий господин, известный Вашей Милости», – прочла Эмили. – Вы считаете, что это сказано про Гутенберга?

– Именно так думала Джиллиан.

Олаф поднял взгляд. Глаза у него были бледны – выцвели давным-давно. Он устремил взгляд на Эмили, потом на Ника, подался вперед, стараясь разглядеть что-то вдали.

– Она была права. – Эмили вытащила из сумочки восстановленную страницу и протянула старику.

Бумага задрожала в его руке. Он глубоко вздохнул и подвинулся вперед в своем кресле. Морщины на его лице словно просели, будто из него медленно выходил воздух. Он пробормотал что-то по-немецки. Нику показалось – что-то вроде: «Только то копье, что нанесло рану, может излечить ее».

– Спасибо.

– А Джиллиан не сказала, где она нашла ссылку на эту Библиотеку дьявола? – спросила Эмили.

– Здесь, в Майнце, в Stadtarchiv, в Государственном архиве.

– Наверняка ее там уже нет, – сказал Ник. – Люди, которые забрали вашу книгу, похоже, очень неплохо умеют разыскивать все, что им нужно.

– Когда ваша подруга приехала сюда, она уже начала понимать это. А потому спрятала свою находку.

– И она не сказала вам – где?

– Спрятала там, где и нашла, – сказал Олаф. На мгновение Нику показалось, что старик заговаривается. – Подсказку – она не сказала какую – она нашла в описи книг из монастыря бенедиктинцев в Эльтвилле. Эта опись лежала в коробке со штрихкодом каталога. Джиллиан заменила его на другой штрихкод. Если вы будете искать опись Эльтвиллского монастыря, то ничего не найдете. Но если будете искать труды семнадцатого века по агрономии, то вас ждет сюрприз. – Он написал ссылку на их листе бумаги.

– И вы там были – видели?

Олаф покачал головой.

– Это было бы слишком опасно. Даже сейчас.

Он протянул руку и схватил Ника за локоть. Ник поморщился, хотя силы в сухих пальцах старика не осталось.

– Я сказал, что эта библиотека – если она существует – для отверженных книг. Но книги, в отличие от людей, не знают боли. Будьте осторожны.

LXX

Майнц

Душный июньский день. Солнце пробивалось сквозь малейшую щель тесно стоящих домов, быстро просушивало висящее на веревке стираное белье, спекало навоз на улицах в кирпичи. Дети играли в фонтане у церкви Святого Кристофера, плескаясь в воде и крича от удовольствия. Мясники отложили свои ножи и размахивали метелками из конского волоса в тщетной попытке разогнать мух. Город погрузился в оцепенение, отупев от запахов и жары.

Я шел по улице от Гутенбергхофа к Хумбрехтхофу. За мной два ученика тащили тележку, нагруженную маленькими бочками. Что бы ни думали соседи о нашем предприятии за запертыми дверями и закрытыми ставнями Хумбрехтхофа, наверняка они знали одно: эта работа вызывает жажду. А как еще объяснить такое количество емкостей, перевозимых по улице.

«Вот он мой жизненный путь», – думал я.

Всего каких-то пятьдесят ярдов. Мимо булочника, у которого я мальчишкой покупал сладкие пирожки, книготорговца, продававшего мне учебники, оружейника, который пытался научить меня фехтованию, когда мой отец еще верил, что из меня может получиться достойный наследник. Если бы я прошел еще столько же за Хумбрехтхоф, то оказался бы у монетного двора, где впервые в жизни познакомился с совершенством. Теперь я шел медленнее. На странице моей души было множество отпечатков – некоторые почти неразборчивы, другие выдавлены без чернил твердым пером и видимы только автору. Местами с пера на бумагу падали слезы. Она была закапана водой, кромки обожжены огнем.

Сегодня я собирался начать новую страницу.

За семь месяцев Хумбрехтхоф преобразился. Все стены были побелены против сырости. Соломенная крыша на пристройках снята и заменена черепицей. Сорняки во дворе вытоптаны множеством ног, а рядом со старой кухней вырыта яма для опилок. Рядом лежали толстые бревна. На всех дверях красовались новые замки, а со слухового окна на крыше спускались вниз мощные тали. Пустые бочки вроде только что привезенных были складированы в углу – до того момента, когда их увезут обратно.

