Текст книги "Инквизиция: царство страха"

Автор книги: Тоби Грин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 32 страниц)

В 1578 г. Франсиско Пенья отметил, что пытку инквизиторы зачастую использовали с самого начала, не ожидая получения других доказательств, хотя ее традиционно полагалась применять иначе (см. введение) [313]313
  Саго Baroja (1968), 38.


[Закрыть]. В других документах отмечалось: если для средневековой инквизиции перед переходом к пыткам были необходимы два доказательства, то в Испании «пытки стали совершенно произвольными. Судьи могли приказать применять их в любое удобное для них время» [314]314
  Jimenez Monteserin (ред.), 1980, 98, № 15.


[Закрыть].

Более того, физическое воздействие отличалось в испанской инквизиции не только философией применения. Гражданского судью наказывали, если в результате пыток заключенный умирал, терял конечность или другой орган. С инквизиторами дела обстояли по-другому [315]315
  Barrios (1990), 36.


[Закрыть]. Существующее правило объясняет, почему гражданские судьи иногда не решались налагать самые суровые виды наказаний на обвиняемых [316]316
  Monterrosso у Alvarado (1571), folio 52r.


[Закрыть]. Зато инквизиторам предоставлялось большее количество форм пыток [317]317
  Vassberg (1996), 81.


[Закрыть].

Пытки с самых различных точек зрения стали важным оружием в арсенале инквизиции. Так обстояло, по меньшей мере, еще и в первой половине XVII века.

При использовании в соответствии с правилами инквизиции (но не произвольно, в манере Лусеро), пытку применяли к жертве в точно обусловленных обстоятельствах. Когда доказательство казалось веским, но не решающим, имелись основания подозревать, что признание не стало полным, заключенным давался шанс «очистить от греха» показания.

Поэтому пытки часто применяли к тем, кто уже сделал признание в своих «грехах», но оставались подозрения, что утаены имена подельников. После того как удавалось услышать одно имя, его использовали в качестве доказательства того, что, вероятно, утаиваются и другие имена. А значит, пытки могли продолжаться очень долго.

Существовало два главных инструмента пыток – дыба и вода. Имелось большое количество их вариантов. Для пытки на дыбе заключенному связывали руки на спине. Пытаемые, поднятые с пола, оставались в подвешенном положении на радость инквизиторам, словно зарезанные кролики, подвешенные, чтобы вытекала кровь. Время от времени их бросали на пол с небольшого расстояния.

Если заключенные не давали «правильных» ответов, то к ним иногда прикрепляли грузы, чтобы боль в суставах стала еще сильнее, а веревки на вывернутых запястьях врезались болезненнее и глубже.

Применение воды нашло более широкое распространение. Заключенного помещали на жесткое ложе (потро), помещая голову ниже ног. Горло и лоб надежно закрепляли металлической лентой. Конечности привязывали к потро веревками, которые врезались в плоть, а остальные веревки обвивали жгутами вокруг тела. Рот принудительно открывали, в горло вливали воду.

Не имея возможности дышать из-за воды в горле и чрезмерно раздутого живота, жертва задыхалась, ловила воздух ртом. А инквизиторы терпеливо требовали, чтобы была произнесена «правда».

Со временем методы пыток совершенствовались. К началу XVII века к пытке с помощью потро добавили трампа – отверстия в столе, куда просовывали ноги заключенного, крепко привязывая к столу. Деревянный стержень с намотанной веревкой помещали внизу под отверстием. Ноги пропускали через крошечные отверстия с помощью этой веревки, прикрепленной к пальцам и к щиколотке.

Каждый раз, когда веревку обматывали вокруг щиколотки, сделав один виток, она натягивалась, а ноги заключенного протаскивали дальше через отверстие.

Пять витков веревки вокруг щиколотки считали суровым наказанием. Но в Латинской Америке часто применяли эту пытку, делая семь и даже восемь витков. Некоторых морисков пытали, делая десять и более витков [318]318
  Tomas у Valiente (1980), 53; (1994), 91.


[Закрыть].

Пабло Гарсиа, секретарь высшего совета (Супремы) в Мадриде, детально описал инструкции в 1591 г., давая советы, как инквизиторам следует выполнять процесс пытки какого-либо заключенного. Такой человек, как писал Гарсиа, должен получить предупреждение, в котором ему сообщают: он подозревается в том, что не сказал всю правду, а улики по этому делу показали ученым людям, находящимся в ясном сознании, что следует применять пытки.

Пытка, как полагали, сможет вызвать покаяние.

Затем Гарсиа сообщает, что инквизиторы должны читать следующую формулу перед началом пытки:

«Во имя Иисуса Христа!

Внимательно рассмотрев улики и аспекты данного дела, мы получили основания подозревать заключенного и установили, что можем назначить ему допрос с пристрастием, а значит, с пытками, которым заключенный будет подвергаться в течение такого времени, которое мы сочтем необходимым, чтобы он сказал нам правду относительно обвинений, выдвинутых против него. И в дополнение мы заявляем, что если заключенный умрет, получит травмы, пострадает от сильного кровотечения или во время пытки лишится конечности, это его вина и ответственность, а не наша, потому что это он отказывается говорить правду».

Очистив этим свою совесть, инквизиторы приказывали доставить заключенного в пыточную камеру. Здесь палач, на лице которого была маска, оставляющая открытыми только глаза, назначал инструмент пытки. Как правило, для освещения использовали фонари. Инквизиторы занимали места и готовились к допросу. Вновь требовали, чтобы арестованный сказал правду.

Гарсия утверждал, что инквизиторы должны были напомнить: они не хотят видеть ужасные страдания, хотя по обыкновению к ним и необходимо приступить.

Гарсия предписывал инквизиторам обратить особое внимание на то, чтобы все записывалось по возможности с наибольшей точностью: как заключенного полностью раздели, как ему связали руки, как его обмотали веревками, как потребовали положить его на потро со связанными ногами, головой и руками, как приказали наложить на него жгуты, как затягивали их, указывая в каком месте – на ноге, на мышце, на позвоночнике, на руках и т. д. Следовало фиксировать, что ему говорили на каждом из этих этапов, «дабы все происходящее было записано подробно и без всяких пропусков» [319]319
  Barrios (1991), 36.


[Закрыть].

Такое внимание к деталям в представлении инквизиторов обеспечивало полную прозрачность перед Господом Богом, а одновременно раскрывало неупомянутую истину: пытка должна была фиксироваться с такой предельной точностью, чтобы произвести соответствующее впечатление на официальных представителей и на самих преступников. Безусловно, в том и была одна из причин стремления властей обеспечить подробное описание любого аспекта каждого процесса пытки. В религии, где иконография пытки видна ежедневно по изображениям на кресте, страдания от боли могут воплотиться в реальность.

Страшно подумать, насколько быстро эти ужасающие процедуры стали частью «цивилизованного общества». Стоит лишь вспомнить об огромном аутодафе 1649 г. в городе Мехико и панегирики летописца Боканегра «милосердным» расследованиям инквизитора Маньоски (см. введение). Боканегра рассматривал эти события как нормальные. После более 150 лет, прошедших с того времени, они стали казаться именно такими.

И действительно, инквизиторские пытки давно стали рутинными для Мексики. Когда Франсиске де Карвахал, племяннице Альвару де Лэана из города Могадору [320]320
  Смотри работу Ли (Lea (1906-07), т. III, 1-30) по вопросу общего применения пыток. Многие суды Латинской Америки свидетельствуют об этом факте – например, AHN, Inquisicion, Legajo 1620, Expediente 15.


[Закрыть], в 1589 г. приказали пройти в пыточную камеру, она крикнула: «Убейте меня, казните с помощью гарроты по возможности быстрее, но не раздевайте меня совсем, не срамите!» Затем она добавила: «Я честная женщина и вдова, я не смогу жить с этим дальше в мире и в месте, наполненном святостью!»

Но инквизиторы, разумеется, не обратили никакого внимания на это, сорвали с нее одежды так, что Франсиска Карвахал пыталась прикрывать свою грудь руками. «Все порочно! Порочно все! – рыдала она. – Этот ужас следует считать отпущением моих грехов» [321]321
  Jimenez Monteserin (ред.), 1980, 426-27.


[Закрыть].

Инквизиторы, обученные не поддаваться на подобные просьбы, вопреки взглядам Боканегра, были далеко не миролюбивыми людьми. Пытая своих заключенных, чтобы те признались в своих идеалах, а также для победы над воображаемыми врагами, они выказывали отсутствие гуманности у них самих. Применение пыток, чтобы обезопасить фантазии о желательном для них посмертии, превратилось в зеркало, куда следовало бы посмотреться всему обществу, чтобы понять масштабы разрастающегося заболевания.