Ученики выгрузили бочонки и открыли их. Внутри, словно куриные яйца, лежали в соломе склянки с чернилами. Ученики начали было их доставать, но я показал им, чтобы шли за мной. Остальные видели наше прибытие и высыпали из пристроек: бумажной мастерской, кладовки для чернил, сарая с инструментом и трапезной. Они пошли за мной вверх по лестнице, по коридору и затем в печатню.

Собрались все. Фуст с обреченным видом человека, приближающегося к Судному дню. Готц из кузни, все еще в кожаном переднике. Отец Гюнтер, теребящий крест на шее испачканными в чернилах пальцами. Саспах с молотком в руке, готовый к любым срочным заданиям. А вокруг все наши помощники и ученики из обоих домов, в общей сложности человек двадцать. Пришел даже Сарум, рыжий котяра, изгонявший крыс из бумажной кладовки. Он прилег у одной из ножек стола. А посредине стоял пресс.

Он перегораживал комнату, словно ворота: две мощные колонки, соединенные на вершине и посредине тяжелыми поперечинами. Колонки были прибиты к потолку и прикручены к полу, так что весь станок вплетался в ткань дома. Сверху в центре проходил винт, на котором фиксировалось прижимное устройство над длинным столом, растянувшимся между двумя колонками. На столе было подвижно закреплено ложе, которое можно подводить под пресс или уводить в сторону, чтобы менять бумагу или литеры. Это мало походило на то хрупкое сооружение, что мы впервые построили в подвале у Андреаса Дритцена двенадцатью годами ранее.

Я встал рядом с прессом и обратился к собравшимся. Не помню, что я сказал, да и думаю, они не особо слушали. Единственные слова, имевшие значение в тот день, были отлиты в свинце на основании пресса. Я завершил свою речь молитвой, прося Господа благословить наше скромное предприятие, которое мы основали во имя Его и служа Ему.

Как только я закончил, вперед вышел Каспар. Он не смотрел на собравшихся. Он всегда умел быстро сосредоточиваться, но после того, что с ним случилось, обрел почти необоримую способность не обращать внимания на окружающих. Я думаю, ему нужна была броня от взглядов и насмешек прохожих, которые пялились на его уродство на улице.

Он откупорил две бутыли с чернилами – большую с черными и маленькую с красными. Сначала обмакнул кисточку в красные чернила и осторожно нанес их на первую строку.

Потом налил рядом с прессом лужицу из черных чернил, густых и клейких, как нефть. Он помешал чернила ножом, ровно их распределив на плитке, потом взял два кожаных шарика на палочках. Один обмакнул в чернила, потом потер их друг о друга. Когда коричневая кожа стала однородно черной, он принялся натирать ею металлические литеры в прессе, совершая короткие круговые движения, словно замешивая тесто. Чернила распределились по форме тонкой пленкой.

Он отошел. Я вздохнул с облегчением. Я хотел, чтобы Каспар был частью этого мгновения, потому что его руки художника были наиболее ловкими в обращении с чернильными шарами. Но еще и потому, что это представлялось справедливым. Он являлся моей путеводной звездой, началом всего случившегося потом. И в то же время я, как всегда, испытывал некоторое беспокойство. В людях, что его окружали, всегда находилось что-то, вызывающее его неприязнь, раздувающее в нем опасное пламя.

Два молодых человека стояли по сторонам пресса – ученик по имени Киффер, которого я привез из Штрасбурга, и Петер Шеффер. Каспар выражал недовольство тем, что Шефферу была предоставлена эта честь, но я настоял на своем. Это была политика – дело происходило на глазах Фуста, и оно того заслуживало. Шеффер уже зарекомендовал себя самым многообещающим из моих учеников. У него было чутье к книгам, которым не обладал никто другой в нашей команде ювелиров, плотников, священников и художников.

Шеффер положил на доску, петлями прикрепленную к ложу пресса, лист пергамента. Пергамент, удерживаемый шестью шпильками, таким образом оказался против намазанных чернилами литер. Потом он откинул доску назад на петлях и завел под прижимное устройство. Они с Руппелем взялись за рукоять, приделанную к винту, и повернули ее.

Я бы хотел и сам ее повернуть, но я был стар, а эта работа требовала немалых усилий. Под натягом винт заскрипел и затрещал. Они задержали его на мгновение, потом повернули рукоять в обратную сторону.