Канарские острова, 1587 г.

Посреди Атлантического океана из воды выступают пыльные скалы, открывающие перед Европой совершенно иной мир. В конце XVI века дикие склоны вулкана Тенерифе предлагали обзорное место, чтобы взглянуть за океан. Ниже гор, на пустынных склонах, земля позволяла возделывать поля пшеницы, виноградники и сахарный тростник. На плантациях сахарного тростника работали рабы-берберы и волоф, привезенные из Сахары и Сенегала. Они своими мачете рубили сахарный тростник и складывали его стебли, готовые для обработки и отправки в Испанию.

Испанцы завоевали острова у туземного населения в период между 1478 и 1496 гг. Последним пал вулканический остров Тенерифе. К 1500 г. на Канарских островах установился испанский образ жизни – возможно, лишь едва пристойный. Проституция процветала повсюду. Сначала на острове Гран-Канария, а затем и на Тенерифе решили организовать публичные дома. Доходы от них поступали испанскому сообществу на островах [322]322
  Португальский конверсо, судьба которого рассматривалась в главе 2.


[Закрыть]. Атмосфера вполне соответствовала этому.

Летописец Абрэ Галиндо рассказал историю Хуана Камачо, который умер на острове Лансароте в 1591 г., предположительно в возрасте 146 лет.

«Я знал его и беседовал с ним много раз, – писал Галиндо. – Хотя он и был таким старым, но не казался сгорбленным стариком. Ходил он прямо. За два года до смерти он женился на молодой женщине, которой было двадцать лет, и у нее родился ребенок от него» [323]323
  Toro (1944), т. I, 281,285.


[Закрыть].

К тому времени на Канарских островах уже давно существовала инквизиция. Основанная в 1504 г., она вначале, как и остальные испанские трибуналы, была сосредоточена на конверсос. В 1526 г. имелось восемь «освобожденных» (переданных в руки светских властей) [324]324
  Fernandez-Armesto (1982), 182-83.


[Закрыть].

Но ко времени глубокой старости Камачо на горизонте появился новый враг. Иноземная угроза теперь исходила не от ренегатов-иудеев, а со стороны английских протестантов. В 1587 г. дело дошло до крайности, нескольких из них бросили в тюрьму инквизиции на острове Пальма.

Благочестивые католики на Канарских островах хорошо понимали тот вред, которые причинили их вере протестанты. Один из свидетелей на суде англичан, отвечая на вопрос, знает ли он, что представляют собой такие еретики, сформулировал свой ответ следующим образом: «Быть протестантом предполагает не слушать литургию и не воровать» [325]325
  Alberti, Chapman (ред.), 1912, 88: «Ser lutherano [el testigo] entiende es no oyr misa у hurtar».


[Закрыть].

Один из инквизиторов, допрашивая Хью Уингфилда из Ротерхема в октябре 1592 г., заявил: «Церковь в Англии представляет собой не церковь, а чертову синагогу!» [326]326
  Там же, 120: «La yglesia de ynglatera no es yglesia sino sinagoga del demonio»


[Закрыть]

Действительно, католики на этих островах подвергались нападкам и провокациям со стороны одного из заключенных, Джона Смита из Бристоля. Он сказал: «Было бы лучше, если монахи женились, чем сегодня встречаться с одной женщиной, а завтра – с другой» [327]327
  Rumeu de Armas (1956), 141-42.


[Закрыть].

Инквизиция арестовала Смита вместе с Джоном Голдом, Майклом Джеймсом и Джоном Уэром. Они утверждали, что находились в рыболовной экспедиции около африканского побережья, когда их корабль захватили французские пираты. Англичанам пришлось дрейфовать на борту ялика. Они направились к Канарским островам, а когда находились уже недалеко от острова Фуэртевентура, их снова атаковали французы, бросив на берег ни с чем, оставив только одежду, которая была на них [328]328
  Wolf (ред. и перевод), 1926; Millares Torres, (1981).


[Закрыть].

Голд был тоже из Бристоля, Джеймс – из Корнуолла, а Уэар – из Суонаджа. Их арест пришелся на то время, когда отношения между Филиппом II Испанским и королевой Англии Елизаветой приближались к максимальному напряжению, ровно за год до выхода в море Армады. Инквизиторы почувствовали явный запах крови, хотя Уэар покаялся, что перестал есть мясо во время великого поста, хотя и не потому, что решил, что пост – это святое дело. Просто так приказала королева.