Киффер вытащил доску и откинул клапан, так что стала видна нижняя сторона пергамента. Потом он отпустил шпильки и высвободил лист, хотел было перевернуть его, но, помедлив мгновение, передал мне. Собравшиеся плотным кружком обступили меня – все хотели увидеть результат.

На странице блестели тысячи крохотных букв, влажные и черные, как смола.

[49]49
  Бытие; 1:1–2.


[Закрыть]

Текст не был завершен. Позднее с медной дощечки Каспара предполагалось добавить буквицу «В». Завтра печать на лист нанесут с другой стороны. А потом, еще через два дня, лист будет соединен с соседними, все будет сложено, прошито и наконец переплетено с другими. Но пока страница выглядела безупречно. Каждая буковка новых литер Готца получилась четкой и цельной, более ровной, чем могла бы сделать рука смертного писца.

Я посмотрел на Каспара, желая разделить с ним торжество. Он избегал моего взгляда и уставился на пергамент, скривившись, будто надкусил кислое яблоко. Я знал, что его не устраивает – пунктуация на полях. Петер Шеффер был прав. Совершенство казалось идеальнее, если на самом деле не являлось таковым. Почему так происходило, я не понимал, но так оно и было на самом деле.

Я хотел подойти к Каспару, обнять его, напомнить ему, что это в такой же степени его победа, как и моя, но тут передо мной возник Фуст. Щеки у него раскраснелись, в руке он держал кубок с вином. Он похлопал меня по плечу.

– Ты сделал это, Иоганн. Скоро все писцы и рисовальщики в Майнце останутся без работы.

Я заставил себя улыбнуться.

– Если будет на то воля Божья. Пока мы сделали лишь один экземпляр первой страницы. Предстоит сделать еще почти две сотни тысяч.

Настоящее испытание нас ждало десять минут спустя, когда Шеффер и Киффер пропустили через пресс второй лист пергамента. Шеффер вытащил его и повесил сушиться на подставку рядом с первым, проверяя каждую букву на малейшее отклонение.

Они были неотличимы. Идеальные копии.

Солнечный свет проникал сквозь бычий пузырь в окне, разливаясь цветовым веером по противоположной стене. Новый Завет. Я вспомнил старика в Париже.

«Пока в момент совершенства не обретет сияния радуги. Это и есть знак».

Я упивался моим мгновением совершенства и хотел, чтобы оно никогда не кончилось.

LXXI

Майнц

Он был слишком знаменит, чтобы заниматься такими делами. Он не искал славы, презирал своих коллег, которые светились на телевидении, вынося сор, который должен был оставаться в стенах матери-церкви. По возвращении из студии этих людей Невадо нередко вызывал к себе и сообщал: их ждет новое место в провинциальных епархиях на далеких континентах. Ему нравилось уничтожать их. Он сам себе казался садовником, который подрезает ветки, уродующие форму дерева.

Но теперь он почти достиг вершины своей карьеры. На таких высотах он, осиянный, уже не мог полностью скрываться в тени. Он стал видимым. Когда умер предыдущий Папа, в газетах появились среди других и фотографии Невадо. Невежественные комментаторы писали невежественные статьи для своих невежественных читателей, размышляя, достоин он или нет поста Папы. Он читал эти статьи, а потом растапливал ими печь у себя в ватиканских апартаментах. Он всю свою жизнь сжигал такого рода отходы. Иного они и не заслуживали.

Но ошибка, однажды проросшая в мир, не могла уже быть выкорчевана полностью. Пятьдесят лет назад, когда он начинал, – да, но не теперь. И все равно он понимал, что должен сделать это. Кто-то, может, назвал бы это судьбою. А для кардинала Невадо это было божественным промыслом.

Он натянул шарф, закрывая рот, и вошел в церковь.

Они двинулись вниз по склону холма в направлении к старому городу и реке. Дома в Майнце были словно построены для обитателей другого размера: Ник и Эмили, которые шли, держась за руки, по занесенной снегом улице, казались себе карликами рядом с этим высокими стенами.

Архив размещался в современном здании, выходящем на главную дорогу; с тыльной стороны между архивом и Рейном расположился парк. На берегу у пристани стоял пассажирский паром.

Они успели. Архив собирались закрывать, и архивариус явно надеялась добраться домой пораньше в этот снежный день. Но она встретила их с улыбкой и провела в подвал, где они оказались в лабиринте просевших под тяжестью папок стеллажей, освещенных голыми лампочками. В дальнем углу из-под груды папок она извлекла картонную коробку, положила ее на стол у стены рядом с решеткой отопительной системы.

– Читальный зал уже закрыт. Можете поработать здесь. – Она посмотрела на часы. – Мы даем вам час. А потом запрем здесь.

Олаф сидел в церкви, созерцая ангелов. Когда его старческие глаза утрачивали способность видеть четко, он наслаждался иллюзией, будто ангелы бежали из своей стеклянной тюрьмы и воспарили в голубое небо. Он представлял себе, что Труди, его первая жена, играет вместе с ними, и надеялся, что теперь она счастливее, чем была когда-либо с ним.

Его инвалидное кресло дернулось. Кто-то толкнул его сзади. Олаф поднял сморщенную руку в ожидании извинения – он привык к подобным вещам, – но ничего такого не последовало.

Он повернулся и увидел лицо из своих ночных кошмаров.

Там было двенадцать страниц плотного текста в одну колонку. За столетия каталог не раз подвергался доработкам. Разлиновка уничтожила многие записи, а поля превратились в параллельное перечисление имен, дат и нацарапанных чисел.

– Что мы ищем?

– То, что искала Джиллиан, когда обнаружила ссылку на Библиотеку дьявола. Возможно, что-то, относящееся к пятнадцатому веку. Может быть, бестиарий или название, о котором мы не слышали прежде.

Ник попытался прочесть первую строку каталога. Но средневековый почерк и латынь не давались ему.

– Как он организован?

– Хронологически.

– Тогда найти книги пятнадцатого века должно быть не так уж и сложно.

– Хронологически по дате приобретения книги монастырем, – поправила его Эмили.

Ник недоуменно посмотрел на нее.

– Что это еще за странный принцип?

Эмили, словно защищая архивариусов от критики, положила на страницу руку.

– Карточные каталоги были изобретены только в восемнадцатом веке. А до этого в библиотеках и архивах только и могли, что записывать поступающие книги. Если книги продавались или терялись, их вычеркивали. Можешь себе представить, насколько важна была функция библиотекаря в монастыре.

Она наклонилась над первой страницей.

– Большинство этих книг были Библиями или молитвенниками. На них мы, вероятно, можем не обращать внимания.

– Если только монахи не прибегли к тому же трюку, что и Джиллиан, – пробормотал Ник. – Если эта книга была такая сомнительная, они могли сделать о ней какую-нибудь кривую запись. – Он показал на запись в середине страницы. – Что это?

– «НАЗВАНИЕ: DE NATURA RERUM».

– И каким временем она датирована?

– Изначально? Приблизительно трехсотым годом до нашей эры. – Эмили не смогла сдержать улыбку. – Это Аристотель. [50]50
  Поэма с таким названием («О природе вещей») принадлежит перу римского поэта Лукреция, I в. до н. э.


[Закрыть]

Олаф с пятнадцати лет не верил в Бога. Но он верил в судьбу и в свои годы повидал достаточно, чтобы сразу понять: пришел его черед. Он не стал противиться, когда кардинал Невадо взялся за ручки его кресла и выкатил его на улицу. После голубоватого чрева церкви он оказался в мире, залитом отвратительным желтым светом.

– Вы хорошо спрятались, – сказал голос ему в ухо. – Мы целую неделю пытались вас найти.

– Я всегда знал, что вы это сделаете.

– Но по-настоящему не верили. – Колеса кресла занесло при повороте. – Человечество при всей своей хитроумности склонно к самообману. Мы слишком доверяемся своему опыту. Если нам что-то сошло с рук один раз, мы считаем, что так оно будет и всегда. Но чем чаще мы идем на риск, тем вероятнее нас настигает поражение. Вы предали нас один раз с американской девчонкой и не поплатились за это. Вы не должны были встречаться в том же месте во второй раз.

Олаф смотрел перед собой.

– Мне нравится смотреть на ангелов.

– Надеюсь, вы в достаточной мере насладились ими. Некоторое время они побудут последними ангелами, что вы видели.

Олаф внезапно разволновался. Он выгнул назад голову, но лица своего похитителя не увидел – только длиннополое черное пальто да темноту, которая стеной вставала у него за спиной.