Его приговорили к пыткам. Он не сказал всей правды, ему следовало очистить свои показания от ереси [329]329
  Там же, 84


[Закрыть].

Уэар явно относился к тому разряду людей, чья протестантская вера не заслуживала пытки потро. Уже находясь в пыточной камере, с руками, привязанными к столу (палач стоял рядом), он начал говорить. Фактически англичанин согласился с тем, что справедливость и сочувствие Святой палаты помогли ему вернуться в истинную веру и стать хорошим христианином. Он заявил, что только после того, как инквизиция бросила его тюрьму, он увидел свет и вернулся в лоно святой Матери-Церкви!

Уэар умолял о прощении. Он согласился, что не сказал всей правды, ибо сам дьявол смущал его.

Инквизиторы решили не пытать его. Вместо этого англичанина приговорили к галерам, где ему предстояло сделаться рабом (подобное часто приравнивалось к смертному приговору).

Уэару удалось бежать, 1 мая 1591 г. его сожгли символически (в изображении) [330]330
  Там же, 84–85.


[Закрыть].

Реакция Уэара на угрозу пытками не была редкостью. Перед лицом почти невыносимой физической боли, которую могла вызвать инквизиция, многие люди придумывали свои показания. Сталкиваясь с удивительным совпадением, что арестованные под пытками внезапно начинают каяться и выдавать других [331]331
  Там же, 87.


[Закрыть], инквизиторы не сделали вывода, что их жертвы, будучи терроризированными и находясь в беспомощном положении, давали бесполезные или вводящие в заблуждение показания. Наоборот, их рассматривали как людей, которые до сего времени скрывали правду. Это оказалось до некоторой степени гибкой концепцией, имеющей необыкновенную связь с предпочтениями следователя (с тем, что он хотел услышать).

Поэтому догма пытки была простой и неопровержимой. Инквизиторы-то знали, какой должна оказаться правда. Вот и продолжали допрос, пока она не всплывала наружу.

Поэтому, хотя расследователи часто сталкивались с тем, что пытки приводили ровно к противоположному эффекту по сравнению с поставленной целью (получалась ложь, а не правда), это игнорировалось. Уже значительно позднее, в 1774 г., при финальном практическом расследовании («режименто») португальской инквизиции будет признано: «Пытка была самым жестоким способом расследования преступлений, совершенно чуждым благочестивым и милосердным чувствам, а также настроениям Матери-Церкви. Это самый надежный способ наказать слабых и невиновных и спасти закоренелых преступников, добившись только лжи и от одних, и от других» [332]332
  Там же, 84-110.


[Закрыть].

Вплоть до момента, когда приняли этот документ, обвинялись в ереси все, кто указывал на недостатки или порочность пыток. Так в 1605 г. в Португалии приор Франсиско Родригеш обвинил Алехандро де Арбинжоса в том, что тот счел почти всех схваченных инквизицией в Лиссабоне невиновными: «Из 150 заключенных только пять не были христианами». Арбинжос сам превратился в заключенного инквизиторского трибунала. Считалось общеизвестным, что под пытками он сознался в ереси.

Пытали даже совсем юных девушек. Арбинжос рассказывал, что в тюрьме он находился рядом с пыточной камерой, представляя «ту жестокость, с которой проводили пытки, получали признательные показания, слыша крики тех, кого подвергали истязаниям, непристойные издевательства со стороны священников и инквизиторов над своими жертвами».

Те, кого подвергали пыткам, выдавали первого, кто приходил им в голову. Как утверждал Арбинжос, «только для того, чтобы прекратили пытки, чтобы людей снова не начали пытать».

Одна из заключенных спрашивала другую, кто такой Мухаммед. Это делалось только для того, чтобы она покаялась, будто верит в него, поскольку слышала, что это – стандартное обвинение, выдвигаемое палачами [333]333
  Нечто, совершенно очевидное в делах морисков в конце XVI и начале XVII вв. См. пример относительно Валенсии в 1578-79 гг. в AHN, Libro 936, folios 182r-184r.


[Закрыть].

Откровения такого рода, разумеется, далеко не приветствовались. Но приора Родригеша в действительности злило во взглядах Арбинжоса нечто другое. Когда Родригеш сказал Арбинжосу, что священник Франсишку Перейра рассказывал ему (можно догадаться, с совершенно серьезным видом), какие незыблемые моральные устои, справедливость, легитимность и милосердие определяют процесс пытки, Арбинжос просто ответил: «И это – священник!» Он желал дискредитировать инквизитора, подчеркнув, с какой страстью и ненавистью члены Святой палаты вели расследования [334]334
  Rego (ред.), 1971,90.


[Закрыть].

Лишь очень немногие могли позволить себе признать физиологические побуждения, которыми руководствовались палачи, причиняя боль другим в своих стремлениях распространить мир. Такие реалии не соответствовали грандиозному милосердному проекту, которым занимались империи Португалии и Испании. Они были слишком близки к нарушению всех правил благопристойности.

Реальные эффекты ведения расследований инквизиторами очевидны на примере многих судов. В Картахене (Колумбия) в 1635 г. Антонио Родригеса Феррерина подвергли пытке потро: «Натянули веревку, а после того, как обмотали ее, сделав один оборот вокруг его ноги, он потерял сознание, покрылся холодным потом и более не сказал ничего. Даже после того, как веревку затянули еще сильнее, он не жаловался и не отвечал ни слова. Пытку пришлось приостановить» [335]335
  IAN/TT, Inquisicao de Lisboa, Livro 223, folios 99r-v.


[Закрыть]. В 1639 г. в Лиме (Перу) Хуан де Асеведо, рыдая, пришел к инквизиторам во время суда над Мануэлем Батистой Пересом. Он заявил, что «у него не хватило мужества или сил, чтобы выдержать пытки, поэтому он наговорил много лжи в пыточной камере… И если бы его вернули в пыточную камеру снова, он наговорил бы еще больше лжи из-за своей слабости и отчаяния» [336]336
  Там же, folio 99v.


[Закрыть].

Дела жертв, подобных Асеведо и Феррерину, показывают: действия инквизиторов выходили далеко за пределы сферы духовности в царство коллективного страха. Действительно, «показания», полученные инквизиторами у обвиняемых под пытками, были совершенно лишены достоверности. Но для властей это имело гораздо меньшее значение, чем развитие атмосферы страха.

Даже во второй половине XVII века, когда значительно сократилось применение пыток инквизицией, общественность еще полностью не приняла это. К тому времени, как мы увидим далее, уже удалось успешно насадить атмосферу террора.

Страх, разумеется, является прекрасным инструментом для консолидации власти в усиливающемся авторитарном государстве. Его же, при успешном и правильном внедрении, всегда можно возбудить во имя борьбы добра со злом против тех, кто представляет экономическую или политическую угрозу.

Как обнаружит инквизиция, изобрести врагов оказалось легко. Но выяснилось, что невозможно решить проблемы, возникающие позднее. Люди, преданные церкви, становились ее врагами после пребывания в застенках инквизиции. Об этом свидетельствуют показания Изабеллы Лопес, сделанные в 1594 г. после того, как она побывала в тюремных камерах инквизиции: «Мы с мужем ни в чем не виновны, – сказала она священнику Мануэлю Луису. – Мы никогда не были евреями, но под пытками и угрозой смерти мы признались в этом… Некоторые люди вошли в эти камеры христианами, а вышли оттуда евреями. И все это происходило из-за лжи и пыток, которым инквизиторы подвергали их» [337]337
  AHN, Inquisicion, Libro 1020, folio 514r.


[Закрыть].

Инквизиция достигла эффекта, прямо противоположного своим намерениям. Вместо возвращения вероотступников в лоно церкви она превратила лояльных католиков в отступников. И если что-нибудь было способно сделать из обычных подданных государства мятежников, так это легализованный процесс инквизиторских расследований. Ибо здесь мы сталкиваемся с системой правосудия, в которой правда – жалкая третьесортная вещь для в сравнении с предубеждениями и властью.

Впервые этот легализованный процесс ввел арагонский инквизитор Николас де Эмерик в XIV веке. В своем руководстве для инквизиторов Эмерик отмечал: предпочтение следует отдавать тем судьям инквизиции, «которые не обязаны соблюдать юридический порядок. Поэтому упущение законной формальности не превращает процедуру расследований в незаконную» [338]338
  Там же, Legajo 1647, Expediente 13, folios 134r-v.


[Закрыть]. Иными словами, весь процесс следствия зависел от прихоти инквизитора.

Руководство продолжало в том же духе. Показания убежденных еретиков принимались только тогда, когда они обвиняли кого-то еще, но не в том случае, если давались показания в чью-то пользу. Ведь «если еретик свидетельствовал в пользу обвиняемых, то возникали основания полагать: он поступает так из-за ненависти к Церкви… Но эта презумпция исчезает, когда тот же самый еретик дает показания против обвиняемого» [339]339
  IAN/TT, Inquisicao d'Evora, Livro 91, folios 197r-199r.


[Закрыть].

Показания родственников, слуг, детей и супругов принимали только в том случае, если они обличали обвиняемого, но не при свидетельстве в чью-либо пользу [340]340
  Eymeric (1972), 15.


[Закрыть]. Общее отношение к заключенному выражено в краткой форме Эмериком, когда он излагал свою точку зрения на смерть в пыточной камере – один из видов ненавистного колдовства, рассчитанного на расстройство инквизитора. «Даже пытка не является надежным способом добиться правды… Существуют и такие, кто с помощью колдовства не чувствуют боли и готов скорее умереть, чем покаяться» [341]341
  Там же, 23–24.


[Закрыть].

Правда, это потрясающее руководство было до некоторой степени модифицировано в «Инструкциях», выпущенных в 1484 г. Томасом Торквемадой. В качестве практического кодекса для испанской инквизиции, они оставались ключевыми при введении соответствующих законов [342]342
  Там же, 25.


[Закрыть]. С самого начала заключенным инквизиции фактически ничего не сообщали ни относительно обвинений, выдвинутых против них, ни о тех, кто обвинял их. Наоборот, на первом слушании дела обвиняемого спрашивали о том, кем были его родители, дедушки и бабушки, а затем о том, имелись ли у них какие-нибудь личные враги, которые могли оговорить их с преступными намерениями.

Это было особенно мучительной частью суда. Отчаявшись, обвиняемые, опасающиеся показаний против них, без остановки называли целые списки имен людей, которые, как утверждалось, были их «заклятыми врагами». Многие из названных людей, возможно, вообще оказывались не врагами, а членами семьи, друзьями и знакомыми. И по доносу заключенных они оказывались в том же положении, что и сами жертвы.

Например, Луис Фернандес Суарес на своем суде в Картахене в 1637 г. обвинил десять человек в том, что они были его личными врагами. Но свидетели, которые выступили вскоре после этого, заявили: до ареста Фернандес Суарес был деловым партнером многих из них [343]343
  Там же, 63.


[Закрыть].

Луис Гомес Баррето, арестованный в то же самое время, заявил, что имел несколько врагов. С одним из них у него в 1627 г. возникли разногласия относительно отправки рабов в Панаму, а с другим были проблемы по возвращению долга [344]344
  Sabatini (1928) 140-42; см. IT.


[Закрыть]. Позднее в пыточной камере заключенные, скрученные веревками на потро, выкрикивали, что тот или иной человек был врагом их дяди или отчима [345]345
  AHN, Inquisicion, Legajo 1620, Expediente 11, folios 54r-56r, 72r, 74r.


[Закрыть]; что еще кто-то должен им огромную сумму денег и надеется увидеть их полный крах. Такую атмосферу подозрительности разжигала анонимность обвинителей.

Как мы уже видели, арагонцы считали новую юридическую практику чрезмерно жестокой. Особенно их беспокоило то, что они не знали свидетелей (см. главу 1). И действительно, даже в конце 1521 г. арагонцы продолжали требовать публикации имен свидетелей, хотя подобные требования было принято игнорировать [346]346
  Там же, Legajo 1620, Expediente 18, folios 33r-33v.


[Закрыть].

Историк Хуан де Мариана так сформулировал это в своей истории Испании, написанной в 1592 г.: «С самого начала инквизиция оказалась слишком обременительной для испанцев. Больше всего их поражало то, что детям приходилось расплачиваться за грехи родителей, что обвиняемые не знали (им не сообщали) имена тех, кто обвинял их, а у доносчика не было очной ставки с обвиняемым. Имена свидетелей никогда не публиковались. Все это противоречило тому, что раньше было общепринятой практикой в других судах» [347]347
  Там же, Legajo 1620, Expediente 15, folios 105r-v.


[Закрыть].

И вновь поражает то, что в самом начале эксцессы инквизиции не казались нормальными и приемлемыми по стандартам того времени. Юридическую практику новой организации расследований первоначально рассматривали в качестве общего нарушения обычного законного судопроизводства. Но Мариана и другие защитники инквизиции доказывали: общество должно меняться в зависимости от вызовов, предъявляемых временем [348]348
  Pinta Llorente (1961), 72.


[Закрыть].

Как только люди поверили в то, что со всех сторон окружены врагами, они молча и неохотно согласились с применением чрезвычайных методов допросов.

Безусловно, анонимность свидетелей предоставляла полную свободу для распространения зависти и мести. Она предполагала, что инквизиция не должна нести ответственности за нарушение судопроизводства в своих действиях.

Нет ничего удивительного в том, что принцип секретности ревностно охранялся. Тех, кто нарушал его, жестоко наказывали. В марте 1563 г. Грегорио Ардиду приговорили к галерам, где он должен был оставаться рабом в течение шести лет, а также к 100 ударам плетью за нарушение секретности инквизиции. Кристобаль де Арнедо получил 200 ударов плетью и был отправлен на галеры на восемь лет за такое же преступление [349]349
  Mariana (1751), т. VIII, 506.


[Закрыть].

Но в то же время официальные служители инквизиции могли действовать с предельным лицемерием, сообщая имена свидетелей, когда готовился арест определенной персоны, если сообщение оказывалось выгодным для них [350]350
  Там же, т. VIII, 507.


[Закрыть]. Они были крайне заинтересованы в том, чтобы людей мучила совесть. Инквизиторы испытывали своих жертв и были готовы подвергать их мучениям, чтобы вызвать «правильную» реакцию. Однако эти правила не определяли их собственную нравственную сторону жизни.

Самое пагубное воздействие этого кодекса секретности на общество, как отмечает Мариана, заключалось в культивировании настороженности и разобщения [351]351
  AHN, Inquisicion, Legajo 2022, Expediente 2, folio 3r.


[Закрыть]. Практика расследований насаждала и поддерживала атмосферу общей подозрительности в обществе и выдумывание историй ради того, чтобы избежать пыток.

Во время первого слушания дела помимо вопроса заключенному, есть ли у него враги, его также спрашивали: знает ли он или подозревает ли, почему его вызвали в трибунал? Не совершил ли он нечто такое, что противоречило догматам церкви? Если обвиняемый отвечал, что не имеет ни малейшего представления о причине вызова, его отправляли в камеру, чтобы он как следует подумал над этим.

Затем начинался этап игры в кошки-мышки. Инквизиторы старались любыми средствами добиться той правды, какой, по их убеждениям, она должна оказаться. Обвиняемые пытались покаяться по возможности в меньшем количестве прегрешений (если и были виновны). Либо они во всеуслышание заявляли о своей невиновности.

После окончания начального периода судопроизводства в Испании, когда дела рассматривались вместе, этот этап зачастую длился в течение многих лет. Один из заключенных в Перу, Мануэль Энрикес, провел в тюрьмах Лимы двадцать девять лет. И лишь затем он был сожжен на костре в 1664 г. [352]352
  См. Дидье (Dedieu (1989), 142-43).


[Закрыть]Обвиняемые гнили в камерах, их вызывали на допросы по прихоти мучителей, которые заявляли: у инквизиции есть «доказательства, полученные из надежных источников» о том, что арестант скрывает правду.

Если секретность судопроизводства гарантировала взаимное недоверие и несправедливость, то адвокаты, выбранные для защиты заключенного, едва ли оказывались лучше. После первых пятидесяти лет существования трибунала в Испании, когда обвиняемые могли приглашать своих адвокатов [353]353
  Фернандо де Рохас, автор «Лa Селестины», происходивший из конверсос, действовал в качестве адвоката в судебных делах инквизиции. См. работу Камена (Kamen (1997), 194).


[Закрыть], защитника стали выбирать по распоряжению инквизиторов из назначенного ими самими перечня.

Эти штучно отобранные адвокаты должны были предлагать своим клиентам только признание вины или покаяние. Об иных предложениях не заходило и речи. Единственная обязанность адвоката заключалась в том, чтобы отказаться от того, кого считали «пертинас» – закоренелым еретиком, который отказывался от покаяния. Кроме того, он должен был убедить христианина сказать правду. Предполагалось, что заключенные станут оплачивать услуги адвоката из своего собственного кармана, если они не оказывались слишком бедными, чтобы позволить себе это [354]354
  Gracia Boix (1982), 201-02. Инструкции Торквемады (1484 г.) доводили до сведения, что сумма платежей зависела от финансового положения. (IT: folios 6r-v).


[Закрыть].

Отдавая должное адвокатам, следует отметить: их советы были лучшим вариантом для обвиняемых. Тех, кто признавался полностью и проявлял искреннее покаяние, называя всех своих «сообщников» в знак искренности, возвращали в лоно церкви. Они обязаны были носить санбенито в виде публичного знака своего унижения, их имущество, как правило, подлежало конфискации инквизицией, а имена их потомков постоянно предавались общественному позору. Но, по меньшей мере, им не приходилось опасаться, что они будут «освобождены» – иными словами, переданы на расправу светским властям [355]355
  Mariana (1751), т. VIII, 506-07.


[Закрыть].

Так как инквизиторские тюрьмы имели все карты против арестантов, они могли стать беспокойным местом. Хотя условия содержания заключенных были разными, и в некоторых местах арестованным разрешали днем ходить по улицам или даже отбывать свой срок дома [356]356
  Хотя в конце XVI и в XVII вв. количество «освобождений» сократилось, это не находило широкого признания. Многие заключенные верили в то, что их сожгут, вплоть до самого дня проведения аутодафе. Ведь только в этот день они узнавали о вынесенном им приговоре. Об этом ясно свидетельствует Делон в своем рассказе (1815 г.) о вынесенном ему приговоре в Гоа в конце XVII века (Kamen (1997), 201-02).


[Закрыть], часто эти тюрьмы оказывались значительно более суровыми. Даже в конце 1770-х гг. в Португалии и Гоа самоубийства стали весьма серьезной проблемой. В практических кодексах, принятых в этих местах, имелись особые главы, посвященные тем, кто покончил жизнь самоубийством в тюрьме [357]357
  Rego (1983) 117–118; Rego (1971) 126–127; португальское дело было связано обычно со «смертью» в тюрьме, но в тексте подчеркивается, что во многих случаях это было самоубийство.


[Закрыть]. Известный иезуитский проповедник из Бразилии Антониу Виейра говорил об инквизиторских камерах в середине XVII века в мрачных тонах: «Обычно в камерах находилось четыре или пять человек, иногда больше… Каждому выдавали на восемь дней один кувшин воды (если вода кончалась раньше установленного срока, то заключенные должны были сохранять терпение) и подстилку, а также емкость для испражнений, которую чистили тоже один раз в восемь дней… В камерах, как правило, было много крыс, а вонь стояла такая, что выйти оттуда живым оказывалось настоящим счастьем для заключенных» [358]358
  Приводится в работе Сузы (Souza (1987), 327). Эти данные не вытекают непосредственно из утверждения Ли (Lea (1906-07), т. II, 509), что тюрьмы инквизиции были лучше обычных гражданских тюрем.


[Закрыть].

Часто обстановка в камерах раскалялась от негодования. Однажды ночью в 1631 г. Жоржи Ребелло, заключенный в Лиссабоне, получил выговор от надзирателя за то, что слишком скандалил с товарищами по камере. Ребелло отвечал ему, что «арестованные – значительно более достойные люди, чем надзиратели».

А когда тюремщик сказал ему, чтобы он заткнулся, если не хочет получить кляп, Жоржи Ребелло схватил нож и начал им бешено размахивать, приговаривая, что клянется Святым Причастием: любому сукину сыну, который захочет войти в камеру, придется сначала расправиться с ним, если не хочет, чтобы его убили.

Тюремщик отправился за подмогой, но когда он с охранниками ворвался в камеру, стараясь вырвать нож у Ребелло, тот впился зубами в руку одного из тюремщиков, навсегда оставив на нем отметины [359]359
  AHN, Inquisicion, Legajo 1647, Expediente 11, no. 4.


[Закрыть].

При чтении записей судов инквизиции становится понятно: страх среди заключенных вызывала безжалостная несправедливость системы, притом – в значительно большей степени, чем сожжение на костре. (Костер был скорее высшей мерой, чем характерной особенностью судов). Арестованных не только уничтожали экономически, физически и психологически, но и заставляли их субсидировать собственное унижение. Уильям Коллинз из Оксфорда должен был заплатить собственному конвоиру, который в 1572 г. доставил его в качестве заключенного инквизиции в город Мехико. Там его осудили как протестанта и приговорили к десяти годам галер [360]360
  IAN/TT, Inquisicao de Lisboa, Livro 218, folios 27r-28r.


[Закрыть]. Между прочим, не инквизиция, а те, кого приговорили к наказанию плетью, должны были оплатить работу человека, который наносил им удары [361]361
  Jimenez Rueda (ред.), 1945, 317.


[Закрыть].