– Что вы хотите узнать от меня?

– Ничего. Мы знаем все.

Кардинал Невадо сунул руку в карман и вытащил оттуда походный нож, завел его под тормозной тросик инвалидной коляски. Движение запястья – и тросик был перерезан.

– Да простит Господь те грехи и ошибки, что ты совершил, – пробормотал Невадо. Потом возложил длань в перчатке на голову Олафа, задержал ее там на секунду в благословении, после чего толкнул коляску.

Холм был крутой и гладкий, как стекло. Олаф пытался ухватить колеса руками, но на укатанной поверхности от этого не было никакого проку. Коляска понеслась вниз и выкатилась на проезжую часть внизу – двухполосный отрезок кольцевой дороги.

С вершины холма Невадо видел, как коляска подпрыгнула в воздухе, когда в нее врезался грузовик. Она перескочила на соседнюю полосу, подпрыгнула и исчезла под колесами автомобиля.

От Ника тут было мало пользы. Он вышагивал по подвалу, читая наклейки на папках и спрашивая себя, какие еще тайны могут в них скрываться. Когда ему наскучило это, он включил свой ноутбук, чтобы разложить пасьянс. После того как неудача постигла его три раза подряд, он вернулся за стол к Эмили.

– Нашла что-нибудь?

Эмили нахмурилась.

– Трудно сказать. Многие из этих названий мне незнакомы. Я никак не могу их датировать.

Часы на компьютере показывали, что прошло уже полчаса. Без особой надежды Ник попытался подключиться к беспроводной сети. К его удивлению, соединение установилось почти мгновенно.

– Может, мне удастся помочь.

Он подтащил к столу короб с папками, чтобы использовать его в качестве табуретки. Эмили читала названия, а он запускал их в поисковик, постепенно отсеивая из каталога все, что вроде бы не было написано в середине пятнадцатого века. В нижнем углу компьютера часы отсчитывали минуты.

– Вот тут еще одна, – сказала Эмили. – Никаких подробностей – одно название. «Liber Bonasi».

Ник ввел в поисковик «Bonasi».

Вы имели в виду «Бонсай»?

Дальше множество ссылок предлагали ему на выбор различные сайты, имеющие отношение к деревцам бонсай.

– Ничего не выдает.

– Странно. – Она вглядывалась в каталог. – Попробуй тогда «Bonasus». Может быть, это более распространенная форма.

Японские садоводы исчезли. Ник принялся просматривать новые результаты, пытаясь найти какой-то смысл.

– Похоже, что Bonasus – это какой-то польский зубр. Судя по всему, эти зубры трескают какую-то дикую травку, на которой настаивают водку. [51]51
  Речь идет о зубровке.


[Закрыть]
Класс, да?

Он оторвался от экрана, в недоумении посмотрел на нее – отчего это она так замерла.

– Тут так написано.

– Попробуй «Bonnacon».

Она продиктовала ему слово по буквам. Ник ввел его и кликнул по первой появившейся ссылке.

Эмили встала и обошла стол, чтобы видеть экран.

– Вот оно.

На экране появилась новая картинка: странное животное с мощными боками, завернутыми внутрь рогами и раздвоенными копытами. За ним гнались три рыцаря с копьями, но их отбросила назад этакая раздвоенная струя пламени, вырывающаяся из-под хвоста животного.

Ник прочел подпись.

«Боннакон, известный также как бонасус. Мифическое животное с лошадиной гривой, телом быка и рогами, загнутыми внутрь, а потому бесполезными в схватке. При нападении на боннакона он убегает, выпуская обжигающий, словно огонь, навоз. Дальность метания достигает двух миль».

Слушая вполуха, Эмили достала из сумочки распечатку восстановленной страницы и положила рядом с компьютером. Ник переводил взгляд с экрана на бумагу, с бумаги на экран.

Животные были одинаковые. Не идентичные, но явно принадлежащие к одному фантастическому виду. То, что Ник принял за кустистый хвост, на самом деле было облаком огненных экскрементов, выброшенных животным.

– Дерьмонапалм, – сказал Ник. – Хорошо, что мне не пришлось ходить следом за одним из таких.

– «Liber Bonasi» означает «Книга Бонасуса». Это мог быть псевдоним. Вроде Либеллуса или мастера Франциска.

Ник обошел усеянный бумагами стол, чтобы снова посмотреть в каталог.

– Так здесь есть упоминание о Библиотеке дьявола?

– Нет. – Эмили показала на запись.

Название было вычеркнуто, но в отличие от других книг здесь не было ни даты, ни указания, куда она выбыла. Поля были пусты.

– Олаф сказал, что Джиллиан нашла ссылку здесь.

– Если бы ты хотел отправить опасную книгу в некую тайную библиотеку, то, наверное, не стал бы фиксировать это в каталоге.

– Или сделал бы это незаметно. – Ник вытащил сотовый телефон и включил его – впервые после того, как они выехали из Парижа.

Экран засветился голубовато-белым светом.

– Это, конечно, не ультрафиолет, но, может, что и получится.

Он приложил трубку к средневековому каталогу – свет разлился по странице. Ник принялся медленно водить телефоном то в одну, то в другую сторону, пытаясь поймать какие-либо признаки выдавленных букв.

– Это что?

Он поймал его – чуть заметный след на бумаге, почти невидимый в слабом свете. Он увеличил яркость дисплея, прослеживая очертания вдавленности, как археолог, просеивающий песок. Ему пришлось читать буква за буквой. Несколько раз он понимал, что ошибся, и возвращался назад.

«Bib Diab. Portus Gelidus».

На стальной лестнице послышались шаги. Ник подпрыгнул, но это была всего лишь архивариус. Эмили сложила каталог и сунула его в коробку.

Архивариус постучала по часам у себя на руке.

– Мы закрываемся.

Они последовали за ней наверх. На лестнице Ник спросил:

– Вам что-нибудь говорит название Портус Гелидус?

Архивариус удивленно нахмурилась.

– В Средние века такое название носил Обервинтер. Это деревня в горах на Рейне. – Она прошла в холл и показала в окно. За оживленной дорогой над съездом к пристани безжизненно повисли флаги. – Туда можно добраться на пароме.

Невадо оглядел улицу – по-прежнему ни души. Шляпа должна была скрыть его лицо от тех, кто мог видеть случившееся из окон, и от камер наблюдения. Он не думал, что полиция займется проверкой: произошедшее было слишком очевидно. Старик на льду потерял управление коляской, его понесло – и он погиб. Трагедия. Кардинал быстро зашагал прочь, нашел улицу, тротуар на которой был очищен от снега. Издали до него донесся вой сирен.

Вибрация в кармане напомнила ему, что его работа еще не завершена. Он вытащил телефон и слушал несколько мгновений.

– Ничего не делать. Ждать меня.

Когда-то Майнц был защищен камнем, теперь его стенами стали снежные бастионы – снегоочистительные машины сдвинули снежную массу на обочины двухполосного шоссе, отделявшего реку от остального города. На шоссе образовалась пробка. Машины подавались к обочине, давая дорогу карете «скорой». Наверное, кого-то занесло – неудивительно в такую погоду. Ник поискал глазами столкнувшиеся машины, но ничего не увидел.

Они протиснулись мимо стоящих автомобилей и вышли на широкую бетонированную набережную Рейна. Здесь их встретил колючий ветер – на реке он хлестал воду, которая щерилась пенистыми клыками. У флагштоков матрос в синем комбинезоне отвязывал швартовый конец от кнехта. Они прибавили шагу.

– Это судно идет в Обервинтер? – спросил Ник.

Ответ утонул в реве двигателя – паром готовился к отплытию. Воздух наполнился запахом дизельного выхлопа. Матрос оторвал два билетика с барабана и сунул их в руку Ника.

– Заплатите на борту. Может, и доберемся до Обервинтера. – Он посмотрел на небо. – А может, и нет.

Они пробежали по трапу и вошли внутрь, укрываясь от холода. Они не оглядывались, а потому не видели человека, перебежавшего через дорогу, – ему пришлось лавировать между машин, которые наконец пришли в движение. Человек остановился перед расписанием движения паромов на доске объявлений. Не видели они и человека в темном пальто и низко надвинутой на лоб шляпе, который подошел минуту спустя.

Уго услышал шаги Невадо и повернулся.

– Первая остановка в Рудешейме – недалеко. Может, на машине успеем.

Кардинал покачал головой. Паром на реке тем временем маневрировал между двумя громадными баржами.

– Мы знаем, куда они направляются.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю